1001 сайт в одном портале: я и мои друзья, журналисты, отвечаем за каждое своё слово.

Новости.
Важные. Очень важные.
И - разные!

Виктор Брюханов. Фото из открытых источников
Виктор Брюханов. Фото из открытых источников

Диалог с Виктором Брюхановым: «Мы все вместе шли к этой аварии…»

14/09/2019

Андрей КАРАУЛОВ. Виктор Петрович, что же произошло в тот день на четвертом блоке? Когда вы узнали, что взорвался реактор? Как все это было?

Виктор БРЮХАНОВ. Наверное, нет нужды говорить... что этот день перевернул всю мою жизнь... говорить трудно, особенно здесь, в «зоне». 25 апреля, накануне, я был в Киеве, разговаривал с первым секретарем обкома партии, просил помощи. Как будто бы договорились мы, я приехал домой, меня встретили дочь и зять, вечером позвонил на станцию, все в порядке, блок готовился к плановой остановке. Тогда я уехал на дачу, машину поставил во дворе, и где-то в половине второго ночи – звонок. Я поднимаю трубку – звонит начальник термического цеха. «Виктор Петрович, не звонили вам?» – «Нет, а что такое?» – «Какая-то страшная авария на четвертом блоке». Я говорю: «Нет, мне не звонили». Сам попытался дозвониться телефонистке, начальнику смены – не получилось, быстро оделся и выбежал на улицу. Рядом была остановка нашего дежурного автобуса, и время такое – он еще развозил людей. Сел на этот автобус и приказал гнать на станцию, на четвертый блок. Подъезжаем – вижу: верхнее строение (каркас, панели) полностью отсутствует, оно снесено. И – небольшое зарево. Я понял, что случилось что-то очень опасное. Взрывом полностью снесло верхнюю часть блока, это – 12-15 метров. Пришел к себе в кабинет, опять пытался позвонить – не получилось, побежал на блок, там был заместитель главного инженера Дятлов, спросил, в чем же дело. Все пожимают плечами, разводят руками –  непонятно, что произошло. Я развернулся, опять в кабинет, даю команду телефонистке: всеобщий сбор. (По этому сигналу собирается все руководство станции.) Уже начали по- являться руководители цехов и служб. Я прошу: коротко пробежать по станции, собрать информацию и доложить, мне надо звонить в Киев. Все разбежались, через какое-то время собрались, говорят: произошел какой-то взрыв, а что – неизвестно, ничего нельзя понять. Я тут же позвонил начальнику главка, все рассказал как есть, говорю, что причины не выяснены, персонал пытается дать воду на охлаждение реактора. (В то время нам казалось: самое страшное, что может быть с реактором, это то, что он останется без воды. Поэтому в любом случае нужно было обеспечить охлаждение активной зоны реактора.) Ну вот... Потом позвонил первому секретарю обкома партии, все доложил, затем – министру энергетики. Конечно, началось столпотворение. В то же время меня больше всего поразило, что не могли найти главного инженера. Он появился только под утро, часа в четыре. Может быть, спал, привычка была такая – отключать телефон. Со мной связался начальник главка, у него в кабинете, судя по разговору, был министр – начали думать, как быть. Они мне дают советы, я говорю – мы все это уже делали. А что произошло, до сих пор неизвестно. В этот момент была дана команда вывести весь персонал. Мы остановили третий блок; первый и второй продолжали работать.

А. К. А радиацию мерили?

В. Б. Мерили, конечно. Это была первая обязанность. Начальник цеха дозиметрии получил команду произвести замеры. Оказалось 1000 мл/рентген в час.

А. К. Насколько же это превышает норму?

