Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть четвертая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть четвертая)

Глава седьмая

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

– Вибрирующий человек, Горбачев! – продолжал Петраков, глотая рыжики. – У себя на Ставрополье что он сделал для страны… вы… вы не знаете?

– Ничем не отмечен, – мрачно сказал Чуприянов.

– Вот смотрите, – оживился Николай Яковлевич, аккуратно подцепив на вилку моченое яблоко, – Сталин построил страну под ВПК. Не ВПК под страну, не наоборот, хочу заметить… если бы! если бы, дорогой мой Иван Михайлович! Кругом враги. Проклятое ленинское учение: социализм окружен врагами. Армия и еще раз армия! Крестьяне, их хлеб, их коровники, их трактора так же важны, как танки, согласны со мной? Что было в воздухе 22 июня 41-го?

– Катастрофа… что!

– Нет, Иван Михайлович! Нет, дорогой мой директор! 22 июня господин Геринг потерял в воздухе четыреста своих «соколов». Чуприянов поднял голову:

– Как? Как четыреста?

– В воздушных боях. Прежде всего – Западный округ. Какой подъем был, да? Вы… вы согласны со мной?! Личная преданность общему делу.

– Первый раз слышу, ей-богу… четыреста! – бормотал Чуприянов.

– Четыреста… – Больше такого не было. За всю войну. Только – в первый день. Но именно потому, что все силы страны Сталин бросил на оборонку, у нас не оказалось нормальных тракторов или грузовых машин. Зато были «катюши» и Т-34. А первый пуск ракеты Королёв произвел с подводной лодки. Потом Макеев подрос, Виктор Петрович, – мы с ним очень дружили… А тут вдруг – 88-й, здрасьте вам, как говорится! Кооперация.

– Развал? Предтеча?

– Развал. И 88-й, Иван Михайлович, теперь-то ясно, был так же страшен для страны, как 41-й. Чуприянов насупился:

– Директора, значит, виноваты?

– А кто же, Иван Михайлович? – легко, с улыбкой, откликнулся Петраков.

– Кто же… еще?! В окне промелькнула крылатая тень. Почему там, где уха, тут же появляются вороны? Они что, рыбу едят, что ли? Похоже, едят. Все едят, по клюву видно!

– Я когда узнал про кооперативы… про эти… – мрачно сказал Чуприянов, опять потянувшись за «клюковкой». – Все думал, провокация какая…

– Луна для волков – уже солнце! – поддержал его Петраков. – Кому пальцы отгрызут, кому голову!

Как все-таки интересно с ним, с этим академиком! Если человеку очень интересно с другим человеком, это настоящий отдых.

Петраков поднял рюмку с «клюковкой»:

– Госкомстат подсчитал: неудовлетворенный спрос на промышленные товары оценивается в Советском Союзе в 32 миллиарда рублей. А в сфере услуг, которые предоставляет государство, еще 15 миллиардов. И Рыжков (а у него вся голова была забита цифрами) ставит задачу: с помощью разветвленной сети кооперации… – разветвленной, Иван Михайлович, прошу заметить! – сократить эти самые миллиарды в рекордно короткие сроки.

Кто-то из помощников ему тут же подсунул цитату из Ленина – кооперация, мол, «сплошь да рядом совпадает с социализмом»… ну или что-то там… в этом духе!

Они опять выпили. Ах, что за рыжики у Ивана Михайловича… Эти мерзавцы сами в рот прыгают, как у Гоголя прыгали галушки – в огромную пасть пана Пацюка…

– Говорят, что Луначарский, если злился, – сказал Чуприянов, грубо, по-крестьянски, вытирая ладонью рот, – всегда кричал: «Дайте мне полчаса, и я найду вам такую цитату из Владимира Ильича, что оправдаю все на свете!»

Николай Яковлевич засмеялся:

– Ленин у них – как футбольный мяч, вы… вы понимаете меня? Те, кто был рядом, как Троцкий, как Сталин, играли «в Ленина», как в мяч: то в те ворота погнали, то в эти… Вокруг лидера (и это, кстати, особенность России) всегда находятся люди, для которых он – как футбольный мяч. Рыжков – верный ленинец. Для него цитата из Ленина важнее здравого смысла. Он и в гробу будет ленинцем.

– На хрена?.. – не понимал Чуприянов. – Все эти ленины, сука, только жить мешают…

– Сроднился. Рыжкову невдомек, что Владимир Ильич, ни черта не смысливший в экономике, в кооперативах, да и в нэпе, просто запутался. Кооперативы тогда были другие, прямо скажем. А у Николая Ивановича?