В. Б. Нормально – 0,8 мл/рентгена. А тысяча, я прикинул, это 3,6 рентгена в час. Как оказалось впоследствии, у наших дозиметристов просто прибор такой, где шкала была всего до тысячи. И на тысяче ее зашкаливало. А там, конечно, было больше. Утром мы с начальником штаба гражданской обороны Соловьевым замерили уже по «периметрам» – в отдельных местах были «прострелы» до 50 рентген в час. А в одном месте – 200 рентген. Буквально сразу, когда я вошел в кабинет, появились исполняющий обязанности первого секретаря горкома партии (в Припяти) и председатель исполкома. Я говорю: нужно готовить город к эвакуации. Секретарь райисполкома возразил: «Ты что думаешь, ведь это паника будет!» «Какая бы ни была паника, говорю, — вы готовьтесь». Они ушли, потом он мне позвонил: жди, скоро приедет руководство из области. Руководство появилось где-то половине одиннадцатого утра – второй секретарь обкома партии. Чуть раньше появился заведующий промышленным отделом. «Что делать? – спрашиваю. «Нужно готовить информацию». Я говорю – хорошо. Секретарь парткома набросал, там были указаны уровни радиации – 1000 мл/рентген на блоке и в городе – от 2 до 4 мл/рентген. Я тут же подписал. И вот эта бумага впоследствии оказалась криминальной.

А. К. Почему?

В. Б. Суд посчитал, что я, используя служебное положение, специально занизил уровень радиации и тем самым ввел в заблуждение руководство области. За это я получил 10 лет по статье 165 УК УССР – использование положения в личных целях.

А. К. Но вы объясняли суду, что вы тут ни при чем? Что информацию о 1000 мл/рентгенах вам дал начальник дозиметрического цеха?

В. Б. Я говорил, но суд меня не слушал. Вы знаете... мы хоть и признаем, что должна соблюдаться презумпция невиновности, но в суде все происходит наоборот, суд исходит как раз из презумпции виновности, так мне теперь кажется…

А. К. Мы об этом сейчас поговорим, а пока вернемся на станцию. Что было потом?

В. Б. В двенадцатом часу дня секретарь обкома собрал совещание в Припяти секретарей партийных организаций. Сказал: выезжает правительственная комиссия, пока не паникуйте, ничего предпринимать не будем. А еще утром, когда я всем сообщал, я созвонился с начальником стройки и попросил его прекратить все работы на строительстве пятого блока. Он так любил смешками отделываться: «Что, там что-нибудь серьезное?» Я говорю: «Очень серьезное. Выводите всех людей». Как оказалось впоследствии, он этого не сделал, и основная масса людей, которая переоблучилась и погибла, были именно строители.

А. К. Он получил срок?

В. Б. Нет, конечно. Он Герой Социалистического Труда и депутат Верховного Совета Украины. Суд его не коснулся. А потом приехала правительственная комиссия, военные, мы облетели четвертый блок на вертолете, и только тут все поняли, что реактор полностью вышел из строя.

А. К. Я боюсь даже представить себе ваше состояние, когда вы узнали, что реактор именно взорвался.

В. Б. Да, это.. трудно вспоминать. Ну вот. Комиссия начала работу, меня они не вызывали. Практически я занимался только эвакуацией своего персонала. Больше всего меня поразило, что на следующий день или в тот же, не помню, наш министр вышел от Щербины, председателя комиссии, вызвал меня, начальника стройки, проектировщиков и говорит: «Составляйте график восстановления четвертого блока». Я не поверил: «Как четвертого блока?» – «Составляйте, и все.» Проектировщики и зам.главного инженера что-то набросали, я сижу безучастный… зачем заниматься чепухой? Приехали Рыжков и Лигачев, всех собрали в райкоме, и министр сразу докладывает: «Уважаемые товарищи, члены Политбюро, Николай Иванович, Егор Кузьмич, мы составили график восстановления четвертого блока, к осенне-зимнему сезону он будет работать!» Они слушают, одобряют. «И будет работать пятый, даем слово». Понимаете, сейчас все говорят – гласность, никто ничего не боится, а в то время была привычка все скрывать или показывать в  радужных тонах. Показали и на этот раз. Это был позор. В той обстановке нужно было говорить все как есть. Или они не понимали, или делали вид, что не понимают, – я не знаю.

А. К. Что же произошло с реактором, Виктор Петрович? Что там случилось? Насколько я знаю, во всех наших книжках и учебниках написано, что реактор ни при каких обстоятельствах взорваться не может.

В. Б. Да. Это было не только в учебниках, но и во всей нашей документации. Везде писали: самое страшное, что может случиться с реактором, это когда он остается без воды; расплавляется топливо, получается «козел», как говорят у нас, – это долгие восстановительные работы. Конструкторы реактора, генеральный руководитель в проектной документации предусматривали гипотетическую, то есть максимально возможную, аварию: разрыв трубопровода диаметром 400 мм. Считали, что другая авария исключена. А то, что реактор может взорваться, – этого, я думаю, они и сами не знали.

А. К. Кто был научным руководителем проекта?

В. Б. Считается, что «отец» этого типа реакторов – Доллежаль, а руководителем Института Курчатова, когда он разрабатывался, был академик Александров. Это их детище. И я, и персонал никогда не думали, что реактор может взорваться. Даже ночью, когда произошла авария, мы эту мысль не допускали. Решили, что взорвался барабан-сепаратор – это огромный сосуд диаметром больше метра. Потом подумали, что взорвался еще какой-то сосуд. Но чтобы сам реактор – этого никто не мыслил. Уже в тюрьме я узнал: в Государственном комитете по техническому надзору есть заключение «независимой» группы инженеров о том, что в самой конструкции этого типа реакторов имеются 32 ошибки. 32 случая нарушений правил ядерной безопасности. Может быть, не все они ведут к аварии, но... реактор-то взорвался! Наш персонал сделал одно нарушение, допустим. За это нам дали по десятке. А за 32 ошибки — ничего! Вы посмотрите этот документ, попросите его у Штейнберга от моего имени, там все хорошо написано...

А. К. Почему же произошел взрыв, Виктор Петрович?

В. Б. До конца, я думаю, это так и останется тайной. Обычно заключенным дают читать материалы следствия, – вот когда я листал все сорок семь томов дела, для меня кое-что прояснилось. Вся основная «наука» была из Москвы; взрыв исследовали те же самые конструкторы и проектировщики, которые делали этот реактор. Мне теперь кажется, что они были просто заинтересованы в одностороннем расследовании причин аварии. А потом правительственная комиссия сообщила, что виноват, мол, персонал, он допустил оплошность – снизил запасы реактивности на реакторе ниже установленных пределов. Необходимый защитный запас – 15 стержней. Есть такое понятие – 15 стержней. А когда распечатали диаграмму, по распечатке оказалось: запас стержней на реакторе был 8 – 10. Вот это нам и предъявили как самое главное обвинение.

А. К. А кто эти стержни вынимал?

В. Б. Оператор.

А. К. А с какой целью?

В. Б. Когда разгружаешь реактор, работающий с полной нагрузкой, происходит как бы его отравление. В этом случае идет снижение реакции. Есть специальные защитные стержни. Они поддерживают необходимый уровень электронного потока, а следовательно тепловую и электрическую мощность. Позже персонал в своих объяснительных записках писал, что они не видели такого запаса реактивности – 8 –10 стержней. Может быть, они говорят неправду, может быть, просто не смотрели — не знаю. Вот из-за низкого запаса и, добавлю, серьезных ошибок в конструкции реактора произошел взрыв. Нам инкриминировали самое главное – упустили запас стержней. В Уголовном кодексе нет статьи, связанной с эксплуатацией атомных станций. А когда нас судили, статью нужно было подобрать во что бы то ни стало: виновные наказаны, нас судили, причины устранены, мировое общественное мнение может быть спокойно. Видите, опять передерг: статьи нет, но ее нужно найти. Конечно, можно тут же эту статью специально ввести. Однако посчитали, что это неправильно и нескромно – 220-я статья (нарушение правил безопасности). Но нарушение правил безопасности – это когда я лично их нарушаю. Я всюду говорил: да, я виноват как руководитель, виноват за свой персонал, допустивший снижение запаса реактивности ниже 15 стержней. Но не я же непосредственный виновник. Поэтому суд подумал, посоветовался, видно, с Москвой, и меня посадили по другой статье, самой, по-моему, неподходящей – использование положения в личных целях…