– А у Николая Ивановича кооператив – как еще один цех. Прямо на заводе. Не отходя от кассы. – Так в этом и смысл! Кооператив – частный, а ресурсы, чтоб он поднялся, в подарок. От государства!

Чуприянов насторожился. Даже рюмку от себя отодвинул.

– А вот это я не прочухал.

– В подарок! – подтвердил Петраков. – Любые ресурсы?

– Хоть нефть, хоть золото.

– Вот правда: не знал…

– Еще лучше – алюминий, который ценится, не мне вам говорить, больше чем золото…

Петраков внимательно наблюдал за Чуприяновым. Он был уверен, что этому директору от него что-то нужно, что там, в Москве, у Ивана Михайловича есть какие-то вопросы или проблемы, которые он не может решить. И Петраков пригодится ему как «толкач». Кто же поверит, черт возьми, что этот роскошный стол действительно накрыт от чистого сердца.

Как все-таки с ним интересно, с этим академиком… Если человеку интересно с другим человеком, это уже не беседа, это – настоящий отдых!

– Второй вопрос: кто их возглавил?

– Кооперативы? Жены и дети директоров заводов.

– Вот! – удовлетворенно произнес Петраков. – А еще – родственники секретарей обкомов и облисполкомов. Плюс – ближайшая родня сотрудников КГБ на местах, палачей с золотым сердцем, верных учеников Феликса Эдмундовича, которого Берия, между прочим, считал душевнобольным человеком.

– Они всегда – самые шустрые… – мрачно заметил Чуприянов.

– Живут по принципу: что в этой ситуации (у них любая ситуация – это ситуация) для меня самое выгодное? Чуприянов схватил «клюковку», грубо плеснул ее в рюмки и вдруг громко сказал:

– А вот Катюха моя смирно дома сидела. У окошка томилась, женихов ждала… потому как все мы здесь недотепы…

Он злился, это же видно. Его короткие, тонкие губы кривились, а на сердце налетал гневный холодок.

– Такой стол приготовить! – Николай Яковлевич повернулся к Катюше. – Спасибо, милая!

– Рыбу неси, – мрачно приказал Чуприянов.

– Рано, па… Я ж только минута, как куль сунула…

От печи шел жар. Ковров на полу не было, это не по-сибирски, но вокруг стола были разбросаны холсты из домотканого льна. На косящатых окошках, умело раскрашенных узорным морозцем, болтались белые занавески. Стены в избе сосновые, гладкие, но кое-где повылезала смола.

Только сейчас Николай Яковлевич заметил, что в красном углу, под сводами, незаметно, будто спрятавшись, горит лампада. А над лампадой – темный, в трещинках, лик Христа. Древнего-древнего письма, кажется – суздальского… Чуприянов перехватил его взгляд:

– Катюха балуется, – объяснил он. – Верует…

– Это замечательно, – сказал Петраков. Выпили молча, без тоста. Если разговор – серьезный, то зачем они нужны, эти тосты, трата времени, только и всего, а отвлекаться так не хочется!

– А вот мой приятель в Нижнем, – продолжал Петраков, – директор крупного машзавода, выдвинул на кооператив, Иван Михайлович, родную жену. Учителя словесности. На «волну» поставил, так сказать…

– А велика «волна-то»? – спросил, усмехаясь, Чуприянов. Он мрачно копался вилкой в своей тарелке и почти ничего не ел.

– Газовые установки.

– А она в них чего-то смыслит?

– Нет, но они – оба – смыслят в деньгах.

Петраков немного увлекся. Забыл, что в гостях, вот и увлекся. Он всегда, в любой аудитории – это привычка – говорил только то, что думал. И никто его за это особенно не корил, даже парторг их института, хотя парторг – вреднейший тип, из бывших «особистов».

На самом деле русские люди очень любят, когда им режут – в глаза – правду-матку. Россия до того сложная страна и столько она всего перевидала, что правды здесь никто не боится. (Если только начальники, в основном – среднего звена.) Больше всех, наверное, правды в России боится Госкомстат: он же отвечает перед Кремлем за все цифры сразу…

Чуприянов вдруг резко вскочил, отбросив стул ногой:

– Частник лучше, чем я? А это, бл…, не кремлевский бред?! Он дурак, ваш Рыжков? Или негодяй?!

Стул отлетел к печке, но Катюша тут же его подхватила и молча поставила обратно.

– Дурак, – согласился Петраков. – А каждый дурак – чутьчуть негодяй, я не спорю. Жизнь не так проста, как она кажется, Иван Михайлович, она еще проще, но логика Рыжкова – а я говорил с ним на эти темы – примерно такая: если петух объявил зарю, значит, куры тут же завалят всех яйцами…

– Нет, подождите! – завелся Чуприянов. – Выходит, я пропустил самое главное: все ресурсы – в подарок? Золото? Рубины? Изумруды?!