А. К. Насколько я знаю, многие из тех, кто непосредственно отвечал за Чернобыль, после аварии получили ордена и повышение по службе – Копчинский, Марин.

В. Б. Это было потом, когда я уже сидел. Все-таки я не могу понять: как можно награждать тех, кто хоть в какой-то мере причастен к этой аварии? Марин и Копчинский – это работники ЦК КПСС, заведующий сектором и заместитель заведующего отделом. Они вели всю атомную энергетику в стране. Копчинский, если я не путаю, получил орден Трудового Красного Знамени, Марин – орден Октябрьской Революции; сейчас они работают в Совете Министров СССР, также занимаются атомной энергетикой – в ЦК произошла реорганизация, и их перевели в Совет Министров…

А. К. За решеткой, значит, оказались вы, главный инженер…

В. Б. Я, главный инженер, заместитель главного инженера, начальник  смены, начальник цеха и инспектор технадзора.

А. К. А тот оператор, который вынимал стержни?

В. Б. Он погиб. Недавно погиб и главный инженер. В лагере он сошел с ума и умер. Еще на следствии, как мне потом стало известно, он дважды пытался линзами от очков вскрыть себе вены.

А. К. Вы общались с ним на суде?

В. Б. Нет. Не разрешено. На суде нельзя ни с кем общаться.

А. К. Виктор Петрович, вот сейчас, анализируя уже задним числом события тех дней, скажите: в ликвидации последствий аварии были допущены большие ошибки, как вы считаете?

В. Б. Во-первых, виноват я. Как директор. Но вот смотрите: ошибка была хотя бы в том, что погибло столько пожарных. А их руководитель, Телятников, стал Героем Советского Союза. Недавно, я видел по телевизору, его благодарила Маргарет Тэтчер. А пожарные, если говорить честно... Ничего они не тушили.

А. К. Как?

В. Б. В этом легко убедиться, взяв в руки тома следствия и прочитав показания самих пожарных. Они погибли.. как бы это помягче сказать, людей-то уже нет... по их большой любознательности, скажу так. И я уверен, по очень большой вине их руководителя — Телятникова. Он погнал их на крышу четвертого блока, не выяснив, какая обстановка, не спросив разрешения: дал приказ – и все, неизвестно зачем. А на крыше они сапогами сбрасывали вниз, на обломки реактора, куски раскаленного графита и смотрели на руины — что там произошло. Наверное, если бы руководитель был разумный человек, он бы прежде всего запросил, какая обстановка, можно ли туда посылать людей и с какой целью; судя по показаниям самих пожарных, там не было какого-то опасного пожара. Я же говорю: они сапогами сбрасывали куски графита. А как только я приехал, Телятников сразу мне доложил, что все хорошо, все в порядке…

А. К. Вы рассказывали это на суде?

В. Б. Нет. Суд и так все знал. Дальше: мне кажется, правительственная комиссия, Щербина и Велихов приняли неверное решение забрасывать реактор мешками со свинцом и песком. Резон в этом был. Забрасывая реактор мешками с песком и свинцом, они хотели снять дополнительное тепло. Но, когда их кидали с вертолета, поднялось целое облако пыли. Она разносилась по округе, и радиационная обстановка резко ухудшилась.

А. К. Вы говорили Велихову, что так нельзя?

В. Б. Меня уже никто не слушал. Я был не у дел. Меня заочно сняли с работы, потом, 13 августа, вызвали в Прокуратуру, и домой я уже не вернулся. А до этого, 3 июня, на заседании Политбюро меня исключили из партии.

А. К. Вас из партии исключали на Политбюро?

В. Б. Накануне мне позвонил начальник главка, сказал, что нужно срочно выезжать в Москву, билет заказан. Я начал собираться, заехал в обком, попрощался со вторым секретарем. Мы поцеловались – я сразу понял, что меня ждет что-то серьезное. Всегда были натянутые отношения, а тут по-человечески… так хорошо простились. Вечером прилетел в Москву. А на следующий день, в 11 часов, заседание Политбюро. В Кремле, там, где оно обычно и заседает. Вел Михаил Сергеевич. Сначала докладывал Щербина, потом подняли меня, я коротко все объяснил, были один или два вопроса. Горбачев спросил, знаю ли я о последствиях аварии на станции в штате Пенсильвания, это США. Я. ответил, что знаю...

А. К. Как Горбачев себя вел?

В. Б. Да нормально вел, чем выше уровень аппарата, тем более культурно все происходит. Если взять горком или райком, там страшно что делается, на тебя орут, можно инфаркт получить, люди часто болеют после таких совещаний. Обком партии – уже полегче, хотя приятного тоже мало. А в Кремле все было спокойно. Нормальный разговор. После меня выступал заместитель министра, кто-то еще, еще.. Позже сочувствующие мне люди сказали, что я вел себя правильно. Заседание шло с 11 дня до 7 вечера. Объявляют решение: Брюханова исключить из партии, министру  – строгий выговор без занесения в карточку, заместителю министра – строгий выговор и снять с работы... ну и т.д.

А. К. Вы не пробовали сказать, что это решение вам кажется поспешным?

В. Б. В то время на таком уровне было как-то не принято говорить подобные вещи.

А. К. Вы большую дозу получили, как вы думаете?

В. Б. По предварительным данным, где-то около 60 рентген.

А. К. Виктор Петрович, я забыл спросить вот о чем. Как известно, 1 Мая в Киеве была трагическая «праздничная» демонстрация. Щербицкий стоял на трибуне и все время поглядывал  на часы. Как я понимаю, руководители Украины уже имели точную информацию об уровне радиации. Так это или не так?

В. Б. Они знали все как есть. Уже 26-го вечером и 27-го работали военные, они ездили по округе, мерили радиацию, у министра Израэля уже имелась карта всей зоны с точным указанием уровня загрязнений Припяти, Киева…

А. К. Значит, та бумага, которую подписали вы, вообще никакой роли не сыграла…

В. Б. Конечно. Нужно было найти статью, поэтому ее и вытащили на свет.

А. К. Как в те дни вели себя ваши подчиненные? Вас не предавали?

В. Б. Сначала все было хорошо. Первое время мне казалось, что сохранились обычные отношения. А потом уже, когда я читал следственные показания… вот тут мне стало грустно. Я вдруг увидел, кто есть кто. Самый серьезный удар нанес секретарь парткома. Вот от кого я этого не ожидал. Он просто испугался за собственную шкуру, я думаю. Но лучше мы не будем об этом говорить.

А. К. После Чернобыля в газетах писали, что вы лично докладывали Брежневу, что четвертый блок можно пускать досрочно.

В. Б. Ну посудите сами… есть же кому докладывать. Я – не та фигура. Есть первый секретарь обкома партии, министр энергетики Украины, союзный министр – и так далее.

А. К. Четвертый блок действительно сдавали раньше срока? У вас были ощущения, что он не готов к эксплуатации?

В. Б. Ни один блок на Чернобыльской АЭС раньше срока не сдавался. А четвертый блок был сдан… лучше всех остальных. На нем было сделано все.