– Конечно, конечно, – подтвердил Петраков. – Не стесняйся, частник! Бери все, что у нас есть. Разумеется, бесплатно. Любые богатства. Любые… Иван Михайлович!

– Бл…

– Ведь как считалось? Кооператив создает новые рабочие места. Вот же какое было у них объяснение. Ну и итог… этого объяснения. Раньше в казну шли доходы. А сейчас пойдут только налоги. Михаил Сергеевич – как недоизверженный вулкан; на него, черт возьми, вдруг накатил рыночный мистицизм. «Живой уголок» (кооперативы!) среди старых советских железок. Но Рыжкову говорят: теперь, Николай Иванович, у нас появятся новые кадры.

– Кто говорит? – рявкнул Чуприянов.

– «Свои», кто ж еще? – удивился Николай Яковлевич. – Рашников, Магнитка, Лисин в Липецке… они ж, как белки, взметнулись! Новое время пришло. Время болтовни и идиотов. Национальный доход 12-й пятилетки, Иван Михайлович, 11,6% – я по памяти говорю… Промышленность подросла еще на 13,3%: Рыжков все-таки был неплохим организатором. Ну и – добавим – объем капитального строительства рванул сразу на треть. Ничего цифры? Всегда бы так, верно? Но Горбачева (под влиянием Раисы Максимовны, конечно) сейчас страстно тянет к либералам. Ему хочется найти что-то новое. Но Горбачев – не образован. Застрял в своей партии. Поэтому он… Дон Кихот наш… лезет вперед. Даешь рай на землю немедленно! Тут-то они и подскочили к Горбачеву: Аганбегян, Лёня Абалкин, ставший первым заместителем Рыжкова, Коля Шмелев со своими… рассказами в «Огоньке», он же еще и писатель… – записные московские трепачи. А Михаил Сергеевич все время чего-то хочет: то «ускорение», то «перестройка», то…

– …ускорение перестройки!

– Вот Рыжков и сломался, – подвел черту Петраков. – Заболтали его, одним словом…

Чуприянов взял стопку и закинул «клюковку» в рот. Даже Петракову не предложил – так разозлился. Комбинат у него стратегический, с гособоронзаказом, поэтому реформы его пока не коснулись. Магнитка – тоже оборонка, естественно, но гендиректор Рашников, как царевич Гвидон в сказочной бочке, поднапрягся, распрямил плечи и грабанул Магнитогорский металлургический комбинат в свои сильные собственные руки. Кто-то же должен быть в России миллиардером! Кто, если не он, Рашников – легендарный директор?

Вошла Катюша, принесла горячую, с дымком, картошечку, густо посыпанную какой-то травкой.

– Я на закуску картошку всегда подаю, – объяснил Чуприянов. – Чтоб не забывать, значит, кто мы такие и откуда!

Петраков подумал, что Катюша, наверное, стояла в кухне за дверью, поджидала, когда отец придет в себя и можно будет войти. Доставалось ей, видно, под горячую руку, директора-то эти как заведутся – кого угодно сожрут заживо, да хоть бы и родную дочь…

– Выпьем, Иван Михайлович? – предложил Петраков. – Озаримся, так сказать?! – Ну а что нам еще остается?.. – вяло откликнулся Чуприянов.

Он вернулся за стол.

– Приходит тут один ко мне. Либерал, наверное. Из Москвы прислали. Эффективный менеджер. Мы ведь под государством пока, но Гайдар – уже торопится, комбинат с прибылью, вот он и подсылает к нам… эффективных менеджеров. Первый вопрос у него… знаете, какой?

– Какой? – улыбался Петраков.

– А что у вас можно продать? В руках анкету держит. Это по-старому – анкета. У них – «резюме». Спрашиваю: скажи, соотечественник, если директор прикажет тебе поменять в светильнике лампочку. Ты в «резюме» как об этом напишешь?

Петраков поднял рюмку:

– «Единолично управлял успешным обновлением и развертыванием новой системы освещения окружающей среды с нулевым перерасходом средств и нулевым числом инцидентов в сфере безопасности»!

– Во-во, – кивнул Иван Михайлович, и они со смехом чокнулись.

– И пирожки попробуйте, – попросила Катюша.

– С удовольствием, милая, – разулыбался Петраков, – не хочу огорчать вас отказом!

– Ты тоже, па! Чуприянов укоризненно посмотрел на дочь.

– Уху волоки, – приказал он.

Катюша бросилась во двор.

Какие еще пироги… от них быстро живот развернет, а он у Чуприянова и так будто футбольный мяч!

– Может, помочь? – встрепенулся Петраков. – С ухой-то?

– Справится, – отмахнулся Иван Михайлович. – Деревенская, чай!..

Если со стороны, то Николай Яковлевич был похож, конечно, на учителя средней школы: он все время поправлял очки, сползавшие на нос, и растерянно, как школьник, озирался по сторонам. Господь наградил его многими недостатками, но прежде всего – обжорством. Одной только «клюковки» Петраков мог выпить целую бочку. Он плохо следил за собой. На самом деле совсем не следил, да и одевался он – всегда – на скорую руку: дешевая клетчатая рубашка с мятым воротником (на нем, как удавка, висел галстук), костюм из серии «прощай, молодость!» и ботинки, как кувалды. Они все немножко странные, эти ученые, как бы не от мира сего, ученые (и еще – писатели) всегда очень плохо одеты…

Люди пьют «клюковку» и говорят об экономике – это ли не извращение?

– Все-таки я не п-понимаю, – завелся Чуприянов, сильно уже опьяневший. – Это что ж: в Москве, в са-а-амой Москве… – говорил он, кого-то передразнивая, – не нашлось, выходит, ни одного человека, кто вогнал бы ему ума в задние ворота?

– Рыжкову, Иван Михайлович? – уточнил Петраков. – А я так скажу: был бы жив Косыгин, он бы, конечно, отправил Рыжкова обратно на «Уралмаш». Косыгин ведь часто приглашал к себе Академию наук. Советовался, боялся ошибиться. Семь раз отмерит и только потом – отрежет. Жесткий был мужик… ой какой жесткий… С Брежневым, помню, поссорился прямо на наших глазах.

– А правда, люди брешут, что из-за футбола сцепились?

– Из-за хоккея. Вы когда-нибудь видели, как ссорятся заики?

– Кто-о?..

– Заики. Как они орут друг на друга? Это было примерно то же самое. В Политбюро – три главных болельщика. Брежнев, Гречко и Подгорный. Все они – за ЦСКА. А тут вдруг, прямо на заседании, они поспорили у кого лучше бросок: у Фирсова или Харламова?

Заложив руки за голову, Чуприянов мечтательно откинулся на спинку стула.

– Фирсов, конечно! Щелчок!

– И так они заспорили, – усмехался Николай Яковлевич, – что у них до мата дошло. Вот только за грудки не хватали друг друга! Ну и Косыгин не выдержал, конечно! Мы, говорит, обсуждаем здесь вопросы государственной важности. А вы чушь несете! Сказал, сложил бумаги и ушел. Теперь смотрите… – Петраков подцепил на вилку моченое яблоко, но с вилки есть его неудобно, а тарелка – уже полна. Яблоко с кулак, если не больше. И переливается под люстрой, как на солнце… – Петраков замешкался, потом взял яблоко в руки и вцепился в него зубами. – Я ж вот… говорю: Рыжков мыслил только цифрами. В 85-м война в Афганистане стоила Советскому Союзу 2,6 миллиарда рублей. По году!

– Это… – наморщил лоб Иван Михайлович…

– 7,2 миллиона рублей в день, – подсказал Петраков. – В 87-м – уже 7,2 миллиарда. Это 14,7 миллиона в день. И Рыжков резко выступает против Афганистана. Я сидел рядом с ним, когда он… – он, а не Горбачев! – заявил Кармалю, что Советский Союз начинает вывод войск. Рядом с Рыжковым, плечо в плечо, сидел, как помню, Александр Николаевич Яковлев. Хоть бы он слово сказал в поддержку Рыжкова! А ведь сейчас – либерал…

Иван Михайлович опять потянулся за «клюковкой».

– Сука, – выругался он. – Все они суки…

– Рыжков как думал? – продолжал Николай Яковлевич. – Мясо со спекулянтов уже содрано, ведь ОБХСС работал неплохо. Где он тогда найдет в СССР частников? На кооперативы. Настоящих рыночников? Рыжков неплохо разбирался в организации производства. В советской системе ценностей организацию производства часто путали с экономикой, – вы… вы согласны со мной? Помните, съезд народных депутатов, и провинциальный стряпчий Собчак, юрист-консультант по бракоразводным процессам, на трибуне? У микрофонов? В своем знаменитом клетчатом пиджаке? Кооператив «АНТ». Восемь списанных танков, специально «застрявших» в грузовом порту Новороссийска?

– Не помню… – пробурчал Чуприянов, не поднимая головы.