А. К. Вот это да… В таком случае скажите: в какой мере у нас безопасны другие атомные станции, как вы считаете?

В. Б. После Чернобыля на других станциях, где стоит такой же реактор, как у нас – Ленинградской, Курской, Смоленской – были проведены серьезные технические мероприятия. Теперь минимальный запас стержней – 30-35. Может быть, сделано что-то еще, но это мне неизвестно, я уже был за решеткой. По-моему, Чернобыль не повторится. Другое дело, что нужно навести порядок в работе самих атомных станций. Скажем, избавить их от выпуска товаров народного потребления…

А. К. А это еще что такое?

В. Б. Вы же знаете, есть мнение, что все промышленные предприятия должны выпускать товары народного потребления.

А. К. И атомная станция в том числе?

В. Б. Атомная станция – это промышленное предприятие. И у директора АЭС все время болит голова: ну скажите, пожалуйста, какие товары мы можем выпускать? Слава Богу, я еще ничего не успел наладить, но меня за это без конца полоскали на всех уровнях. Или другой пример. В марте – решение бюро обкома партии: Брюханову поручается построить два сенохранилища по 400 тонн каждое. Ну скажите хоть вы мне, почему директор АЭС должен строить зернохранилища? Для этого же нужно иметь какие-то чертежи, строительные материалы, рабочую силу, наконец. У нас и в помине нет ничего, но это никого не интересует. Главное – принять решение. А ты – иди и выполняй. Не выполнишь, влепят наказание по партийной линии. Если хотите, выгонят с работы. Вот все и дрожали…

А. К. Вы долго работали в этой системе? Как до Чернобыля складывалась ваша жизнь?

В. Б. После окончания Ташкентского политехнического института я был назначен на Лангренскую ГЭС, проработал там пять лет, потом списался с Донбассом, хотелось поработать с новой техникой, пришел на ГЭС старшим мастером по эксплуатации, затем – заместитель начальника цеха, начальник, заместитель главного инженера, и в 1970-м мне предложили быть директором будущей Чернобыльской АЭС. И вот с 1970-го, с первого колышка, я там…

А. К. Вот тогда, в мае, вы понимали, что именно вас во всем и обвинят? Что пройдет месяц, другой – и вы окажетесь за решеткой?

В. Б. Я понимал, что какое-то наказание я понесу, конечно. Я – руководитель, следовательно, должен отвечать за свой персонал. Но я никогда не думал, что мне… дадут 10 лет.

А. К. Приговор был для вас полной неожиданностью?

В. Б. Полной.

А. К. Вы пытались как-то бороться, писать?..

В. Б. Сидишь в камере один, дают только «Правду» или «Радянску Украину»… Куда можно писать в той обстановке?.. Месяц или два я вообще сидел один, хотя это и не положено. Но против тюрьмы МВД следственный изолятор КГБ – это рай, там хоть человеческие отношения…

А. К. Тюрьма МВД – это уже после приговора?

В. Б. Да. После киевской тюрьмы – этап, «столыпинский» вагон, клетка на колесах. Харьковская тюрьма, потом опять вагон, ворошиловградская тюрьма – и в таком же вагоне сюда, в колонию. Вот так ехали две недели. Все эти этапы и тюрьмы – вот это самое страшное. Там ты не человек.

А. К. Но здесь, в колонии, вас уважают, я разговаривал с зэками, говорят, «зазря сидит», они быстро во всем разобрались…

В. Б. Да, как будто нормально… Вот Рыжков после Чернобыля сказал: «Мы все вместе шли к этой аварии», и я с ним согласен на сто процентов. Но вы поймите меня, все-таки я – директор Чернобыля, мне трудно об этом говорить. Одна наша газета написала, что Брюханову нужно было повесить на грудь табличку и водить из города в город, чтобы все видели… Так когда-то хотели сделать с Гитлером.