Петраков долго и безуспешно пытался подцепить на вилку кусочек картошки и два рыжика сразу, но у него то рыжик спрыгивал, то картошка ломалась. Чуприянов хотел было протянуть ему столовую ложку, но Петраков вдруг крякнул и с наслаждением отправил картошку и рыжики в рот: у него получилось.

Николай Яковлевич плющился от блаженства – рыжики летели в него один за другим, Катюша не успевала менять тарелки, а в погребе их, наверное, была целая бочка…

– «АНТ», Иван Михайлович, тайно откидывал старые танки в третьи страны, прежде всего – в Африку. Во главе «АНТа» – отставной полковник КГБ из Шестого сектора… Ряшенцев, по-моему, но я могу перепутать фамилию…

Через год этот Ряшенцев загнется в Лос-Анджелесе от непонятного яда. На руках моего дорогого друга, профессора медицины Володи Зельмана.

– Траванули, выходит?

– Кто-то приехал из Москвы. Они встретились и поужинали. Все – нет больше Ряшенцева.

– «Клюковки», Николай Як-о-о-влевич?

– Пожалуйста, пожалуйста. Всегда готов!

Катюша притащила ведро с ухой и хозяйничала на кухне. С позавчерашнего дня у нее в холодильнике оставался полусъеденный пирог с крольчатиной. Катюша так раздухарилась сейчас, что достала пирог, аккуратно порезала его на большие, по рту, куски и незаметно поставила на край стола.

– Рыжики – не закуска, а заедка, – объяснил Чуприянов.

– Пьем!

Прозвучало как приказ.

– Потом умер Саша Каверзнев. В Боткинской больнице, в Москве, у бабы Нади Полтораниной, жены Миши Полторанина.

– Кто такой? – Журналист. Он был в Кабуле по заданию Андропова. Шла информация, что в гробах, «груз-200», генералы переправляют наркотики.

– Убили?

– Убили, конечно. Потом был Щекочихин. Дело «Гранд» и «Трех китов». Под крышей КГБ, Заостровцева, некто Зуев завозил в Россию итальянскую мебель. Воровским образом.

– Большие деньги?

– Гигантские.

– Восемь списанных танков – тоже гигантские.

– Это другое, Иван Михайлович! Это – контора. Комитет наглядно продемонстрировал: кооператоры грабят страну. Но кто слушал тогда КГБ и Крючкова, хотя их труд, конечно, не пропал даром.

– Послушайте, – Чуприянов нервно мял лоб руками, – Китай при Дэн Сяопине только через кооперативы и вылез из задницы.

– Швейные машинки, – кивнул Петраков, – это так. Раскидали их по деревням и быстро получили товар. Но без права гнать этот товар за рубеж. И там, за рубежом, оставлять всю валютную выручку. Офшоры-то при Рыжкове появились! Я ж говорю: с появлением кооперативов, частником, по сути, становится теперь сам завод. У того же Рашникова, у того же Лисина, Иван Михайлович, тут же появились собственные фирмы-филиалы. По всему миру. У Рашникова – аж в Анголе! Вот и вся разница с Китаем. При Дэн Сяопине кооперативы создавали конкуренцию исключительно в собственной стране. А Рыжков подмахнул аж двадцать актов, отменяющих монополию государства на внешнеэкономическую деятельность. За неделю!.. Рыжков принимает те решения, которые почти полностью уничтожили нашу главную промышленность… – Петраков сам налил себе «клюковку», потому что Чуприянов сидел перед ним, как вкопанный.

– И единую, – продолжал он, – финансовую систему страны. Вслед за кооперативами тут же появились первые частные банки. К концу 88-го нефтепродукты и хлопок, цемент и рыба, металл и древесина, минеральные удобрения Ольшанского и кожа… то есть все, Иван Михайлович, что Совмин и Госплан выделяли для насыщения Советского Союза, все…

– …прет теперь за рубеж.

– Эшелонами! Январь 89-го… – какая скорость, да? – записка Власова, Шенина и Бакланова. Я ее помню почти наизусть: «Обеспеченность сырьем, материалами в автомобильной и легкой промышленности Советского Союза составляет не более 25%. Строителям на жилье и объекты соцкультбыта приходится лишь 30% ресурсов. Многие предприятия, по словам министров, тт. Паничева, Пугина и других, вот-вот встанут…»

Так где же ресурсы? Куда вдруг делись?

– Через кооперативы ушли за рубеж…

– И обрушился, разом, весь внутренний рынок страны. Оказывается, самый эффективный способ заработать – это сейчас обналичка. Не реальный сектор, а обналичка. И что делает Совмин? Рыжков? Докладываю, дорогой мой директор: из закромов Родины – опять закрома! – Рыжков быстренько выделяет…

– Золото?..