А. К. Кстати, Виктор Петрович, о Чернобыле очень много написано – и о самой аварии, и о причинах. Какие из статей, на ваш взгляд, серьезные?

В. Б. Честно написал Головков в «Огоньке», но вот после того, как я прочитал… что меня на веревке надо водить, я стараюсь их не читать… А то, что было опубликовано сразу после аварии… На Украине есть такой писатель, кажется, его фамилия Яворивский. Он сразу же, за месяц или два, написал роман о взрыве на Чернобыльской АЭС. Там мы все фигурируем под вымышленными именами, и есть такой эпизод: в момент аварии директор станции находится с женщиной в лесу, под елочкой… Даже наш персонал возмутился. Пригласили его: как вы можете так писать, вы же не знаете этого человека… Он говорил, что это у него… художественное произведение, прообразы, так сказать. Сейчас он – народный депутат СССР. А книга, как я понимаю, популярна в народе…

А. К. А пьеса Губарева «Саркофаг»?

В. Б. Я не читал. Я стараюсь не читать… знаете, я понял, что многие журналисты, писатели, особенно те, кто не обладает большим талантом – им надо заработать. У них, наверное, семьи, я их понимаю. Но уж если писать, так не врать, по крайней мере. В Чернобыле был героизм, были настоящие подвиги, но как-то так получилось, что о них забыли. Все было сделано наоборот. Спешили… очень. На станции каждый блок имеет определенный запас водорода. Если бы он взорвался, были бы колоссальные разрушения, новые жертвы. И вот один человек – Леличенко, запомните эту фамилию… Леличенко, заместитель начальника электроцеха, он вошел в здание, где был водород, вытеснил его, заменил азотом, отключил резервные запасы водорода… В условиях той сумасшедшей радиации это была тяжелая и длительная операция. Он погиб. На глазах у всех человек совершил героический поступок. Но награды нет, даже посмертно…

А. К. После того, что произошло, у вас есть желание никогда больше не возвращаться на АЭС, бежать от этой атомной энергетики куда подальше?

В. Б. Если удастся уговорить жену, я обязательно вернусь на АЭС, и, по правде говоря, хотел бы в Чернобыль.

А. К. Честное слово?

В. Б. Да.

А. К. А чем вы занимаетесь здесь, в колонии?

В. Б. Слесарь в котельной. Работа почти по специальности… так сказать…

 

Ворошиловградская область, 1 декабря 1989 года

Еще по теме: Главный враг человечества... человек? Крупнейшие катастрофы

Реплика Андрея Караулова: Кто взорвал Чернобыль?

Читайте также

«Штора», «Кактус» и «Бахча»: завершены испытания БМП-3

19/10/2019

Мод Россия/via Globallookpress.com

Закончились испытания БМП-3, боевой бронированной гусеничной плавающей машины.

Центр Хруничева взлетит на 200 метров

19/10/2019

Фото: соцсети

Одобрен проект строительства Национального космического центра.

Иностранные граждане в России – «за» иностранных граждан в России

19/10/2019

twitter.com

В России увеличится список иностранных граждан, которых будут иметь право регистрировать другие иностранные граждане.

Житель Башкирии совершил покушение на жизнь инспектора Минприроды

19/10/2019

фото: соцсети

По обстоятельствам было возбуждено уголовное дело.

Как изменится жизнь россиян перед наступлением зимы

19/10/2019

Pixabay.com

В ноябре вступят в силу поправки в законодательстве РФ.

Пожар в Ярославле: что известно

19/10/2019

фото: МЧС РФ по Ярославской области

В результате пожара погибли семь человек, пятеро из них были детьми.

Подписаться на эксклюзив

Подпишитесь на нашу рассылку и вы всегда будете в курсе событий еще до того, как это станет известно в СМИ

Подписаться

Реклама на портале:

Тел.: +7 (903) 260-80-31

Email: karaulovlife.sales@gmail.com