– …А потом и платину на закупку продовольствия.

– Бл…

– В Канаде и в Австралии. Наши собственные продукты (мясо, рыба, хлеб) повсеместно оформляются сейчас как «забугорные».

– Как? – сдавленно ахнул Чуприянов.

На него было больно смотреть.

– Очень просто, – развел руками Николай Яковлевич. – С потрясающим нахальством. Наши суда загружаются в Таллине и Риге, огибают Европу и приходят, дорогой Иван Михайлович, в город «каштанов и куплетистов», в нашу любимую Одессу, где русская пшеничка – по документам – уже импортная.

– Канадская, – промычал Чуприянов, тяжело обхватив руками голову.

– И цена соответствующая, Иван Михайлович. 120–140 долларов за тонну.

– Бл…!

– Цена на хлеб поднялась в восемь раз.

– Я помню, помню…

– Рыжков обескуражен, у Рыжкова инфаркт, Горбачев молчит.

– Вибрирует?

– Да нет, доигрался. Просто молчит. А чиновники понимают: в Советском Союзе можно снова бесстрашно насрать на свой народ, заработать на этом, и никому… уже… ничего не будет… Фитилек свалился в растопленный воск, и огарок погас.

– А челнок скушали? – спросил вдруг Иван Михайлович, все так же не поднимая головы.

– Челнок? – удивился Петраков. – Ну, пирог… в смысле.

– А он с чем?..

– С крольчатиной, кажется, да, Катюха?

Она не ответила, не успела, а Петраков вдруг сказал:

– Рыжков будто готовился, Иван Михайлович, к ослепительной сегодняшней приватизации. К появлению Гайдара. Тихо-тихо предприятия Советского Союза освобождаются от всех важнейших обязательств перед государством. Я подсчитал, – горячился Петраков и его тихий обычно голос становился сейчас все громче и громче, – за первые четыре недели кооперативы регистрируются на 740 заводах Советского Союза, включая «Уралмаш», «Ижорсталь» и другие гиганты, а «Уралмаш», как мы помним, родина Рыжкова!

Так кто же стоял у него за спиной? Кто его вел? И не боялся ограбить страну? На таком уровне таких ошибок не бывает. Какие силы? Смену Горбачеву готовили? А потом, когда Рыжкова разбил инфаркт, подтащили другого человека – Ельцина? Я прав или не прав? Кто скажет, а? Вот это бы все, дорогой мой Иван Михайлович, мне бы понять!

– Катюха, а рыба где? – вдруг очнулся Чуприянов.

– Принаряди… скатерть… Он так и сидел за столом, не поднимая головы. Катя принесла уху, но Иван Михайлович не шелохнулся: не до ухи сейчас, не до линя и хариуса. Он даже пожалел, что затеял весь этот разговор, хотя поговорить ему очень хотелось.

Глава восьмая

Колокола крепились «коромыслом»: толстые черные веревки, больше похожие на корабельные канаты, свисали аж до самой земли. Со стороны это было уродливо, но ведь монастыри, их старые черно-облезлые стены должны врастать в холмы, в землю; здесь, в русских монастырях, свои собственные древние представления о красоте.

Колокола! Какой звон! А с земли их почти не видно… Отчего же вдруг они проснулись сейчас, эти медные сердца, отчего так заволновались и так закружились?.. Только в храмах Россия остается Россией. За твердыней стен, здесь, в монастырях, настоящая жизнь! Россия – идейная страна, россы – язычники, а язычники по-детски верят в любые сказки. Великий Бахтин не сомневался, что в годы Второй мировой солдаты и офицеры, бросавшиеся в бой «за Родину, за Сталина», в глубине души верили, что их смерть в бою будет как-то особенно встречена на небесах.

Не надо искать святую Русь, она – здесь, на переверстке, вокруг нас, каждого из нас, надо просто жить в ней… – разве не так?

«Открыто являясь тем, кто ищет Его всем сердцем, и скрываясь от тех, кто всем сердцем бежит от Него, Бог регулирует человеческое сознание о Себе. Он дает знаки, видимые для ищущих Его и невидимые для равнодушных к Нему. Тем, кто хочет видеть, Он дает достаточно света; тем, кто видеть не хочет, Он дает тьму…» Колокола в монастырях… они ведь, как дети. И так же плачут, как дети, жалуются и играют сами с собой… В колокола нельзя бить кое-как, звон не получится. Если дергать их язык кое-как, звон будет нестройный, глухой, словно надсада какая на сердце у человека…

Под такой звон люди ни за что не сойдутся. Испугаются скорее, хоть и не набатный колокол: может, случилось что? Поэтому как же без «коромысла»? Без подстраховки? Монахи звонили в колокола только ногами. «Коромысло» – это как стремена, они только чуть-чуть пошире; в таких «стременах» нога прочнее сидит. А главное, петля; если нога выскользнет из веревки, быть беде. Здесь – высоко, очень высоко, не дай Бог свалиться на землю, спину сломаешь в два счета! Это только со стороны так кажется: дурачатся молодые монахи, летают на веревках туда-сюда, туда-сюда!.. Но опытный человек сразу отметит: вручную колокола раскачать невозможно, поработали, потрудились над ними старые мастера, это же не медь – нет, это броня!

Монастырь – это симфония, к которой надо – всегда – найти какие-то слова. Есть поверье: колокольный звон отгоняет от людей чуму и малярию. Бегут они от колоколов, от их величия, эти болезни, как бежал черт от ладана! А у луны по ночам такой свет, будто это дорога к Его Престолу.

Ночь, звезды и лунный свет… – как живая лестница в небо, в величайшую бесконечность, золотая долина среди облаков…

Псковские земли, Псково-Печерский монастырь. Над черными, сквозными воротами теплится неугасимая лампада. Перед красивым благородным ликом. Великое богомолье русской земли…

С годами этот монастырь становился только прочнее и прочнее. По нашествию шведов, так и не сумевших, после кровавой, безжалостной осады схватить монастырь в свои руки, его стены были расширены и укреплены сваями. На всех углах появились бойницы для подошвенного боя. И башенки. Смотрят сейчас широко, во все стороны света, если где какой супостат нарисуется, монастырь тут же затворит ворота и примет бой: здесь – Бог, за Бога в огонь кинуться – подвиг.

Бессмертие, между прочим, надо заслужить…

Чудо! В пещерах Псково-Печерского монастыря, там, где открытое кладбище, нет тления. Смерть здесь – она другая, смерть здесь похожа на жизнь. В этих гробах – четырнадцать тысяч монахов, но гробы не ложатся в землю, а просто ставятся – один на другой.

Упокоенные в самом деле лежат в этих гробах как живые, будто положили их только вчера. Когда в обитель приехал Ельцин, его тут же повели в пещеры. Президент обомлел: гробы стоят в обычных нишах, их можно потрогать рукой. И никаких признаков… запаха, например… распада тканей. Люди мертвы и – не мертвы, они лежат в гробах как живые!

– Это – чудо Божие… – объяснил главе государства его экскурсовод архимандрит Нафанаил.

– Не по-о-нял… – Ельцин широко раскрыл глаза.

– Так уж Господь устроил… – ответил отец Нафанаил. Пещера – как гениальная каменная симфония. Жизнь побеждает смерть уже после жизни!

Улучив момент, Ельцин все-таки нагнулся к отцу Нафанаилу: – Батюшка, вы уж мне-то… как Президенту, понимашь… скажите: чем вы их… мажете?.. Покойников?!

Борис Николаевич был абсолютно уверен, что монахи ежедневно смазывают четырнадцать тысяч гробов таинственными благовониями. Архимандрит Нафанаил остановился. Он смотрел на Ельцина, как на ребенка:

– Скажите, Борис Николаевич, среди вашего окружения есть те, от кого дурно пахнет?

– Конечно, нет… – опешил Ельцин.

– Неужели вы думаете, кто-то может дурно пахнуть в окружении Царя Небесного?..

Ельцин кивнул головой. Ответ понравился. …Послушание бригадира, отца Алексия – звонарь. Архимандрит Гавриил, грозный наместник Псково-Печерского монастыря, давным-давно, еще на Пасху, приказал отцу Алексию подобрать себе двух учеников-послушников. Отец Алексий хоть и страшился отца-наместника, но надеялся вымолить у Бога отсрочку и наставление архимандрита исполнять не спешил. Вот если бы отец Гавриил сам указал на кого-то из монахов… Тут же особые парни нужны, с сердцем. Ну и с руками, конечно, как у кузнеца…

«Чудо – это место, где мир горний соприкасается с нашим миром – дольним… – напоминал Иаков кому-то из своих учеников. – Ты говоришь, что веришь? Так ведь и бесы веруют и трепещут!.. Но знаешь ли ты, неосновательный ты человек, что без дела и вера мертва?..»

Да, со стороны-то это веселье, конечно: летает туда-сюда человек в рясе, как маятник при часах. Одну веревку выпускает, другую хватает… какая же сноровка у отца Алексия и какие руки.

С послушниками, слава Богу, тоже везет! Хорошие ребята, хотя у многих пока слабое произволение. Не понимают, что служение Богу – это и есть служение России, ведь все мы, наша страна, это Его детище…

Каждый день в монастыре возносится молитва за русский народ:

«Великий Боже! Ты, Кто сотворил небо и землю со всяким дыханием, умилосердись над русским народом и дай ему познать, на что Ты его сотворил!

Спаситель мира, Иисусе Христе, Ты отверз очи слепорожденному – открой глаза и нашему русскому народу, дабы он познал волю Твою святую, отрекся от всего дурного и стал народом богобоязненным, разумным, трезвым, трудолюбивым и честным!

Душе Святый, Утешитель, Ты, Кто в пятидесятый день сошел на апостолов, прииди и вселись в нас! Согрей святою ревностию сердца духовных пастырей наших и всего народа, дабы свет Божественного учения разлился по земле Русской, а с ним низошли бы на нее все блага земные и небесные, аминь…»

…Разлетается, разносится над лесом, над холмами непрестанный перезвон. Да это уже и не колокол вовсе, это и правда набат. Граница – рядом, всего в десяти километрах, славно ухоженные (как живые акварели) эстонские земли.

Монастыри в России всегда строились как крепости. От Соловков и Валаама до Черного моря, от сибирских границ до матушки-Москвы.

Супостат всегда шел только к столице. Вот где общая вражья ошибка: голову легче сносить с уже мертвого тела!

Москва всегда жила землями вокруг, Москва хлеб не растит. Патриарха всея Руси Пимена спросили: о чем он, Предстоятель Русской Православной Церкви, мечтает сейчас больше всего?

– Быть сторожем на нижних воротах Псково-Печерской обители… – не задумываясь, ответил Святейший.

А он действительно слетает с небес, этот звон! Небо здесь, на севере, очень тяжелое, как ратное поле после битвы. В России есть люди (и не глупцы, между прочим), которые убеждены: России давно уже нет, была и исчезла… как Атлантида когда-то. А они, эти русские, все «Русь, Русь, Русь…» Лет на сто отстали от Европы и Америки, если не навсегда, и все равно ничего не видят, кроме своих храмов…

В любом споре всегда виноват тот, кто умнее. Зачем спорить, если спорщик – глупец? Но разве не они, наши предки, понуждают нас сегодня к решению тех задач, которые в прошлые века были им не по плечу? А чтобы небо вокруг было теплее, чтоб солнца на небе было больше, монастырь подставляет под солнечные лучи свои купола! Притягивает к себе солнце: с нами Бог, ибо мы с Богом!

Бог нужен нам, но ведь и мы, каждый из нас, нужны Богу!

…Главный праздник Псково-Печерского монастыря – Успение Пресвятой Богородицы. На Успение всегда ярко светит солнце; под дружное пение тропарей монахи идут попарно, чередой и чинно, с любовью раздают прихожанам пряники с оттиснутыми ликами угодников. Колокола в это утро тоже какие-то особенные, праздник-то великий, божественный: переход Пресвятой Богородицы из жизни земной в жизнь вечную…

Когда-то, в старые годы, икону Пресвятой Богородицы представляли – в крестном ходе – всей губернии. Сейчас – другое время, сейчас она только раз в год покидает храм и торжественно проплывает над головами людей. Ивановская площадь не может вместить всех прихожан, но икона проходит так высоко, что лик Богородицы виден отовсюду, из любого уголочка…

Псковские холмы и просторы помнят многих богатырей, честью для себя считавших умереть за Россию. Где-то здесь, совсем рядом, насмерть бился Александр Невский. Эти холмы, эти поля, эти озера, скованные льдом, помнят многих богатырей; это земли русского эпоса, мир поэтических былин и воинских подвигов.

Так ведь и сельцо Михайловское, между прочим, здесь же, совсем рядом, всего в сорока верстах от Печор…

Господь приходит здесь… – коммунистическое начальство, даже люди с большим кровавым опытом, чекисты, остерегались монастыря. Грех рождает грех. Зимой 40-го, сразу после присоединения Эстонии, милиционеры влетели сюда, в монастырский двор, на мотоциклах. И почему-то (привычка у них, что ли?) сразу стали палить в воздух из револьверов.

Три выстрела – и три осечки. Их начальник, рябой парень двухметрового роста, вгоняет в ствол новый патрон.

Выстрел. И опять осечка…

– Напрасно… – прошептал кто-то из монахов. – Пули-то у нас не летят… Милиционеры на мотоциклах смотрелись как гуманоиды… – впрочем, никто тогда не знал таких слов.

Не сговариваясь, они развернулись к воротам. Пули здесь не летят…

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии