Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть четвертая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть четвертая)

Первую часть читайте по ссылке  Часть вторая  Часть третья

Глава сорок шестая

В истории России XX века трижды (только трижды, слава Богу) возникали ситуации, когда первые лица Российского государства находились в абсолютной прострации: император Николай Александрович перед отречением в 1917-м, Иосиф Сталин в июне 1941-го и Борис Ельцин в декабре 1991-го, после Беловежской встречи.

Президент России так часто проигрывал Президенту Советского Союза, что у Ельцина появился комплекс: он всегда преувеличивал опасность.

По ночам, Ельцин спал все хуже и хуже. Впереди – седьмой съезд; депутаты, скорее всего, разгонят правительство. Вот у кого сейчас власть, господа: Верховный Совет! Мало кто понимает, почему-то, что именно Верховный Совет, вотчина Хасбулатова, вчера — друга, сегодня — врага, назначает министров. И — отправляет их, министров, в отставку.

Не спалось, не спалось, не спалось: Президент России лежал на кровати, закинув руки за голову.

Ельцин очень любил свою спальню, кровать, но еще больше он любил «Кинг Коил», свой спальный матрас. Наина — просто умница, нашла ведь где-то: такие матрасы делаются на специальных пружинках. То, что нужно, для его больной спины, здорово поврежденной в Барселоне. Маленький, как игрушка, частный самолет, на котором Ельцин, в тот год — кандидат в Президенты России, прилетел в Испанию «на смотрины», приземлился в Барселоне так жестко, что от удара о землю Ельцин потерял сознание.

Из самолета его вытащили на руках. Положили на носилки. Ельцин был так напуган, что лежал как мертвец. Хорошие «смотрины», — да? Вон он, будущий Президент! Видите? несут..!

Боли с тех пор не оставляли. Лечили его по-всякому, даже — в мараловых ваннах, ужасно вонючих. У Ельцина, видно, проснулась какая-то детская рана. Он ведь был задиристый мальчик. В драке ему однажды перебили нос, так шрам остался на всю жизнь.

Спина, видать, тоже была повреждена и взорвалась — от удара об землю — как вулкан.

Матрас спасал, конечно, он ведь был как перина, мягкая и глубокая.

Боль отступала, Ельцин засыпал, но ночью, если было во сне какое-то беспокойство и он — вертелся как полоумный, боль возвращалась и вот тогда уже — катастрофа.

Он ложился в двенадцать, а где-то в три, иногда — в четыре часа ночи просыпался.

И все! Если заснет под утро, так это хорошо!..

Так было и сегодня ночью. Ельцин проснулся, «прислушался» к спине (вроде не болит), а заснуть не смог: со всех сторон, в голову лезли недодуманные за день мысли, он злился, прогонял их, но голова — уже включилась и… думала, думала, думала… работала, работала, работала…

Когда Ельцин не спал, он всегда включал настольную лампу, с ней ему веселее.

«Ночной фонарь!» – усмехнулся Ельцин. Давно, еще на первом съезде народных депутатов, режиссер Марк Захаров рассказал ему философскую притчу о ночном фонаре. Ельцину даже жутковато стало. А Захаров это еще так, по-актерски, преподнес: вечер, темень непроглядная и вдруг радостно, приветливо загорается фонарь. Все ночные твари летят к фонарю наперегонки — бабочки, жучки разные, мошкара; жужжат, друг на друга налетают, даже дерутся. Всем хочется погреться в его лучах, жаль только ночь коротка…

А вот и солнце! Фонарь погас. Бабочки и жучки — исчезли, а фонарь стоит весь обосран…

Ельцин ворочался с боку на бок. Он ведь не стар; сейчас, в 92-м, ему всего 61; академик Владимир Уткин, создатель «Воеводы», самой страшной ракеты XX века, говорил Ельцину, что генеральный конструктор только к 60-ти, не раньше, действительно становится генеральным конструктором. Когда он видит свое изделие всеохватно, ведь каждая ракета — это десятки тысяч узлов, деталей, агрегатов. Десятки тысяч!

Ельцину — всего 61, а ведь он уже — старик, просто старик…

По ночам, он часто вспоминал Беловежскую Пущу. О том, как все это было; Беловежская Пуща не отпускала Ельцина. Преследовала его как кошмар. Там, где Гайдар, сейчас одни неудачи. И Вискули стоят как видения! Знал бы хоть кто-нибудь, чего они стоили ему, эти Вискули… Разве Беловежская Пуща отличается чем-нибудь от Фороса?

Ельцин страшно боялся Горбачева. Он боялся ехать в эти леса и болота. Советский Союз был разрушен на болоте, это же Белоруссия. Там, в Вискулях, лес. А в километре от него — болото!

Что если Горбачев их всех арестует? В лесу-то, пожалуй, это не так уж трудно сделать. Слетит с неба десант. Ну, и кто его, Ельцина, защитит? Горбачев — слабак, на это сейчас вся надежда, но ведь разница — еще раз! — между Форосом и Вискулями только в том, что Форос придумал Горбачев, а Беловежскую Пущу — Бурбулис.

То есть — он, Борис Ельцин, — вот ведь как!

…Ельцин очень хорошо, до малейших деталей помнил все предбеловежские встречи в Архангельском. И рапорт Бурбулиса. Его план по быстрому, в 24 часа, развалу СССР.

А следом — угрозу отставки. (Впрочем, об отставке Бурбулис больше никогда не заикался.)

В тот день он взял бумаги Бурбулиса с собой, на ночь. План-то не плохой, конечно, но ведь он, Ельцин, тоже слабак. Убить СССР! Гитлер не смог. Американцы, — их «Дропшот», — не смогли. А Бурбулис? И он, Ельцин? Могут?

В принципе, почему нет? Любая диктатура может быть демонтирована только изнутри, — Хрущев «демонтировал» Сталина (и — предложил себя; он-то чем не диктатор?), Брежнев «демонтировал» Хрущева (тоже предложил себя: чем он хуже)… ну а Ельцин (там, на болоте) «демонтирует» Горбачева. С одной только поправкой. Ведь он, Ельцин, лучше, чем Горбачев. Тбилиси, Баку, Вильнюс, Рига могут спать спокойно. Он никогда не введет сюда танки, да их и нет уже, этих республик, ведь по факту все и так уже рассыпалось…

План Бурбулиса, эту тонкую — две странички — папку, Ельцин взял сюда, в Архангельское, чтобы еще раз, уже утром, конечно, на свежую голову, все обдумать и взвесить, но ему опять не спалось (да и как тут уснешь, если Бурбулис отставкой грозит?), и вдруг… вдруг Ельцин — похолодел.

А что если Михаил Сергеевич, будь он проклят, уже получил (украли!) записку Бурбулиса?

И — в газеты ее! Полюбуйтесь, люди добрые, к чему готовится сейчас высокое российское руководство!

Тогда, в 91-ом, шпионов Бакатина в российских структурах было хоть пруд пруди. В секретариате Козырева (аппарат МИДа России – всего сорок человек, а вот поди ж ты!) тут же поймали какого-то чиновника, который ксерокопировал (для КГБ? для Горбачева?) все входящие в МИД документы.

Закинув руки за голову, Ельцин все так же, не шелохнувшись (боялся за спину) лежал на кровати и — вспоминал, вспоминал, вспоминал…

Политика — это такая вещь, где выход есть из любой ситуации. Что такое политика? Говорильня. А сказать, — люди, учитесь у Жириновского! — можно что угодно и все наоборот, был бы язык!

Записка Бурбулиса? В газетах? — Ну и что?.. Бурбулис тут же сделает заявление, что «его» записка на имя Ельцина — это провокация Горбачева. Или — Бакатина. Какая разница?

Поверят? Ельцину верят. Каждому слову!

Это, мол, грубый политический подлог, рассчитанный на «простачков». Или — на новый Форос. От Михаила Сергеевича сейчас можно ждать, что угодно!

Победив на выборах Президента России, Ельцин и его «ближний круг» не сомневались, что смена власти в СССР (Президент России Ельцин вместо Президента СССР Горбачева) произойдет не раньше осени 1992-го. Скорее всего – весной 1993-го: Ельцину надо окрепнуть, собрать свою власть в единый кулак, самое главное — заняться, наконец, экономикой, ибо от экономики регионов, от их проблем Ельцин, с головой ушедший в политическую борьбу с Горбачёвым и Президентским советом, заметно поотстал. А Бурбулис — торопит. Превентивный удар! Горбачев не станет сидеть сложа руки. Его встреча с Шапошниковым — это начало. Какой-то новый план. Такой же кровавый, как Форос, ведь в Москве тогда, в те дни, гибли люди.

Кровавый генсек! Николая II звали когда-то «кровавым». Но уж кто «кровавые» — это наши генсеки, все как один, разве что Черненко никого не убил (просто не успел). Как хорошо, что он, Ельцин, никогда не будет генсеком! — 20 ноября 1991-го года: Ельцин — на даче, бумаги Бурбулиса — у него в кабинете, на столе. Сам Бурбулис уже спит, наверное. Или он тоже не может заснуть?

Его дача — напротив Ельцина, окно в окно. Ельцин отодвинул штору: нет, свет не горит, только дежурный фонарь у входа. А на дворе — собачий холод; снега совсем нет, в Москве, докладывал Коржаков, страшные перебои со светом. В институтах (в Бауманке, например) лекции идут по 25 минут. 6-7 градусов тепла, — как тут высидишь? Свет отключают по 6 раз в день, экономия — 4, 5 часа в сутки!..

Хорошо хоть здесь, в Архангельском, тепло. Или где-нибудь в обед свет тоже отключают?

Очень болит спина. Даже не болит, просто ноет: тягучая, тупая боль. Ходуном ходят кости, то ломит, то крутит, даже матрас не спасает, он что есть, что нет…

Ельцин встал и накинул на плечи банный халат. Открыл потайной бар, «затерянный» среди книжных полок и вытащил початую бутылку коньяка. Потом снял трубку телефона:

– Александр Васильевич, извините, ка-нешно… за беспокойство. Найдите мне… — Ельцин запнулся, — …найдите мне Полторанина, понимашь. Пусть быстро сюда поднимется.

Коржаков спал внизу, на первом этаже дачи. Когда звонил шеф, он взлетал как ванька-встанька:

– Что-то случилось, Борис Николаевич?

– Случилось то, что я хочу видеть Полторанина… – обрезал Ельцин и кинул трубку.

Феномен Коржакова заключался в том, что по ночам он был для Ельцина как лекарство.

…Ночь стояла стеной, с неба до земли. Сильно морозило. Ветер выл будто зверь, рамы на даче старые, шатаются. Ельцин плохо помянул Коржакова (застрочил — про себя — матерной скороговоркой): Коржаков мог бы и заменить. Ждать, что ли, когда упадут?!

Бывший главный редактор «Московской правды», а ныне, с Ельциным, вице-премьер правительства России, Михаил Никифорович Полторанин жил здесь же, в Архангельском.

Самые идиотские решения приходили к Ельцину именно ночью. Он словно терялся в темноте. Может быть те, у кого бессонница, по ночам просто сходят с ума и не замечают этого?..

Ельцин налил себе половину фужера коньяка, выпил залпом, как водку, и еще раз пробежался по тексту Бурбулиса.

– Совершенно очевидно, — читал он, — что столкнувшись с фактом создания нового Союза, Президент СССР будет вынужден…

Арестовать! вот, что он будет… вынужден…

Ельцин полностью доверял Полторанину. Кроме Наины Иосифовны и девочек, Полторанин был единственным человеком, кто приезжал к нему, к Ельцину, в больницу после октябрьского пленума, его отставки.

А ведь все испугались, все. Как один! Даже Бурбулис!

Еще он любил Полторанина за ум. Хитрый, крестьянский, практичный…

– Борис Николаевич, это я!..

Полторанин дышал здоровьем. Дикий рапсод из казахских степей, кровь с молоком; когда у тебя — столько здоровья, даже водка не страшна, хотя выпить Полторанин — очень любил. Была у него, впрочем, еще одна особенность: он никогда не напивался.

Странная черта для коренного русского человека. У других-то русских, у большинства, корни от дедов и прадедов подгнили, от их пьянства; такого здоровья, как раньше, 100-150 лет назад, у русских уже нет. А, значит, и силы; растерялась силушка на таких-то пространствах!

Ельцин улыбнулся. Потом опять залез в бар и достал оттуда чистый фужер: это гостю.

– От кровати оторвал, Михаил Никифорович?

Ельцин пальцем показал ему место рядом с собой, у журнального столика.

– Вы уж… извините меня…

– Ничего-ничего, – махнул рукой Полторанин. – Она подождет, – ага!

Ельцин тяжело поднял голову.

– Кто? – не понял он.

– Кровать!

Президент России был для шуток слишком тяжел. Готовясь к юбилею Никулина, он очень хотел порадовать его новым анекдотом. Для этого в кабинет Ельцина был приглашен Пал-Палыч Бородин. Известный анекдотчик! Говорят, у него даже тетрадка есть, куда он записывает, все новые байки и анекдоты. Причем дотошно записывает, не на скорую руку, а слово в слово. Что б интонацию сохранить. В анекдоте так важен порядок слов!

С помощью Пал-Палыча, выбрали смешной анекдот. Про цирк. Ельцин выучил его наизусть, как стихотворение. Даже ударения репетировал! Но на банкете, у микрофона, разволновался и сбился. Пытался вспомнить, чему учил его Пал-Палыч и — снова сбился.

Анекдот получилось рассказать только с пятого раза.

Все смеялись, но не над анекдотом, а над Ельциным!

Не для шуток человек, — что здесь сделаешь?..

Ельцин помедлил. Потом протянул Полторанину записку Бурбулиса.

– Зна-ачит… вот, Михаил Никифорович. Ха-чу, чтоб вы, понимашь, прочли.

– Анонимка… какая-нибудь? – Полторанин полез за очками.

– Анонимка, — согласился Ельцин. — Но серьезная.

Полторанин пришел в добротном, хотя и помятом костюме, в белой рубашке и при галстуке.

– Вот, пся их в корень… очки, кажись… дома забыл.

Он растерянно шарил по карманам.

– Забыли, Михаил Никифорович?

– Да я сбегаю, все ж рядом.

Ельцин протянул Полторанину фужер, наполовину наполненный коньяком.

И — налил себе.

– Не беспокойтесь. Коржаков сходит. Я пока вслух прочту, мне не трудно.

Полторанин чокнулся с Президентом, быстро выпил коньяк, снял трубку телефона, нашел Коржакова. И уселся напротив Ельцина. Там, где он показал — у журнального столика.

Полторанин говорил Ельцину только то, что он думал; Ельцин его за это очень ценил. Они тянулись друг к другу. Оба — деревенские, у обоих — голодное детство. Особенно, у Полторанина: отец не вернулся с войны, а у мамы их четверо, мал-мала меньше. Она работала на плотине, случалось — по пояс в воде и ужасно болела — почки.

Ельцин подумал, опять разлил «по коньячку» и надел очки.

«Надо набраться мужества, — читал он, — и признать очевидное. Исторически, Михаил Горбачев полностью себя исчерпал, но избавиться от Горбачева можно только в том случае, если в СССР будет ликвидирован пост Президента СССР. Либо — другой вариант: сам СССР, как геополитическая реальность, перестает существовать как субъект международного права…»

Ельцин начал тихо, с трудом, но тут же увлекся и голос его зазвучал.

Так зазвучал, что Наина Иосифовна, наверное, слышала сейчас каждое слово Президента Российской Федерации.

Где-то там, высоко, играли звезды, равнодушные ко всему, что происходит здесь, на земле. Окна у Ельцина были плотно зашторены. Cтарый синий велюр тяжело опускался на пол, будто это и не велюр вовсе, а занавес в театре. И никто из людей, из двухсот пятидесяти миллионов человек, населяющих Советский Союз, не знал, что именно сейчас, в эти минуты, решается их судьба.

Большой фужер с коньяком стоял на самом краешке письменного стола. Голос Ельцина становился все громче и тяжелее, а в воздухе все чаще и чаще мелькал сейчас его указательный палец.

«Советское государство, — декламировал Ельцин, — не выдержит конкуренции с более эффективными либеральными системами и обязательно рухнет. Определяющая причина слома СССР — не внешняя, а внутренняя; уже в начале 80-ых было очевидно, что советская система навсегда остановилась в развитии и катастрофически быстро стареет…»

Полторанин тут же все понял и от удовольствия — даже зажмурился. Летом 91-го, во время пикника на Пироговском водохранилище, он спас Ельцина от неминуемой смерти.

Именно так, от смерти: Ельцин, по пьяни, чуть было не утонул.

…Дикий заброшенный берег. Не турбаза и не санаторий. Обычный берег — кусты да березы. На берегу разбивались палатки, тут же, в сторонке, туалеты (их ставили, с не большой ямкой, прямо на траву). Вместо стола и стульев — пеньки, привезенные из Москвы, для женщин — складные стулья.

Ельцину (царь, все-таки!) ставили широкое кресло.

С подушками!

Наина Иосифовна, Хасбулатов, Руцкой, Бурбулис, Полторанин с женой, Надеждой Михайловной, Скоков, Попцов…

– М-может… еще и Горбачева позовем? — злился Коржаков. — Пусть поглазеет на демократию!

Когда Ельцин — гулял, он гулял широко, по-обкомовски.

Как привык.

Между Свердловском и Тюменью, не далеко от села Деидово, на границе двух областей, была заимка: раз в месяц Ельцин встречался здесь с Богомяковым, своим соседом, руководителем Тюменского обкома. Иногда на заимку приглашали Виктора Черномырдина. Он руководил «Тюменгазпромом», но главное его достоинство — он шикарно играл на гармошке. Хорошо исполнял частушки, особенно матерные. Ельцин мат не переносил (даже в частушках), а Богомяков — наоборот. Частушки Черномырдина были, обычно, «на бис», после второго стакана; он очень хорошо всех веселил. Обычно, Виктор Степанович приезжал в Деидово с банкой соленых огурцов; это — рецепт от великого певца Максима Михайлова, любимца Сталина. — «Чтобы голос был ярче, — говорил он Черномырдину, — надо за десят минут до концерта съесть два соленых огурца…»

Старинное средство!

В Свердловске, на ликеро-водочном заводе, был особый цех, где специально для Ельцина (и его гостей) водку очищали двенадцать раз: абсолютный рекорд в борьбе с «сивухой». Выпив, Ельцин делался очень драчлив.

– Ну… и кта-а тут… на меня?..

Желающих было не много. Однажды его, с дуру, поборол Емельян Павлович, его собственный водитель.

Емельян Павлович безжалостно опрокинул Ельцина на лопатки.

– Вы уволены, — сплюнул Борис Николаевич, потирая ушибленное плечо.

За Емельяна Павловича вступился Богомяков, но Емельян Павлович, в сердцах, обозвал Ельцина «дебилом» и — ушел. Пешком, через лес. До ближайшей электрички.

Психанул, одним словом.

Из Свердловска вызвали дежурную машину…*

Без пикников с соратниками Ельцин уже не мог: «привычка свыше нам дана, замена счастию она!» С четверга, ближе к концу недели, признавался Наине — ждет не дождется, когда они (всей компанией, понимашь!) отправятся на Клязьму.

Там, ведь, и выпить не грех, там все пьют. Черномырдин, кстати, тоже будет — с гармошкой. Ельцин не пел, но так… подпевал. Нет, впрочем, такой песни, которую он знал бы от начала до конца. Самое главное: здесь, на Клязьме, Ельцин и Полторанин всегда катались на лодках. Борис Николаевич — всегда на веслах. Офицеры охраны деликатно держались поодаль от Президента России, метрах в тридцати: кто на лодке, кто на катере.

А тут вдруг на Ельцина накатило. Под подол ему ветер попал? Ельцин подналег на весла и — резко рванул в камыши (на Клязьме их — море), в самую чащу.

– Спрячемся от них, Михал Никифорыч… — бормотал он. — Пусть, понимашь, ис-щут…

Ельцин и Полторанин спрятались за огромной корягой.

– Борис Николаич… — раздались тревожные крики. — А-у! А-e-e-у!..

Борис Николаевич, Михал Никифорыч… Где-е-е вы-ы..?..

Исчез Президент.

Был и нет.

Как ветром сдуло!

Вот правда: исчез. Вместе с лодкой и Полтораниным.

А они тихо сидят за корягой, водочку из фляжки, припасенной Полтораниным, попивают, пирожками закусывают. И уж довольны-то как… всех обманули!

Мимо пролетела одна лодка с охраной, потом другая… Взревел катер.

Неслось уже со всех сторон:

– Бо-о-рис Николаич… Борис Николаич..! — неслось со всех сторон, — вы где-е-е?!

В воздухе появился вертолет. Через минуту — еще один.

Наина Иосифовна носилась по берегу, как сумасшедшая, зато Ельцин — сиял от счастья.

Мимо промчался еще один катер. На нем гордо стоял Коржаков с пистолетом наголо.

Александр Васильевич хорошо знал своего шефа: спрятался, сволочь, где-нибудь за камнем, глушит водку «в одну харю» и развлекается, поди, как ребенок — он всех обманул!

Коряга — огромная, а камыши — такие густые; Ельцин встал — прямо в лодке — во весь свой богатырский рост, его внезапно призвала к себе малая нужда.

Одной рукой он схватился за свой собственный шланг, другой — за камыши.

И — не удержал равновесие, тут же ушел под воду.

Удар был такой тяжелый, что с Ельцина — слетели плавки.

Кружась, как осенний лист на ветру, они плавно всплывали на поверхность…

Президент Российской Федерации лежал на дне и пускал пузыри.

«На помощь!» — заорал Полторанин, бросившись в воду. Плавал он хорошо, с детства. А вот нырять — не умел. Хорошо, что в камышах, было совсем не глубоко и не было камней, хотя Борис Николаевич здорово ударился о дно.

Полторанин нырнул, схватил Ельцина за волосы и вытащил его на поверхность.

В этот момент подоспела охрана…

Если — честно, Полторанин уже не раз пожалел, что здесь, в Архангельском, он живет напротив Ельцина. Развлекай его по ночам! Ельцин бесил его все больше и больше. Поручив Полторанину рассекретить архивы КГБ СССР и ЦК КПСС, Ельцин поставил невыполнимую задачу: а) «нарыть, понимашь», что-нибудь «на КПСС» перед будущим «судом истории» (Бурбулис предложил Ельцину устроить «всенародный суд над компартией», где такой опытный человек, как Андрей Макаров, бывший адвокат Чурбанова, был бы «главным обвинителем») и б) найти «досье» самого Ельцина: «кто там, понимашь, на меня писал…»

Полторанин опешил. Секретарь ЦК КПСС и Первый секретарь Московского горкома КПСС Борис Николаевич Ельцин всю жизнь (почти всю жизнь) на партийной работе. Девять лет, как известно, он возглавлял Свердловский обком. Что значит «нарыть»? Какой, к черту, «суд истории»? Бурбулис с ума сошел? Член партии с 1971-го года?!

Полторанин покрылся красными пятнами:

– На себя «роем», Борис Николаевич? На свою семью? На детей?! Все ж с пайков не слезали!

– Ну надо, понимашь… — уговаривал Ельцин. — Вы уж там… переломите себя, Михаил Никифорович!

«Ельцин у нас — как водитель «Оки», — ругался Полторанин среди «своих». — Тело в «Оку» помещается, а вот самооценка — уже нет…»

Бурбулис, — какой страшный человек? Его лицо — без выражения, без жизни, без хоть какой-нибудь мимической гаммы — какая-то бесконечная протоплазма, лицо как маска… а там, под маской-то, есть человек?

«…Основываясь на исторической общности народов, — читал Ельцин записку Бурбулиса, — и сложившихся между ними связях, намереваясь развивать свои отношения на основе взаимного признания и уважения государственного суверенитета, неотъемлемого права на самоопределение, принципов равноправия и невмешательства во внутренние дела, отказ от применения силы, экономических или любых других методов давления, других общепризнанных принципов и норм международного права, мы предлагаем создать новую историческую общность: Союз Независимых Государств, сокращенно — СНГ…»

Полторанин задумался:

– СНГ? Почему, Борис Николаевич, если мы что-то создаем, сразу возникает буква «г»..?

– Не нравится? Какие есть замечания, п-понимашь?!

Ночь плотно окутала дачу. В небе то там, то здесь мерцали звезды, равнодушные ко всему, что происходит у нас на земле…

– Нет, идея… отличная, да? – Полторанин встал, перевернул, для удобства, свой стул спинкой вперед и уселся прямо перед Ельциным. – И Гена… Гена ведь сочинил, да?.. Гена добротно сочинил, хорошо…

Ельцин отложил папку и опять разлил коньяк по фужерам.

– Ваше здоровье! — предложил он.

– Михал-Сергеич-то что… – шмыгал носом Полторанин, – Михал-Сергеич сам себя в гроб загнал. А теперь зашевелился, тесно ему в гробу, елки-палки!

Полторанин уже знал — причем, в малейших деталях — о беседе Горбачева и его генералов.

– Только из СНГ, Борис Николаевич, я думаю, тоже мало что выйдет, – ага! Кто-нибудь взбрыкнет… Гамсахурдиа, например. Иначе его местные товарищи — не поймут. Они ж там на хапок задрочены и с детства все знают друг друга. Как тут уступишь?

Фужер прочно скрывался в кулаке Ельцина; из-за пальцев вылезал лишь маленький кусочек стекла.

– А надо как? – продолжал Полторанин. – Надо иначе. Надо — братский Славянский Союз: мы, хохлы и белорусы. Братья мы или кто? Плюс — Назарбаев. Пусть вступает. Русских в Казахстане – море. Да и хохлов! И Назарбаев будет для всех как приманка, — ага! К нам, славянам, дорога открыта!

И тут, Борис Николаевич, получается все… очень даже интересно. Выходит, не мы виноваты, что кого-то в свой Союз не позвали, — ага! А это они, тот же Гамсахурдия, плохой мальчик с окраины, виноваты, что к нам не идут…

Среди старшин Ельцина, только два человека, наверное, Юрий Лужков и Михаил Полторанин, органично смотрелись бы в любом времени, в любой эпохе — хоть бы и в допетровской. В них — не исчезающая Россия. Они — антиподы, Лужков и Полторанин, между ними — постоянные стычки (Лужков выкинул на улицу всех сотрудников издательства «Музыка» и забрал — с ОМОНом — их особняк под «нужды города», а Полторанин — тоже с ОМОНом, и каким! СОБРом! — вернул «музыкантам» их дом; Лужков пожаловался Ельцину, но Ельцин (причем — очень зло) поддержал Полторанина), но оба они, и Полторанин, и Лужков, коренники: вылезает, вдруг, из земли гриб-боровик, а ведь грибов таких во всей Европе не сыщешь, он — русский, он во все века русский, другого-такого — поди поищи!

У таких людей, как Полторанин, внутренний стержень всегда защищен от внешних помех. Земля это фундамент их жизни, а она, земля, одна и та же из века в век, земля — не меняется!

Это на земле все меняется. А земля как была, так и стоит. Народ, его кровь и пот, всегда смешивается с землей; если на спине — все мясо содрано (так учат только в России), да: это школа — на все времена.

Люди, прошедшие эту школу, тоже на все времена — в любой команде сгодятся, в любую эпоху…

Ельцин был какой-то одебеневший. Не пьяный — просто подвыпивший. Была у него такая особенность: он уходил — вдруг — в себя и переставал понимать, что ему говорят.

«Живой труп, — испугался Полторанин. — Даже зрачки у него стеклянные…»

– А чтоб были новые краски, Борис Николаевич, – наседал Полторанин, – чтоб СНГ даже не думал реставрировать СССР, в Славянский Союз, я думаю, можно и другие страны пригласить. Например, Болгарию.

– Кого… еще? – очнулся Ельцин.

– Так Болгарию, Борис Николаевич! Тоже славяне. На правах конфедерации, как Бенилюкс: три страны, а ведь как одна…

– Вы считаете?

– Убежден! — заверил его Полторанин. – Можно и Кубу.

– Но они-то — какие братья?

– Так что эта Куба где-то там, на Карибах, болтается? Как не пришей кобыле хвост? Кастро нам до хрена должен. Не отдает? Так и не надо! Мы у него, в счет долга, весь остров заберем… – плохо, что ли?

Полторанин лихорадочно подбирал новые аргументы.

– Вон, Франция! При них — Гваделупа. Заморская территория Франции. А у нас, всем на зло, будет Куба! Ведь Кастро в социализм по ошибке попал. Так мы эту ошибку быстро исправим…

– Шта-а? – Ельцин поднял глаза. – Как… попал?..

Полторанин оживился и пододвинул свой стул поближе к Ельцину.

– На Кубе, Борис Николаевич, хороший кагэбэшник был: Алексеев. Он знал, что Кастро мечтает о встрече с Кеннеди, рвется к нему, как беременная невеста к своему жениху. Сильный парень, между прочим, этот Кастро. Как победил — сразу завязал с наркотой. Другой бандит, Че Гевара, не смог. Так его шприцы, — шмыгал носом Полторанин, — каждом музее у них под стеклом. А Фидель, — да? — завязал без всякой посторонней помощи.

Зато им с Кеннеди не повезло, он же упертый был, весь в папочку, в посла! Кастро тут же берет под контроль весь игорный бизнес в Гаване. Он же не думал выгонять из Гаваны американцев! Куда тогда все эти казино девать? Кто в них играть-то будет? Американцы сами ушли. От страха, — ага!

Забрал, значит, Кастро, игорный бизнес и — коммисаров поставил. Дурак был бы, если б не забрал. На хрена она тогда нужна, эта революция? Он там что? о народе, что ль, думал? Повстанцы — это ж простые парни из джунглей. Пираты! И вся их революция — это борьба за казино. За контроль над притонами, — там же тысячи бл…дей!

Ельцин обмер:

– Прям… тысячи?

– Десятки тысяч, — заверил его Полторанин. — Рядом с Кеннеди — Харт, его будущий убийца, Бакарди… он там ром контролировал, плантации…

– Они… шта? Кеннеди за Кубу убили?

– А за что еще-то? Там же, вокруг Кеннеди, еще пятьдесят трупов было. В те дни.

– Обеш-щал и не вернул?

– Конечно! Плюс — Хрущев. Они ведь не плохо закорешились на Карибском кризисе, Хрущев и Кеннеди. Оба — довольны. Спасли человечество друг от друга. В архивах это есть, в «Особой папке»: сепарат Хрущева и Кеннеди. Мы хотели, чтоб Америка покупала у нас нефть и космические технологии. Почему Армстронг, приехав в СССР, отправился в Новосибирск, на родину Кондратюка? Набрал стаканчик земли у его дома? Для музея в Хьюстоне?

– Как, говорите, фамилия?

– Кондратюк, Борис Николаевич, — подсказал Полторанин. — Так называемая «трасса Кондратюка», — ага! Циолковского знают все. Кондратюка — никто не знает, хотя он черте когда, еще в 20-ых, в одиночку рассчитал оптимальную траекторию полета к Луне. Ландау, Борис Николаевич, в одиночку рассчитал атомную бомбу, а Кондратюк — полет на Луну, включая топливо.

Ельцин вздохнул, потянулся за фужером.

– Сколько ж я всего не знаю, Михаил Никифорович! — пожаловался он.

– Так и я не знал, — подыграл Полторанин.

Они чокнулись и выпили.

– Увековечить надо. Кондратюк?

– Кондратюк, Борис Николаевич.

– Надо увековечить, — строго сказал Ельцин.

– Хрущев продал США «трассу Кондратюка». А Алексеев… там, на Кубе… на пальцах объясняет этому дураку, Фиделю. Сахар, его ж надо продать. Иначе весь сахар на Кубе останется. И Куба будет питаться только сахаром. Американцы уже перекрыли ему весь натовский лагерь. А СССР, если он к нам не перебежит, закроет для Кубы свой лагерь — социалистический.

Что тогда будет с Кубой?

– Сильный аргумент, па-нимашь, — заметил Ельцин.

– Тут-то Кастро и призадумался! — кивнул Полторанин. — Сидят они на Варадеро, у океана, пьют ром. И — трут, значит: куда Кастро идти? В социализм? Или — в сторону?

Ельцин засмеялся.

– Сильный аргумент, — повторил он, снова разливая коньяк.

– Вся беда, Борис Николаевич, — оживился Полторанин, — была в том, что Кастро путал Ленина с Марксом, а Маркса с Маркесом, потому что он мало читал. А ведь это решение — мировой важности! Кастро не так глубок, как умен. Быстро учится, прям как наш Гена Бурбулис.

– И Кастро стал коммунистом?

– Только Куба, Борис Николаевич, это в перспективе, конечно. А сейчас на троих: Россия, Украина и Белоруссия. В России любят, когда на троих!

Они опять чокнулись и опять выпили.

Ельцин вдруг встал, подошел к зеркалу и пальцем оттопырил правый глаз.

– Вот, Михал-Никифорович… – вздохнул он. – Говорят, Ельцин пьет… А я по-о-сле катастрофы в Испании, понимаешь, са-о-вершенно не сплю… Спина так болит… трещит по швам. М-мучаюсь-мучаюсь, встаю. Выпиваю стакан коньяка. Только так и засыпаю…

Полторанин все время шмыгал носом:

– Спина со временем пройдет.

– Вы… шта-а? — заинтересовался Ельцин. — Спрашивали?

– А как же! У меня жена — врач.

– И шта она говорит?

Он понятия не имел, что жена Полторанина — инфекционист.

– Все говорят, что пройдет, — заверил его Полторанин. — Она ж там со всеми… советуется.

Ельцин встал и подошел к окну. Светает? Он уже привык к тому, что ночь — самое тяжелое время суток. Ночью время — как бы остановилось, поэтому ночь исчезает всегда очень медленно…

– Значит, — помедлил Ельцин, глядя в окно, — конфедерация славян. Я вас правильно понял?

– Так, — подтвердил Полторанин, — так. И это отлично будет, — ага!

Ельцин вдруг резко повернулся к Полторанину:

– А если он нас всех… арестует, понимашь? И – в тюрьму?

– Кто, Борис Николаевич?

– Горбачев.

– В какую тюрьму? – опешил Полторанин. — За что?..

– За это самое, Михаил Никифорович… — жестко сказал Ельцин. — Ему кремлевского полка будет достаточно. Тысяча человек!

Ельцин вернулся на свое место и фужер аккуратно соскользнул из его руки обратно на стол. Только коньяк — даже не пролился, ни капли…

– Хотел бы я увидеть того прокурора… – ага, – хмыкнул Полторанин, — который подпишет ордер на арест Президента России. Какой, к черту, прокурор, если каждая республика по Конституции может выйти из СССР, когда захочет?..

– Республика! – Ельцин поднял указательный палец. – Правильно говорите: республика! Через референдум. А тут — один Ельцин решил. С Полтораниным…

– Так Президент и должен за всех решать! – развел руками Полторанин. Хитрость Полторанина и его опыт подсказывали (да он и так видел), что у Ельцина все еще нет окончательного решения. Так просто они не даются. Сломать СССР! Это ж какую силу надо иметь? Сломать СССР Ельцину не под силу: страшно!

Полторанин даже пожалел, что он сейчас склоняет Ельцина к разрушению. Поторопился! — ему сразу, с первых же минут, показалось, что Ельцин просто вводит его сейчас в курс дела, знакомит, так сказать, с уже принятым решением, ибо завтра (скорее всего — уже завтра) случится что-то неординарное. Готовит его, одним словом.

Черта с два! он, оказывается, действительно ищет совет и ничего еще не решил.

Отыграть назад?

Или поздно?!

Полторанин решил идти до конца.

– Через день после подписания, Борис Николаевич, в Москве соберется Верховный Совет. И мы Генин план узаконим. Простым голосованием! Никто ничего не успеет понять!

Ельцин недоверчиво смотрел на Михаила Никифоровича:

– Да?

– Уверен.

– А я — нет, — тяжело сказал он.

* Скоро Ельцин забудет о Богомякове. В 90-ом он мог бы спасти его от жестокой травли. Мог бы, конечно мог, — но Ельцин даже пальцем не пошевелил: Богомяков — коммунист, кавалер ордена Ленина и (предмет особой зависти Ельцина) кавалер Ленинской премии. — Прим. ред.

Глава сорок девятая

…Свет от лампы чуть-чуть успокаивал, даже усыплял. Чтобы не зевать, Полторанин то и дело прикрывал рот рукой, иначе Ельцин отправит его в постель.

– Шта-а мы… будем строить, Михаил Никифорович?

Приняв коньячок, Ельцин — почесался, вздохнул и полез в бар за новой бутылкой:

– Я ведь как думал? Вот — Явлинский. Вот — Гайдар. Разные люди, — понимаю. Даже — конкуренты. Но дорога-то у них одна: реформы. Другой дороги нет. И по этой дороге они… я думал… поведут страну. Раньше была одна дорога: Госплан. Теперь — тоже, понимашь, одна: рынок.

– А оказалось, Борис Николаевич? — подыгрывал Полторанин.

– А оказалось, что дороги в рынок у Явлинского и Гайдара — совершенно разные. А еще — есть другие, понимашь. У тех — свой путь. Все говорят: рынок, рынок! А как идти-то? В рынок? Каждый хочет по-своему. Гайдар — по-своему, Явлинский — по-своему, кто-то еще — тоже по-своему. И я — запутался. Не знаю уже кого слушать, Михаил Никифорович…

Окончательно запутали, понимашь! — рассердился вдруг Ельцин. — Никакой ясности! Выпьем?.. — предложил он. — Поддерживаете?

– С удовольствием, — кивнул Полторанин и пододвинул ему свой фужер. — Я вот, Борис Николаевич, обижайтесь на меня… не обижайтесь, я вот чувствую, — ага! — что мы строим.

Ельцин с надеждой смотрел на Полторанина.

– Да?

– Блатной феодализм.

– Мы строим?

– Идем в ту сторону, — твердо сказал Полторанин.

– И вы… молчите?

– Почему молчу? — удивился Полторанин. — Говорю! Вот вам сейчас говорю..!

Ельцин открыл бутылку.

– Блатной… — как?

– Феодализм, — подсказал Полторанин.

– Создаем, значит…

– Новых феодалов. По блату.

– А блат… от Ельцина, получается?

– От Гайдара с Чубайсом. Кого правительство назначит сейчас феодалом, тот и будет.

– И вот он, рынок..?

– Рынок.

– Так на хрена его строить? Такой? Одна грязь!

– Грязь — не сало, потер — и отстало, Борис Николаевич…

Ельцин задумчиво смотрел на пустой фужер. Потом — вздохнул и плеснул в него коньяку.

– Я же предлагал вам быть председателем правительства, — напомнил он. — А… вы?..

Прозвучало укоризненно.

– Нельзя же так, вы поймите! — взмолился Полторанин. — Окончил школу и — в министры! Как с ними работать?

– Зачем… вы так..?

– Они ж кого угодно запутают, — ага!

Ельцин поднял глаза:

– Предлагаете, значит, оставить Горбачева?

– Зачем?! — удивился Полторанин. — Не-ет… — покачивал он головой. — Нет, конечно. С Горбачевым нам — еще хуже. У него сейчас даже правительства нет!

– А у нас… шта-а?.. Есть?

– И у нас нет, — вздохнул Полторанин и согласно кивнул головой.

– Зато, есть Хельсинки, понимашь, – напомнил Ельцин. – Принцип нерушимости границ.

Полторанин окончательно разозлился:

– О разном говорим, Борис Николаевич! Гайдара мы можем поменять на Малея. Или… — почему, нет?.. — на Черномырдина. На Скокова. Они знают производство! А Горбачева мы можем поменять только на Ельцина. И — чем скорее, тем лучше; у нас — не Союз сегодня, у нас — ядерная зима!

– Брежнев подписал Хельсинки… — начал Ельцин, но Полторанин сразу его перебил:

– Вот с него пусть и спрашивают, а сын за отца — не отвечает! То есть… Ельцин — за Брежнева, – поправился он. — Союз здорово всем опостылел. Вместе с Горбачевым и Раисой Максимовной.

– Тяжелая баба, — согласился Ельцин и взял в руки фужер. — Ваше здоровье!

– Спасибо, — кивнул Михаил Никифорович и они — выпили.

«Боится, что ли? — не понимал Полторанин. — Забава не из легких. Молодец Гена! Разбудил его, все-таки… получилось!»

– Горбачев — на мели, — продолжал Полторанин. — Пророк хренов. Чьи пророчества таят на глазах! И эта, прости Господи…

– Кто? — не понял Ельцин.

– Раиса Максимовна. Что не скажет — все целочку из себя строит! Как глазками так поведет… — напружинивая Полторанин, — как… посмотрит…

– Не выражайтесь, — вздохнул Ельцин. — Не люблю!

– Наташа Ростова… Из райкома партии.

Ельцин помрачнел. Он уже понимал… да и как не понять? кто покруче других на…сыт ему в уши, тот и демократ!

Правительства — нет, но с другими — уже нельзя: он же за молодежь, за новую кровь! Революция только на молодых и держится. Не на Черномырдине и Скокове. Если назначить сейчас Черномырдина, у всех будет один и тот же вопрос — чем он лучше Рыжкова?

Да и без ответа ясно: лучше уж Рыжков, хотя Рыжков — это не Косыгин и, даже, не Тихонов!

– Вы поймите… — сдавленно пробормотал Борис Николаевич. — Ельцин отвечает в СССР за Россию. В составе Союза Советских Социалистических Республик, понимашь! И Хельсинки — я еще раз говорю… — никто не отменил…

Ликвидация родины… — он вдруг поднял глаза. — Похлеще будет, чем измена. Понимаете вы… или нет? Понимаете?! — повторил он, повышая голос. — А Бурбулис — толкает. И — вы. Вы с ним заодно!

– С ним все сейчас заодно, — решительно сказал Полторанин.

– Ха-рашо… — издевательски произнес Ельцин и даже, в сердцах, отодвинул от себя фужер с коньяком. — Принцип нерушимости границ. Его никто не отменял!

– Как это? — изумился Полторанин. — Как это? — повторил он.

– Да так!

– Нет «не так», Борис Николаевич. Мы отменили. СССР!

Ельцин набычился, даже покраснел:

– Какой ис-шо СССР?

– Горбачев. Он отпустил Прибалтику. И весь мир — рад! Второго «Нобеля» дадут. В порядке исключения! — Прибалтике можно, а другим — нельзя? Зато мы, если Горбачева — маленечко того, сразу введем смертную казнь. Она возвращает порядок.

– Ну…

Ельцин хотел что-то сказать, но Полторанин опять не давал ему говорить и с напором гнул свою линию:

– Пусть все уходят, кто хочет! Когда Прибалтика — рванула, «дорогого Горби» кто-нибудь арестовал? Илюхин хотел, — да? Ну и где он? Этот Илюхин?! Какая, на хрен, нерушимость границ, если вся империя — в трещинах?

Ельцин встал и опять, — в который раз! — подошел к окну и отодвинул штору.

По ночам, он очень любил смотреть в окно; темнота, звезды на небе умиротворяли Ельцина. По ночам ему было не так одиноко и грустно. Ночь позволяла думать и подгоняла мысли; Ельцин был уверен, что по ночам, в одиночестве, он глубже и умнее, чем днем, среди людей: они отвлекали его, сбивали с толку и мешали ему сосредоточиться.

– Вся Россия… весной… проголосовала за Союз… – вставил Ельцин.

Он не знал уже, что сказать; Полторанин его заговорил.

– Так это когда было! — разошелся Михаил Никифорович. — Когда, Борис Николаевич?! Я вот не знал, — ага: в 22-м, когда Владимир Ильич придумал Советский Союз, все республики послали его к чертовой матери.

– Как? — не понял Ельцин.

– Да так, Борис Николаевич…

Полторанин загадочно улыбался.

– Договор о создании СССР никто не подписал.

– Правда… што ль..?

– Хотя Ленин чем только соседям своим не грозил! Где ж тут, я извиняюсь, нерушимые… границы..?

Полторанин пошел в наступление.

– Иными словами, Борис Николаевич, мы с вами 70 лет живем в государстве, которое юридически не существует! Союз даже де-юре не оформили.

– С ума сойти…

– Ага! Что же, мол, время тратить, если мы и так живем одной семьей?

– В гражданском браке, — засмеялся Ельцин.

– Ага! — кивнул Полторанин. — Все кричат о договоре 22-го года. А его кто-нибудь видел? Этот договор? Своими глазами?!

Неожиданно раздался стук в дверь. В дверном проеме показалась взлохмаченная голова Коржакова.

– Поэтому так, Борис Николаевич, — ага! — заканчивал Полторанин. — Старый союз – под корень. А новый – сам народился!

– Сам по себе?

– Сам по себе, — ага! Только с Ельциным и без Михаила Сергеевича с его… Наташей Ростовой.

– Из райкома партии, — хмыкнул Ельцин и вдруг — заметил Коржакова:

– А, это вы, Александр Васильевич…

Коржаков ненавидел себя в роли денщика.

– Сбегал, Борис Николаевич.

– Куда? — не понял Ельцин. К нему возвращалось хорошее настроение.

– За очками, — объяснил Коржаков.

– Сбегали?

– Да.

– Вы, шта-а.. по окружной, понимашь, бегали? – вдруг взорвался Ельцин. – По окружной, Александр Васильевич? Мы, понимашь, все давно здесь решили, а в-вы… б?бегаете?..

Коржаков положил очки на столик и молча вышел.

– Ну… зачем вы так, Борис Николаевич? – удивился Полторанин. — Такой день сегодня…

– А ну его! – отмахнулся Ельцин. – Смердяков.

– Зато предан.

– Потому и держу…

Если Ельцин нервничал, был не в себе, мускулы гуляли по его щекам как маленькое землетрясение.

Было слышно, как в гостиной, внизу, бьют старые часы. Наине Иосифовне очень хотелось создать на даче уют; по ее приказу на дачу специально завезли старую мебель, — Наина Иосифовна искренне считала, что старая мебель, велюр и бархат, успокаивают нервы.

– Правда што ль, Михаил Никифорыч, шта-а… никто тогда… не подписал?

– При Ленине? Никто. Не захотели.

– Так в каком же государстве мы тогда… живем? — удивился Ельцин.

– А «ни в каком», — усмехнулся Полторанин. — Нет у нас государства! Когда ООН создавался, у Сталина попросили документы. Об СССР. Сталин отговорился: в войну, мол, погибли, сплошные бомбежки…

Ельцин потянулся за коньяком.

– Интересно… Шахрай об этом что-нибудь знает?

– А кто его знает, что Шахрай знает, а что не знает?.. – усмехнулся Полторанин. — У нас же — одни самородки! Но Гена, еще раз скажу, молодец. Точно все сделал. Главное — вовремя…

– Разделимся, Михаил Никифорович, — зевнул Ельцин, — и все республики… ух-х-хо, — он аккуратно прикрывал рот своей могучей ладонью, — все республики сразу поймут и увидят, какие они крохи.

И… — помедлил он, — я согласен: куда им без Рас-сеи, куда…

– Вот и я говорю: обосрутся! Сейчас Литва, Борис Николаевич, предъявила Горбачеву иск. За свое пребывание в СССР. На полмиллиарда долларов. — Предъявили? На здоровье! А я б им – встречный иск. Уже на миллиард. Получайте! Разве Вильнюсский край до 44-го входил в Литву? Не входил. Он же под Пилсудским был! И столица – Каунас. Это мы, СССР, объединили Литву. Положив 160 тысяч парней! И — вернули им Клайпедский край, Вильнюсский край, Жемайтию, Дзукию…

– Истории не знают… — сокрушался Ельцин.

– Так вот же… хороший повод, — ага! — напомнить. Продуть головы. Ошалевшие, малость, от внезапной свободы. Или объединение всех литовцев в Литву не стоит миллиарда долларов? Что это, на хрен, тогда за государство?

В кабинете чуть-чуть посветлело и день уверенно разгонял темноту. Ельцин любил восход солнца; в такие минуты он обретал уверенность в себе.

– Так ш-шта, Михаил Никифорович, — улыбался он. — По рюмке, я правильно понял?

– Не могу огорчить вас отказом… — важно говорил Полторанин.

– Тогда сходите за Коржаковым. Пусть, понимашь, тоже отметит.

Полторанин послушно приоткрыл дверь и пальцем поманил Коржакова. Судя по лицу начальника охраны, он — нисколько не обиделся и ждал указаний.

Ельцин открыл бар, достал третий фужер и разлил коньяк.

– Вот шта, Александр Васильевич. Скажите Илюшину. Пусть все отменяет: утром я еду в Завидово. А на субботу пригласите туда Шапошникова, Баранникова и, наверное… — задумался Ельцин, — …Павла Грачева.

– А начальник Генштаба, Борис Николаевич? – спросил Коржаков.

– Обойдется.

– Есть!

…Вот и дождался коньяк своего часа. Расходиться не хотелось, наоборот: никогда они, Полторанин и Ельцин, не были так близки, как сейчас. Даже после истории в камышах. Пошла уже третья бутылка, но подъем духа был у всех такой, что никто не опьянел. На прощание, Ельцин грубо схватил свой фужер, все весело, с размаха, чокнулись и от этого удара фужер Ельцина вдруг разлетелся на мелкие кусочки.

Он не поранился, ни капли, но коньяк стекал с его пальцев как кровь.

– Ух ты! – выдохнул Коржаков.

Осколки стекла упали на колени Президента России.

– Ты подумай… – обескураженно протянул Ельцин. – Раздавил, понимашь…

– Это на счастье, – засмеялся Полторанин. – Быть добру, Борис Николаевич, быть добру!

Глава пятдесят вторая

Есть же еще один документ — вот он. Только что опубликован в «Знамени». В «Новом мире» читать сейчас нечего, «Новый мир» умер. В «Знамени» — Лакшин, «Знамя» еще как-то держится, но печатать им — тоже нечего. Поэтому, видно, спасаются архивами. — Интересно, Полторанин рассекретил? 19 августа 39-го, Сталин на Политбюро:

«Если мы заключим договор с Францией и Великобританией, война будет предотвращена. Если мы примем предложение Германии, она, конечно, нападет на Польшу. И большая война становится неизбежной.

Диктатура большевистской партии становится возможной только в результате большой войны. Мы сделаем свой выбор и он — ясен: у нас будет широкое поле деятельности для мировой революции…»

Через три дня в Москву примчится Риббентроп, — фюрер уже знает, разумеется, что в Москве Ворошилов ведет переговоры с военными делегациями Англии и Франции. На Нюрнбергском процессе Риббентроп скажет (у Александра Исаевича — полная стенограмма):

«В Москве Сталин обсуждал со мной не возможности мирного урегулирования германо-польского конфликта, а дал понять, что если он не получит желаемого, то я могу сразу же улетать назад. Ведение войны не считалось там преступлением против мира…»

Переговоры о «пакте», Сталин ведет с «позиции силы»: по «мобилизационному плану» СССР может выставить 300 дивизий, укомплектованных по штатам военного времени. Стрелковых — 198, горно-стрелковых — 10, мото-стрелковых — 2, танковых — 60, моторизованных — 30.

Гитлер согласен: под протекторатом Германии остаются двенадцать европейских стран, а границы Советского Союза прирастают тремя прибалтийскими государствами, Польшей и Румынией. Кроме того, Сталин забирает в СССР 11% территории Финляндии, подтолкнув Финляндию к союзу… с Германией!

«Новое союзное государство послужит верным оплотом против мирового капитализма и новым решительным шагом по пути объединения трудящихся всех стран в мировую социалистическую советскую республику», —

записали большевики в Декларации об образовании СССР.

Ясно же сказано: захват! А как еще? Как, если не захватом, объединить «трудящихся всех стран в мировую социалистическую советскую республику»? Больше всего, Александр Исаевич удивлялся себе самому. Герб СССР, в центре — земной шар, который широко, полностью перекрывается главными символами социализма: красным серпом и красным молотом. «Мировая социалистическая советская республика»? Вот же она! Изображена! Почему он раньше не подумал об этом? Герб СССР говорит об СССР самые главные слова: весь мир будет наш, нам бы только… пушек побольше…

А вот — и о будущей войне с Соединенными Штатами, телеграмма Молотова послу СССР в Токио: «Заключение нашего соглашения с Германией было продиктовано желанием войны в Европе. Мы так же согласились бы на любые договоры, которые вызовут столкновения между Японией и США».

…Александр Исаевич не тот ГУЛАГ описал. Точнее, он описал лишь половину ГУЛАГа. Его «Архипелаг» — о внутреннем ГУЛАГе. Другой ГУЛАГ, главный, Иосиф Виссарионович приготовил, — теперь-то это ясно, — для всего мира. Страна — захватчик. Цель — очень простая: «пролетарии всех стран, соединяйтесь!» А куда буржуев? Капиталистов? Эксплуататоров? — В ГУЛАГ. Или — на тот свет. Но лучше, конечно, в ГУЛАГ, на «стройки века». Пусть поработают, жирок и ляжки порастрясут!..

Образ Советского Союза как дикой страны — захватчика, которая, как писал, вдохновляясь речью Сталина в Кремле, на приеме выпускников, Всеволод Вишневский, начинает «идеологическое и фактическое наступление во имя революционизации Европы», ибо товарищ Сталин ясно сказал, что «грядет наш поход на Запад, грядет возможность, о которой мы давно мечтали», — такой образ Родины… Родины — уродины… читатель к нему не готов. Значит, что требуется от писателя? Четко, ясно и доказательно (главное — доказательно, то есть — раз и навсегда) разделить две страны, две совершенно разные страны: Россию и СССР.

Россию-матушку и — сталинский ГУЛАГ, ведь он в СССР — повсюду, не только в лесах, на островах и в болотах, он — на каждом шагу, прежде всего — на Красной площади.

Военные архивы и в самом деле чуть-чуть сейчас приоткрыты; молодые историки Игорь Бажанов и Олег Кудряшов пишут в Вермонт:

«Берия внимательно следит за настроением солдат, офицеров и, особенно, генералов в Западном и Киевском округах. Красноармеец Зелепукин говорит: «Как посеем — пойдем нападать на немцев. Мы заделались освободителями и переносим революцию на штыках за границу». Красноармеец Иванов: «Если завтра война, мы все поляжем. Зачем мне Польша, что я там не видел?» Таких донесений — уйма и все они — об одном: Красная Армия не понимает, для чего ее погнали в Европу. Своих земель — уйма. Зачем нужны чужие? «Для всеобщей революции», — объясняет рядовой Фатюшин, — это борьба мирового пролетариата против мирового капитализма». А рядовой Гончаров ему «грубо возражает»: «Пусть сами борются. Я тут причем?»

Но самое невероятное — бойцам роздан только что изданный миллионным тиражом специальный «разговорник», где большими русскими буквами выписаны избранные слова по-немецки: «Как называется эта деревня?», «Что это за река?», «Куда скрылся помещик?», «Где староста?»…

О таких «разговорниках» Солженицын наслышан. Они появились, когда Красная Армия входила — по «пакту» — в Польшу, а потом — в прибалтийские страны. В феврале 41-го этот «разговорник» был издан (внимание!) на английском языке, а так же: по-фински, по-венгерски, по-румынски, по-турецки, по-китайски и на форси…

Для чего?

Разве не ясно? Разве есть какие-то вопросы?..

…Но если, все-таки, Россия и Советский Союз, уже не разделимы? Опять… опять, опять и опять… возникает перед ним все тот же — проклятый — вопрос: если СССР самим духом своим вышел из России, из ее народа и ее истории, то как же их разделить — Россию и СССР?

Солженицын понимает: это Сталин и его Политбюро, самые самонадеянные люди на свете, подвели Гитлера к войне с СССР. Они не рассматривали боевые действия на собственной территории даже как один из вариантов будущей войны. Ведь как учит товарищ Сталин? «Наше мирное строительство — это средство накопления сил. Когда условия будут благоприятные, большевики сами будут нападать.» Он хорошо помнит: большевизм — как будущая революция — родился из огня Первой мировой войны. Детонатором всеобщей победы социализма «как мира во всем мире» должна стать новая бойня, сначала — всеевропейская, потом — всемирная. Это — идеология. «Если начнется война, то мы не останемся в бездействии, — говорил Сталин в июле 25-го (вон когда!) года. — Мы выступим, но выступим последними. Мы бросим решающую гирю на чашу весов — гирю, которая сможет сыграть определяющую роль!»

…Откуда он взялся на русскую голову? Неужели Сталин — это тот же Петр? Параноик, серьезно страдающий алкоголизмом? Но из его паранойи возник — как видение — Санкт-Петербург. Видение наяву: грозный город, который может сравниться по красоте только с Парижем. А из паранойи Сталина рождался СССР? Но ведь у Солженицына (даже у него!) не получилось создать всеохватный портрет СССР. Рука не поднимается, он же — фронтовик.

Разве он, советский воин-освободитель, дважды орденоносец, готов сказать о себе — о себе самом, — что он, капитан Красной Армии Солженицын, не воин-освободитель, а воин-захватчик? Агрессор? Глупый, как стадо баранов? Глупый, то есть коварный?..

Два матерых зверя никогда не поделят одно лежбище, а «ленинизм учит брать на себя инициативу наступательных военных действий с целью расширения фронта социализма, — говорит Секретарь ЦК ВКП (б) Щербаков. — Ленинский лозунг: «На чужой земле защищать свою землю», может в любой момент обратиться в практические действия…»

Странно, однако! Он создавал «ГУЛАГ» как масштабный портрет СССР. Сейчас он — в «Красном Колесе». В революции.

Революция, потом — ГУЛАГ? Разорвано! А война? Война как новый ГУЛАГ? Парадокс, конечно, но ХХ век — это одни парадоксы: походы Советского Союза начинаются с «пакта» и

Сталину не жалко — приказ наркома обороны № 138 «О погребении во время войны» — готов оставлять в поле по 2 — 2, 5 миллиона воинов в год; Генштаб прогнозирует именно такие потери.

В ответ на призыв (под видом больших учебных сборов) военно-обязанных запаса, Гитлер рисует «Барбароссу»: «Только в результате таких мер русским не потребуется больше открытая всеобщая мобилизация!» По иронии судьбы, в те же дни и часы Генштаб утверждает «Соображение по плану стратегического развертывания Вооруженных Сил СССР на случай войны с Германией и ее союзниками». Знаменитый план «Гроза». Пока он написан только от руки:

«Под видом выхода в лагеря, произвести скрытое сосредоточение войск ближе к границе для нанесения внезапного удара по противнику как с воздуха, так и на земле. Все войска передвигаются исключительно в товарных вагонах, замаскированных под грузовые.

I. Северо-западный фронт. Не допустить вторжение противника из Восточной Пруссии.

II. Западный фронт. Разбить варшавскую группировку, овладеть Варшавой и выйти на реку Висла.

III. Юго-западный фронт. Ударом правого крыла окружить и уничтожить основную группировку противника в районе Люблин. Ударом с фронта отрезать Германию от ее южных союзников, овладеть территорией бывшей Польши и Восточной Пруссии. Ударом против Румынии выйти на рубеж Яссы — река Молдова…»

И еще:

«Открытые разговоры по телефону и телеграфу, связанные с прибытием, выгрузкой и расположением войск, даже без наименования частей категорически запрещаются. Условные наименования применять при всякой переписке, в том числе — и на конвертах секретных документов…»

Приказ наркома Тимошенко.

Даже генералы не знали, куда идут эшелоны, в какой округ. Знали одно: на Запад!

6 мая 41-го Сталин сменит Молотова на посту Председателя Совета народных комиссаров. Граф фон Шуленбург информирует Гитлера: «Я не знаю ни одной проблемы, которая относилась бы к внутренней ситуации в Советском Союзе и была бы столь серьезной, чтобы вызвать такой шаг со стороны Сталина. Причины этому следует искать во внутренней политике…»

Чуть раньше, 1 мая, в праздник, «Правда» цитирует товарища Сталина: «То, что осуществлено в СССР, может быть осуществлено и в других странах…».

Гитлер — в тот же день. «В ближайшее время произойдут события, которые многим покажутся не понятными, однако мероприятия, которые мы намечаем, являются государственной необходимостью, так как «красная чернь» поднимает голову над Европой…»

Гитлеру принято не верить. Почему?

«Красное Колесо» — «Архипелаг ГУЛАГ» — война 1939 — 1945 — … — не хватило ему человеческой жизни. Коротка оказалась. Всего не схватить!

Вот ведь беда-то какая; главный (и самый сильный) миф о Сталине — это Сталин, победитель фашизма. Поднял красный флаг над Берлином. Потом — пошел в Японию. Зачем? Верные «Пакту Япония — СССР», японцы и их «азиатский Гитлер» на редкость порядочно вели себя в отношении Советского Союза. Особенно, в 41-ом. Благодаря Хирохито, Советский Союз спас Москву.

Да Сталин бы и дальше пошел, если бы не атомная бомба. Хиросима повергла Сталина в шок.

Это был самый страшный день в его жизни…

Да, — с каким мастерством Александр Исаевич мог создать бы книгу о Финской войне и, следом, о 41-ом. Ясно же, к весне 41-го, делить в Европе уже нечего: либо — союз с Гитлером, либо война. Сталин выбирает войну. Все воздушные корпуса Красной Армии стянуты на Запад, к границам. Здесь же — все десантные войска и спецназ. Они используется только в наступательных целях. Сталину льстит, что он сейчас навсегда меняет ход мировой истории. Зачем ему Гитлер? Зачем? если он — Сталин!

«Этакой формулировки (как «война с Германией») никак нельзя допускать, — предупреждает начальник управления пропаганды и агитации ЦК ВКП (б) Александров. — Это означало бы раскрыть карты врагу». А Кейтель предупреждает Гитлера: «Завершение русского развертывания позволит советскому правительству свободно выбрать момент нападения, ведь его масштабы

равносильны мобилизации и могут расцениваться только как подготовка наступательных мероприятий величественных масштабов».

Жданов, кстати, открыто называл Финскую войну «репетицией будущих сражений», а Молотов — в старости — признавался, что удар по Европе, назначенный Генштабом на 12 июня, был перенесен из-за полета Гесса. «Если бы мы в это время сами развязали бы войну, двинув советские войска в Европу, тогда Англия вступила бы в союз с Германией и мы могли бы оказаться один на один перед лицом всего капиталистического мира…»

А может быть, Солженицыну и в самом деле мешает «Ледокол»? Поперек встал? Книжка — слабая, автор — не писатель, скорее — публицист и — дряной публицист, но ведь Солженицын во всем первооткрыватель, он привык быть там (привык!), где не ступала до него нога человека. Он — как Армстронг на Луне. Только он должен сделать первый шаг, только он может сказать: «Это один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества…»

…В середине августа 41-го, Сталин (в присутствии Жукова и Тимошенко) вписал в свой приказ такой вот абзац:

«Население нашей страны, с любовью и уважением относящееся к Красной Армии, начинает разочаровываться в ней, теряет веру в Красную Армию, а многие из них проклинают Красную Армию за то, что она отдает наш народ прямо под ярмо немецких угнетателей, а сама утекает на Восток…»

Сталин был как в лихорадке, у него тряслись руки. Где эта железная воля? Куда делась?

Жуков зло напомнил вождю, что Иосиф Сталин в СССР — Верховный главнокомандующий.

И он отвечает за Красную Армию.

Абзац исчез. Сталин вписал — Сталин вычеркнул.

Позже этот же текст появится — слово в слово — в приказе № 227. Но Сталин добавит:

«Некоторые неумные люди на фронте утешают себя разговорами о том, что мы можем и дальше отступать на восток, так как у нас много территории, много земли, много населения и что хлеба у нас всегда будет в избытке. Этим они хотят оправдать свое позорное поведение на фронтах. Но такие разговоры являются насквозь фальшивыми и лживыми, выгодными лишь нашим врагам…»

Позже, Сталин, злобный, закомплексованный Сталин, молча напомнит Жукову не только об этой «бестактности», но и о всех его разговорах «по матери» с ним, с Верховным главнокомандующим, о том, что он, Жуков, — а об этом напомнит в своих мемуарах Павел Белов, — вел себя в присутствии Сталина «резко, в повелительном тоне», будто «старший начальник здесь Жуков и Сталин воспринимал это как должное».

Награждая бойцов Красной Армии за московское сражение, Сталин одаривает всех. Какая победа! Историческая!

Всех, кроме Жукова. Его никак не наградят за Москву.

Даже медалью…*

Тексты Солженицына – это внутренняя трещина; он пишет, не отрываясь от бумаги, каждый день, с утра и до обеда. Но хорошо, очень яростно, он пишет только когда задыхается.

А может быть, Александр Исаевич просто ожесточился? Злость – она же всегда изнутри идет, а изнутри как увидеть человеку самого себя? Экибастуз – на отшибе, Рязань – на отшибе, Вермонт – на отшибе…

Так что же… — получается, сузил он свой талант? Разделив страну на «своих» и «чужих»? «До чего ж пала наша национальность, – удивлялся Александр Исаевич в «Теленке». — Даже в военачальниках нет ни единой личности: маршал Конев – туповатый колхозный бригадир, маршал Жуков – холоп, как и все сталинские маршалы…»

Бл..! — это холопы войну выиграли? Парад Победы в Москве 24.06.1945—го, это парад холопов?..

«А человек ли я?» – спрашивал римский священник Его Святейшество, Папу Римского. Он столько лет не выходил из храма, что сам путал себя со святыми. — «Человек, – отвечал первосвященник. — Нельзя молиться самому себе!»

Или можно?

В Монтре, в этой сытой, самодовольной Европе, сразу не понравившейся Александру Исаевичу своим безразличием ко всему, их с Наташей (какой был год? 74-й? 75-й?) пригласил на обед Владимир Набоков.

Ну что же, обед так обед, — Солженицыны приглашение приняли, но, подъехав к роскошному отелю «Палас», где в не большой студии с мансардой безвыездно жил (все последние годы) Набоков, они не увидели самого Набокова, хотя было условлено, он встретит их на улице, у дверей.

Александр Исаевич оледенел. Неужели опять? Все, как с А. Т.? Учитель и ученик?

Сокрушение! Каменным надо родиться, чтобы такое вынести…

Не говоря Наташе ни слова (да она и сама тут все поняла), Александр Исаевич резко развернул свой «Мерседес» и обедали они вдвоем, молча, уединившись от всех.

Барин, который хочет, чтобы ему кланялись?

А хоть бы и хочет. Что, не заслужил?

* 8 ноября 1930-го, когда Жукова мало кто знал, комдив 7- ой Самарской кавдивизии Рокоссовский дал ему следующую характеристику: «По характеру не много суховат и недостаточно чуток. Обладает значительной долей упрямства. Болезненно самолюбив…»
В Жукове — все от его семьи. Самую тяжелую работу в доме будущего маршала выполняла мать, Устинья Артемьевна. Она отличалась недюжинной силой. А Константин Артемьевич, отец Жукова, колотил сапоги, хотя Егорка (Георгий — это его второе имя, дружеское; Егор Константинович — как-то не очень, — верно? а вот Георгий Константинович — это эффектно) все свое детство проходил в одних и тех же рванных ботинках. Хлеба в их семье хватало только до января. Вечно голодный, маленький Егорка побирался по чужим людям. Острый, как шип в подошве, он был драчлив, всегда косо смотрел на сверстников и делал им разные гадости. Часто бывал бит; провести всю ночь у обрыва, в крапиве, со связанными руками и ногами… — это для Егора Жукова было в порядке вещей.
Сегодня о Георгии Жукове мы судим прежде всего по работам Михаила Ульянова. Не по рукописным автографам самого маршала, не по книгам о Жукове, например — Б. Соколова, – нет. У нас перед глазами железно стоит Ульянов.
Им сочиненный образ.
Сочиненный, значит — придуманный.
Жуков и Ульянов никогда не встречались. После «Битвы за Москву», Ульянов играл Жукова так же часто, как Михаил Геловани когда-то играл Сталина. Выходит, народный артист СССР Ульянов, отдавший, по его словам, «работе над образом Жукова несколько лет», не нашел свободного часа, чтобы перейти улицу (Жуков и Ульянов жили в шаге друг от друга) и – познакомиться?..
Образ — получился. А сам Жуков? Реальный Жуков? Он — какой?
Как… образ?
Или образ — это образ, это — чуть-чуть вранье. А может быть, и не «чуть-чуть»? Когда Алексей Салтыков снимал «Председателя», Ульянов умолял (именно умолял) Юрия Нагибина, автора сценария, познакомить его с Кириллом Прокофьевичем Орловским — Героем Советского Союза и Героем социалистического труда, председателем белорусского «Рассвета».
В 30-ые годы, между прочим, разведчика-нелегала.
Орловский у Нагибина стал как бы праобразом Егора Трубникова. И Михаил Александрович был бросить все абсолютно и лететь в Могилев, в «Рассвет». Нагибин отсоветовал. Больно уж сложный характер у Кирилла Прокофьевича. Актер из Москвы может ему не понравиться; Орловский считал актеров и, особенно, певцов, бездельниками.
На самом деле, Ульянов играл свои представления о Жукове. Некую мечту: Жуков – как исконно русский характер, как живой символ Победы… Это потом уже, после «Битвы за Москву» и «Освобождения», Ульянов прочтет: «Сразу после войны маршал Жуков с энтузиазмом рассказывал американскому генералу Эйзенхауэру, как он посылал пехоту на неразминированные минные поля, чтобы пехотинцы подрывали бы собой противопехотные мины, прокладывая проходы для саперов. Они устремлялись в эти проходы и снимали противотанковые мины, чтобы освободить дорогу танкам. Танк стоил гораздо дороже, чем красноармеец, и потерю танков было куда труднее скрывать…»
В отличии от всех других командиров, Георгий Жуков имел собственный расстрельный отряд. В Сталинграде, например, Жуков чудом не расстрелял Виталия Попкова – будущего Дважды Героя Советского Союза и Почетного жителя Москвы. Именно Попков был как бы прообразом Маэстро в фильме «В бой идут одни старики». Кто-то (кто?) убедил Жукова, что в трагедии первых дней Сталинградской битвы больше всех виноваты летчики. Попкова и еще шестерых героев (именно так – героев) Жуков поставил к стенке.
Будущим мертвецам (и Дважды Героям Советского Союза) всучили лопаты. Одну на двоих. И заставили их копать широкую траншею — свою будущую могилу.
Летчиков спас Василий Иванович Чуйков. А если бы его «Эмка» примчалась бы на этот ледяной пустырь на пять минут позже?..
В конце 60-х, Жуков и Попков случайно встретятся на очередных военно-исторических «чтениях».
Жуков сузил глаза:
– Где я вас видел, генерал-лейтенант? У меня — хорошая память на лица…
– Разрешите напомнить, товарищ маршал Советского Союза? — отчеканил Попков. — В 42-ом, на Волге, вы меня к стенке поставили!
«Жуков, – вспоминал Попков, – даже бровью не повел. Прошел мимо меня, не проронив ни слова…»
Ульянов знал о расстрельных отрядах. Все о них знали. Память о жестокости Жукова навсегда осталась в народе. — Еще один пример: Подмосковье, 41-ый, печально знаменитая Соловьевская переправа. Машина генерала Петрова внезапно глохнет прямо на мосту. Их же, эти мосты, сроду никто не чинил! А Жуков, как оказалось, ехал — не большой колонной — прямо за ним. Он, как всегда, очень спешил. А тут — не проехать, ни пройти!
Жуков дошел до бешенства. Как на грех, ему под руку подвернулся стальной прут. Шофер и молоденький политрук, оказавшийся рядом (к слову – отец политолога С. Кургиняна), спаслись от Жукова, нырнув в холодную реку, причем плавать политрук не умел. (И — сразу научился!) Адъютант генерала армии палил в них, как заведенный, только из-за тумана — не попал. А Жуков лично хлестал Петрова, стоявшего перед ним навытяжку, стальным прутом.
В воду с моста летели куски человеческого тела… — Прим. автора

Глава пятдесят пятая

Утро чудесное-расчудесное, но Руцкой был ужасно злой. В Исламабаде, где остановилась на две ночи официальная российская делегация, беспощадное солнце: сорок четыре в тени.

Гульбельдин Хекматияр разыграл перед Руцким целое представление; Алешка даже пожалел вице-президента.

На самом деле, в Афгане, в эпоху «ограниченного контингента», Александр Руцкой был настоящей легендой; о нем знали все. Полковника Руцкого несколько раз сбивали; заместитель командующего воздушной армии, лично вылетавший на боевые задания, на бомбометание, дважды спасался катапультой. Почти неделю, Руцкой находился в плену. И у кого? у Хекматияра!

Выжил, выстоял, вернулся… стал — на славу себе — Героем Советского Союза.

Летчики, конечно, шептались, что плен Руцкого — не афганский, а пакистанский. Раз в неделю (если не чаще) Руцкой отправлялся на бомбометания. Всегда по ночам. Основные базы моджахедов находились, как сообщала разведка, на территории Пакистана. Союзники! Главное, братья по оружию. — За Руцким охотились. Обычно, он спускался — на своем штурмовике — до ста, а то и восьмидесяти метров и бомбил моджахедов, их лагеря, вручную; бомбы Руцкого с такой высоты почти всегда попадали в цель. Высочайший профессионализм: если бы этот великий летчик хоть раз бы ошибся и разбомбил бы, допустим, гражданский госпиталь или детский сад… — а в Пакистане (при невероятной скученности населения) все объекты, мирные и военные, стоят бок о бок друг с другом, — не сносить бы ему головы.

Пакистан — член ООН. Страна с ядерным оружием. Официально (то есть, на словах) мирная страна. А тут, полковник Руцкой и его штурмовик, набитый бомбами. — Самое главное: Руцкой (подписка дана) не имел права сдаваться в плен. На этот случай, в самолете имелась специальная «игла» с ядом. Все как у Фрэнсиса Гэри Пауэрса, лучшего летчика ЦРУ США.*

За каждый вылет, Руцкой получал 1200 инвалютных рублей. В чеках «Березки». Он был самым богатым летчиком в СССР (если не в мире). «Мы все поднимемся на этой войне!» — говорил Руцкой в кругу своих друзей…

Алешка, как и все журналисты, уже наслышан о подвигах вице-президента России. Тем более не понятно, — на хрена Ельцину ссориться с таким человеком, как Руцкой?! Всем известно о коробках с ботинками. Оказавшись (по выбору Ельцина) кандидатом в вице-президенты, Руцкой так растрогался, что решил — первым делом — приодеть Бориса Николаевича. Ведь Ельцин ходит черт знает в чем! Руцкой кинулся в «ГУМ» и приволок в кабинет Бориса Николаевича аж четырнадцать коробок с ботинками и полуботинками:

– Примерьте, пожалуйста!

Увидев коробки, Ельцин – сначала – заинтересовался. А когда понял, в чем дело — так зыркнул на Руцкого глазами, что тот пулей выскочил из кабинета…

Его сбили за Парачинаром, в 160 километрах от границы с Афганистаном. Сразу, — ждали, что ли? — объявились боевики Хекматияра. Почти 40 человек, если не больше! У Руцкого — «ВАГ-73». С двумя магазинами, основным и запасным. Но Руцкой — умный летчик; он и не думал отстреливаться. Знал: из плена его выкупят! Быстро и по-тихому, иначе командарм Громов пойдет под суд. А как иначе? Не самовольно же Руцкой бомбы метал!..

По законам Пакистана, ему полагалось от пятнадцати лет до пожизненного.

Незаконное пересечение границы с оружием в руках. И какое оружие: штурмовик!

Генерал-полковник Громов тут же связался с Язовым. За освобождение Руцкого, посол Советского Союза в Пакистане Якунин передал Хекматияру миллион долларов (разумеется, наличными). Деньги,

по просьбе Язова, выделил из резервного фонда правительства премьер-министр Рыжков. Еще Хекматияр хотел новенькую «Волгу». Непременное условие: черного цвета.

«Он, сука, по горам на ней скакать будет!» – выругался будущий вице-президент Российской Федерации.

– Это не много… – улыбался Хекматияр.

Президенту СССР, ночной полет Руцкого был представлен героическим образом: спасая боевую машину, подбитую моджахедами во время воздушной разведки, полковник Руцкой совершил подвиг, достойный Звезды Героя. Сам Хекматияр, коварный Хекматияр, был так потрясен мужеством русского летчика, что лично передал храброго летчика в советское посольство…

Докладывал Язов. Через несколько лет, именно Руцкой арестует Язова в Форосе.

Мог ли Гульбельдин Хекматияр («Гамлет Востока», как его называли) представить себе, что этот худенький, как спичка, молодой летчик через несколько лет будет избран вице-президентом самой серьезной, самое большой страны на европейском континенте?

«Мы все расцветем на этой войне…»

Заложники! Советский Союз – страна с насквозь придуманной, очень грубой историей. Грубой и примитивной. Все на лжи; советские историки – не вполне историки. Под их пером, Россия словно стыдится быть русской. Она обязательно должна быть советской, хотя знания, которые идут только из книжек, не вырастают из личного опыта, а идут от книжек, всегда полны ошибок. Руцкой любил повторять: чтобы сесть на коня, достаточно задницы, но чтобы на коне удержаться, надо иметь голову!

Разве голова, намеренно сбитая с толку, это голова? Нельзя строить будущее на дурных воспоминаниях?

Михаил Суслов и Борис Пономарев, самые «продвинутые» (кто спорит!) люди в ЦК КПСС, глубокие – кто же спорит! – аналитики, почему-то решили, что после событий 1978-го, Афганистан твердо встанет на «социалистические рельсы».

18 марта 1979-го, Косыгин беседовал — по закрытой связи — с лидером НДПА Нуром Тараки. Разговор велся через советского переводчика в Кабуле — референта главного военного советника:

Косыгин. Скажите товарищу Тараки, я хочу передать ему большой привет от Леонида Ильича и от всех Членов Политбюро.

Тараки. Большое спасибо.

Косыгин. Как здоровье товарища Тараки? Не очень он устает?

Тараки. Не устаю. Сегодня было заседание Революционного совета.

Косыгин. Это хорошо. Я очень рад. Попросите товарища Тараки, может быть, он охарактеризует обстановку в Афганистане.

Тараки. Обстановка не хорошая, ухудшается. В течение полутора последних месяцев с иранской стороны было заброшено около 4 тысяч военнослужащих в гражданской одежде, которые проникли в город Герат и в воинские части. Сейчас вся 17-я пехотная дивизия находится в их руках, включая артиллерийский полк и зенитный дивизион, который ведет огонь по нашим самолетам. В городе продолжаются бои.

Косыгин. Сколько в дивизии людей?

Тараки. До 5 тысяч человек. Все боеприпасы и склады в их руках. Из Кандагара самолетами возим продукты питания и боеприпасы нашим товарищам, которые сейчас ведут с ними бои.

Косыгин. А сколько там людей у вас осталось?

Тараки. 500 человек. Они находятся на гератском аэродроме во главе с командиром дивизии. В подкрепление им мы послали туда из Кабула на самолетах оперативную группу. Она находится с утра на аэродроме Герата.

Косыгин. А офицерский состав дивизии тоже изменил или часть находится с командиром на аэродроме?

Тараки. Небольшая часть на нашей стороне, остальные находятся у противника.

Косыгин. Среди рабочих, среди городских мещан и служащих в Герате вы имеете поддержку?

Тараки. Активной поддержки со стороны населения нет. Оно почти целиком находится под влиянием шиитских лозунгов. «Не верьте безбожникам, а идите за нами» — пропаганда на этом построена.

Косыгин. Сколько населения в Герате?

Тараки. 200 тысяч человек. Они ведут себя в зависимости от обстановки. Куда их поведут, туда они и пойдут. Сейчас они на стороне противника.

Косыгин. А рабочих там много?

Тараки. Мало очень. Всего 1-2 тысячи человек.

Косыгин. Какие перспективы, по Вашему мнению, в Герате?

Тараки. Мы считаем, что сегодня вечером или завтра утром Герат падет и будет полностью в руках противника.

Косыгин. Какие же дальше перспективы?

Тараки. Мы уверены, что противник будет формировать новые части и пойдет в наступление.

Косыгин. У вас нет сил нанести им поражение?

Тараки. Если бы были!

Косыгин. Какие предложения по этому вопросу?

Тараки. Мы просим, чтобы вы оказали практическую и техническую помощь людьми и вооружением.

Косыгин. Это вопрос очень сложный.

Тараки. В противном случае мятежники пойдут в сторону Кандагара и Кабула. Они приведут половину Ирана под флагом гератской дивизии. Вернутся афганцы, которые убежали в Пакистан. Иран и Пакистан работают по одному плану против нас. И поэтому, если вы нанесете сейчас по-настоящему удар по Герат, то можно будет спасти революцию.

Косыгин. Об этом сразу узнает весь мир. У мятежников есть рации, они сразу же сообщат.

Тараки. Я прошу, чтобы вы оказали помощь.

Косыгин. Мы должны по этому вопросу посоветоваться.

Тараки. Пока будете советоваться, Герат падет, и будут еще большие трудности и для Советского Союза, и для Афганистана.

Косыгин. Теперь, может быть, вы мне скажите, какие прогнозы вы даете по Пакистану? И, отдельно, по Ирану? У вас нет связей с передовыми людьми Ирана? Вы не можете им сказать, что у вас главный враг сейчас — Соединенные Штаты. Иранцы очень озлоблены против Соединенных Штатов и в пропагандистском плане это, очевидно, можно использовать.

Тараки. Мы сегодня сделали заявление иранскому правительству, указав, что Иран вмешивается во внутренние дела в районе Герата.

Косыгин. По Пакистану вы не считаете нужным сделать какое-либо заявление?

Тараки. Завтра или послезавтра сделаем такое же заявление.

Косыгин. Какова надежность армии? Вы не можете собрать войска, чтобы ударить по Герату?

Тараки. Мы считаем, что армия надежна. Но снять войска из других городов, чтобы направить их в Герат, мы не можем, так как это ослабит наши позиции в других городах.

Косыгин. А если мы быстро дадим дополнительные самолёты и оружие, вы не сможете сформировать новые части?

Тараки. Это потребует много времени, и Герат падет.

Косыгин. Вы считаете, что если Герат падет, то Пакистан предпримет такие же действия со своей границы?

Тараки. Вероятность этого велика. Моральный дух пакистанцев сильно поднимется. Американцы оказывают им соответствующую помощь. После падения Герата, пакистанцы также направят в гражданской одежде солдат, которые начнут захватывать города. И иранцы будут активно вмешиваться.

Косыгин. Какие бы вы хотели иметь с нашей стороны внешние политические акции или заявления? У вас есть какие-либо соображения по этому вопросу в пропагандистском плане?

Тараки. Надо сочетать и пропагандистскую помощь и практическую помощь. Я предлагаю, чтобы вы на своих танках и самолетах поставили афганские знаки, и никто ничего не узнает. Ваши войска могли бы идти со стороны Кушки и со стороны Кабула.

Косыгин. До Кабула надо еще дойти.

Тараки. От Кушки близко до Герата. А в Кабул войска можно доставить на самолетах. Если вы пришлете войска в Кабул и они пойдут на Герат, то никто не узнает, по нашему общему мнению. Будут думать, что это правительственные войска.

Косыгин. Я не хочу Вас огорчать, но скрыть это не удасться. Это будет известно всему миру уже через два часа. Все начнут кричать, что началась интервенция в Афганистане со стороны Советского Союза. Скажите, товарищ Тараки: если мы на самолетах поставим вам оружие в Кабул, включая танки, то вы найдете танкистов? Или не найдете?

Тараки. Очень небольшое количество.

Косыгин. А сколько?

Тараки. Точных данных не имею.

Косыгин. Если на самолетах быстро прислать вам танки, необходимые боеприпасы, дать минометы, вы найдете специалистов, которые могут использовать оружие?

Тараки. На этот вопрос ответа я не могу дать. На него могут ответить советские советники.

Косыгин. Значит, можно понять так, что в Афганистане хорошо подготовленных военных кадров нет. Или — очень мало. В Советском Союзе прошли подготовку сотни афганских офицеров. Куда же они делись?

Тараки. Большая часть их — мусульмане-реакционеры, ахванисты, или, как они еще называются, братья-мусульмане. На них мы положиться не можем. Мы не уверены в них.

Косыгин. В Кабуле сколько сейчас населения?

Тараки. Около миллиона человек.

Косыгин. Вы не можете еще 50 тысяч солдат набрать, если дать вам оружие быстро по воздуху? Сколько вы можете набрать людей?

Тараки. Мы можем набрать некоторое количество людей, прежде всего — из молодежи. Но они не умеют воевать. Потребуется большое время, чтобы их обучить.

Косыгин. Разве студентов нельзя набрать?

Тараки. Можно говорить о студентах и учащихся 11-12 классов лицеев.

Косыгин. А из рабочего класса?

Тараки. Рабочего класса в Афганистане очень мало.

Косыгин. Беднейшее крестьянство?

Тараки. База может быть только из лицеистов старших классов и студентов. Ну, не много рабочих. Но научить их — это долгая история.

Косыгин. Мы приняли решение срочно поставить вам военное имущество. Принять в ремонт вертолеты и самолеты. Все это бесплатно. Приняли решение поставить вам 100 тысяч тонн зерна.

Тараки. Это хорошо, но давайте поговорим о Герате.

Косыгин. Давайте. Не можете ли вы сейчас сформировать несколько дивизий в Кабуле из передовых людей, на которых вы можете положиться. И — не только в Кабуле, но и в других местах? Мы бы дали соответствующее вооружение.

Тараки. Нет у нас офицерских кадров. Иран посылает в Афганистан военных в гражданской одежде. Пакистан посылает также в афганской одежде своих людей и офицеров. Почему Советский Союз не может послать узбеков, таджиков, туркменов в гражданской одежде? Никто из не узнает.

Косыгин. Что вы еще можете сказать по Герату?

Тараки. Хотим, чтобы к нам послали таджиков, узбеков, туркменов для того, чтобы они могли водить танки, так как все эти народности имеются в Афганистане. Пусть оденут афганскую одежду, афганские значки и никто их не узнает. Это очень лёгкая работа, по нашему мнению. По опыту Ирана и Пакистана видно, что это работу легко делать. Они дают образец.

Косыгин. Вы упрощаете вопрос. Это сложный политический, международный вопрос. Но независимо от этого, мы еще раз посоветуемся и дадим вам ответ. Мне кажется, вам нужно попытаться создавать новые части. Нельзя рассчитывать только на силу людей, которые придут со стороны. Вы видите по опыту иранской революции, как народ выбросил оттуда всех американцев. И — всех других, которые пытались изображать из себя защитников Ирана. Давайте условимся так: мы посоветуемся и дадим вам ответ. А вы, со своей стороны, посоветуйтесь со своими военными. С нашими советниками. Есть же силы в Афганистане, которые будут вас поддерживать с риском для жизни и будут бороться за вас. Эти силы сейчас надо вооружить.

Тараки. Посылайте боевые машины самолетами.

Косыгин. А у вас есть, кому водить эти машины?

Тараки. На 30-35 машин есть водители.

Косыгин. Они надежны? Не уйдут к противнику вместе с машинами? Ведь наши воители языка не знают.

Тараки. А вы пришлите машины вместе с водителями, которые знают наш язык. Таджиками и узбеками.

Косыгин. Я и ожидал такого ответа от вас. Мы ведем сейчас совместную борьбу, поэтому стесняться друг друга нечего. Мы вам скоро еще раз позвоним и скажем о нашем общем решении.

Тараки. Передайте мое уважение и наилучшие пожелания товарищу Брежневу, Членам Политбюро.

Косыгин. Спасибо. Передайте привет всем своим товарищам. А вам желаю твердости в решении вопросов, уверенности и благополучия. До свидания!..

На следующий день, 20 марта, Тараки примчался в СССР. Косыгин, прямо с порога, огорошил: «Вопрос о вводе в Афганистан советских войск рассматривался нами со всех сторон. Мы тщательно изучили все аспекты этой акции и пришли к выводу, что, если ввести войска, обстановка у вас не только не улучшится, а, наоборот, осложнится…»

Тараки (с большим трудом) была организована встреча с Брежневым на пять минут. Вытащив из кармана заранее написанный текст, Брежнев медленно, с трудом прочитал: «Теперь о вопросе, который вы поставили в беседе с Косыгиным, — насчет возможности ввода советских частей в Афганистан. Мы этот вопрос всесторонне рассматривали, и скажу вам прямо: делать этого не следует».

…Зимой 79-го, доза героина в Таджикистане была дешевле, чем лепешка хлеба. Советская разведка сроду не занималась мировыми наркокартелями. Не было в СССР этой проблемы: кокаин и героин. Ходили слухи, что Хекматияр импонирует Картеру. Что ЦРУ делает ставку исключительно на Хекматияра. Этот человек мог продать себя кому угодно. Если не ЦРУ, то КГБ, – какая разница? Афганский героин повсеместно (очень агрессивно) вытеснял знаменитый колумбийский кокаин. В 1954-ом сотрудники МВД Казахской, Киргизской, Туркменской и Таджикской ССР изъяли у наркоторговцев 352 килограмма опиума-сырца. Тогда и был наведен – раз и на всегда — жесткий порядок. К 1976-му, на учете в МВД СССР состояли 59 954 наркомана. На всю страну! А в 1979-ом в Таджикистане появились – вдруг – отряды басмачей. Прежде всего, в Бадахшане и на Нижнем Пяндже. С мешками героина: колись, молодежь, колись!

Планета переходила на героин, — вот она, главная причина афганской войны. В 1975-1979 годах объемы продаж кокаина падают (по миру) в два с лишним раза. Прежде всего – в США. А Юрий Андропов был не на шутку озабочен «Першингами», специально зная природную агрессивность Советского Союза, его КГБ, подсунутыми в Афганистан. Андропов не сомневался, что под Кабулом вот-вот появится американская база. Перед «Першингами» открывается весь Урал. Он же совершенно не охранялся!

Правда, «Першинги» были в Европе. Где конкретно? Как, где? ФРГ и Голландия.

Подлетное время до Москвы меньше, чем от Кабула, это ясно, но до Урала-то всего 2–3 минуты, не больше. К строительству базы под Кабулом американцы не приступали (и не могли приступить – по целому ряду объективных причин). Это был слух… только слух, игра…

«У нас появляется возможность обеспечить Советам Вьетнам, – объяснил Бжезинский. – Мы будем квиты».

Наркотики! Война наркокартелей. Вот так, руками Советского Союза, благодаря Андропову и его друзьям – Устинову и Громыко, американцы гениально провернули всю эту операцию: советские снаряды сжигают — прямой наводкой — героиновые поля…

Чуть раньше, при Президенте Никсоне, американский Конгресс принял — закрытой строкой – совершенно секретную доктрину. Те «маргиналы» (это около 6% населения США), кто вечно бомжует, не желает работать, не люди, а отбросы, короче говоря (их не жалко; кто же жалеет отбросы)… — этих людей легче (дешевле) убить, чем заставить работать. Значит, пусть уничтожают сами себя! В больших – и серьезных – странах, основные каналы поставки наркотиков находятся на контроле у государства. Доходы идут строго в бюджет — на «закрытые статьи». Кто же поверит, в самом деле, что Америка, которая с гордостью решает «любые задачи в любой точке планеты», не способна справиться с кокаином и героином, Колумбией и Афганистаном, где все плантации видны — со спутников как на ладони?

У наркокартелей – свои цели, у Пентагона – свои, у Бжезинского, очевидно, свои, личные…

Совпало. И Бжезинский с удовольствием потирает руки: «Мы не только толкали русских вмешиваться, но мы намеренно увеличивали вероятность, что они это сделают…»

Оказалось, Шараф Рашидов, Первый Секретарь ЦК КП Узбекистана, был информирован — по всем этим вопросам — куда лучше, чем Андропов и его аналитики, включая такого выдающегося человека, как генерал Николай Леонов. И Шараф Рашидович (не без колебаний, наверное) пришел к Андропову со всей своей «базой данных».

Глухая стена. Непонимание. Полное непонимание!

Личные отношения Андропова и Рашидова были безнадежно испорчены. Их не хлопок испортил (приписки и воровство), нет: Афганистан. Когда Андропов возглавит Советский Союз,

Рашидов (он предчувствовал арест) примет яд. И родственники – с молчаливого согласия госбезопасности – не позволят патологоанатомам даже подходить к его телу…**

Если бы Советский Союз был бы в ужасе от своей истории, разве был бы возможен Афганистан? Еще раньше – Эфиопия, Йемен, Ливия, Ангола, Никарагуа?.. А Палестина? За поставки оружия, Арафат рассчитывался с СССР «каменными печатями и культовыми принадлежностями Древнего Египта и Месопотамии (Шумер, Аккад, Элам, Вавилон, Ассирия…). Многие из этих «бесценных ценностей» входили в личную коллекцию бывшего шаха Ирана Пехлеви и бывшего короля Египта Фарука.

Проблема в том, что в СССР они, эти ценности, «не работают» на СССР. Выставить на показ их нельзя: международный скандал, «сделка» была сугубо секретной. Продать — тоже нельзя. Что можно? Только одно. Вернуть Палестине!

Руцкой, как и все, почти все «афганцы», все еще пребывал в счастливой уверенности, что Родина – всегда права, а поход в Афганистан был исторически необходим. Его официальный визит имел важный политический характер. Разведка сообщала, что у моджахедов по-прежнему есть пленные — почти 60 бывших советских солдат и офицеров.

Пленные? Но ведь все они (все!) уходили к моджахедам с оружием в руках. А кто-то сдавал целые бригады. По официальным документам МИДа СССР и МИДа России, они действительно проходили как «пленные».*** Cоветская идеология неумолима: все наши бойцы – герои. Андропов щадил Леонида Ильича. Генсек расстроится, конечно, если узнает, что в войсках есть предатели. Тайная поездка Андропова в Кабул, лишь укрепила его в решении об «ограниченном контингенте». В самолете Юрия Владимировича неузнаваемо загримировали. Долго, очень долго, сидел он — под беспощадным солнцем — на большом сером камне: острая скала, а с нее открывался прекрасный вид на дворец Амина.

Почти вся обслуга нового руководителя Афганистана, включая двух поваров, аттестованные сотрудники КГБ СССР. — Да, в тот день, Андропов принял решение: Амин будет убит:

«…В стремлении укрепиться у власти Амин, наряду с такими показными жестами, как начало разработки проекта конституции и освобождение части ранее арестованных лиц, на деле расширяет масштабы репрессий в партии, армии, государственном аппарате и общественных организациях. Он явно ведет дело к устранению с политической арены практически всех видных деятелей партии и государства, которых он рассматривает в качестве своих действительных или потенциальных противников.

В настоящее время Амином готовится расправа над группой членов Политбюро ЦК НДПА (Зерай, Мисак, Панджшири), которым предъявляются вымышленные обвинения в «антипартийной и контрреволюционной деятельности». На состоявшемся недавно пленуме ЦК НДПА, Амин ввел в руководящие органы партии наиболее преданных ему лиц, в том числе ряд своих родственников.

Эти действия Амина ведут к дальнейшему углублению раскола в НДПА, ликвидации здорового ядра в партии и ослаблению ее влияния на социально-политическую жизнь страны. Они отвлекают руководство страны от решения актуальных задач строительства нового общества и от борьбы с внутренней контрреволюцией. Действия Амина вызывают недовольство прогрессивных сил. Если раньше против него выступали члены группы «Парчам», то сейчас к ним присоединяются и сторонники «Хальк». А так же — отдельные представители государственного аппарата, армии, интеллигенции, молодежи. Это порождает неуверенность у Амина, который ищет выход на путях усиления репрессий, что в еще большей степени сужает социальную базу режима. Настораживают поступающие сигналы о налаживании Амином контактов с представителями правомусульманской оппозиции и вождями враждебных правительству племен, в ходе которых с его стороны проявляется готовность договариваться с ними о прекращении ими вооруженной борьбы против нынешнего правительства на «компромиссных» условиях, фактически в ущерб прогрессивному развитию страны…

Поведение Амина в сфере отношений с СССР все более отчетливо обнажает его неискренность и двуличие. На словах он и его приближенные высказываются за дальнейшее расширение сотрудничества с Советским Союзом в различных областях, а на деле допускают действия, идущие в разрез с интересами этого сотрудничества. Амин не только не принимает мер по пресечению антисоветских настроений, но и сам фактически поощряет подобные настроения. По его инициативе, распространяется версия о причастности якобы советских представителей к «попытке покушения» на него во время событий 13-16 сентября с.г. Таким образом, в лице Амина нам приходится иметь дело с властолюбивым, отличающимся жестокостью и вероломством деятелем…»

Так начиналась война. Почем обошлась? Косыгин сразу сказал: не потянем. И голосовал против ввода войск. Амина — уничтожили. Повар подмешивал Амину микроскопические дозы яда, вызывающего скоротечный рак. Но Андропов не стал дожидаться смерти. Это не по-советски, не по-сталински: ждать. Диверсанты из «Вымпела» штурмом возьмут дворец Амина и Эвальд Козлов лично расстреляет Амина, который прятался за барной стойкой.

Через Тургунди и Соланг в Кабул войдут советские войска…

Алешка прочитал об Афганистане, о войне, о Громове, Аушеве, Анфиногенове, Белюженко, Руцком и других героях все, что мог, — Руцкой нуждался, конечно, в ярком «международном имидже»; цель поездки — вернуть в Россию пленных «афганцев». Одного, двух, еще лучше — трех человек… Показать – всем! – как он, боевой офицер, ныне — вице-президент, по-прежнему спасает человеческие жизни…

Акоп не поехал. Белкин — поехал, а Акоп — не поехал; Яков Борисович Юзбашев не мог быть там, где находится Белкин!

Через посла Пакистана, Хекматияр передал Руцкому, что он отдает двух человек – совершенно бесплатно. На тот случай, если деньги — все-таки понадобятся, у Руцкого был Белкин — хозяин сети закрытых публичных домов в Москве и в Московской области.

Борис Николаевич не хотел, чтобы Руцкой летел на Восток. На его рапорте начертал: «Надо сосридаточится на решении внутрянних вопросов!» – Ельцин писал именно так, с бесконечными ошибками. А потом, вдруг, позвонил. Разрешил лететь. Или в Москве сейчас что-то готовится? И Руцкого — на всякий случай — надо закинуть куда-нибудь подальше?

Руцкой, кстати, чувствовал: что-то готовится…

…Эх, Алешка, Алешка, — дурачок из Болшева! Догадался же его, черт, столкнуть (лицом к лицу) двух злейших врагов, Хекматияра и Раббани, лидера бадахшанских моджахедов. Они ненавидели Тараки, Амина, Кармаля, Наджибуллу и СССР, но еще больше Хекматияр и Раббани ненавидели друг друга: Афганистан – богатая страна; а большие богатства — не делятся!

Пока Руцкой и посол Якунин ланчевали, Алешка аккуратно подошел к Раббани и договорился с ним об интервью для «Известий». Тут прошел слух, что подъезжает Хекматияр. Господи, что началось! Алешка оставил Раббани в библиотеке и тоже выскочил во двор, на лужайку:

– Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! Два слова для крупнейшей русской газеты!

– О’кей! – улыбнулся Хекматияр.

– Тогда в библиотеку… – предложил Алешка. – Там уже сидит один ваш товарищ!

Увидев Раббани, охранники Хекматияра выхватили оружие…

Руцкой тепло относился к Алешке, поэтому Алексею Арзамасцеву прощалось абсолютно все.

…Какие пленные? Господин вице-президент должен понимать: у господина Хекматияра нет пленных, господин Хекматияр — лучший друг всех мусульман мира!

На Руцком лица не было. Опять обманули, сволочи! пленных у них нет! А моджахеды, особенно Абул-баки, ближайший помощник Хекматияра, пучеглазый старичок с козлиной бородкой, очень сладко, с улыбочкой, объясняет: у господина Хекматияра – не пленные, спаси Аллах; в отрядах господина Хекматияра служат только те господа, бывшие советские товарищи, кто не хочет возвращаться в СССР!

Мощный, красивый, с большими бравыми усами, Александр Руцкой был создан, казалось, самой природой для роскошных празднеств и любовных утех. Только что, в Каире, Александр Владимирович наповал сразил президента Мубарака. «Ну что за страна? — не понимал Руцкой. — Ни улиток, ни женщин!» После официальной встречи, Мубарак сам, лично привез Руцкого на окраину Каира – к красавицам-пирамидам.

Вечереет, уже не жарко. А вот и они, явились как сон: пирамида Хеопса, пирамида Хафры, пирамида Менкаура…

Руцкого потянуло на философию.

– Знаешь, Володя, на что это похоже?.. — тихо спросил Руцкой у майора Тараненко, начальника своей охраны. И — кивнул на пирамиду Хеопса.

Тараненко вежливо склонил голову:

– На что, Александр Владимирович?..

– Это — как ухо на жопе слона, – объяснил Руцкой. И — засмеялся; его смех был похож на ржание.

Тараненко замигал глазами:

– Почему, Александр Владимирович?

– Красиво, но бесполезно! – смеялся Руцкой.

Армейский юмор — это серьезная штука. Мубарак, говорят, чуть не упал. Ему переводили каждое слово…

Наблюдая за Абул-баки, Руцкой переполнялся гневом. Он ненавидел все эти «восточные сладости»: ерундят, ерундят, ерундят, трясут — перед ним — плешивыми бороденками, а толку — ноль. Наконец Абул-баки, убедившись, что у Руцкого есть особенные подарки для господина Хекматияра — часы «Patek Philippe» и роскошный гоночный велосипед новейшей марки (Хекматияр взял за Руцкого «Волгу», сейчас сам Руцкой дарит ему велосипед), так вот: увидев подарки, Абул-баки сделал важное лицо, а на его сизо-обритой голове проступили, от волнения, капельки пота.

– Из уважения к господину Руцкому, — заявил он, — господин Хекматияр приказал доставить в Исламабад троих человек «с той войны». Если господин вице-президент захочет, он сам, лично, убедится в том, что бывшие советские воины ни за что на свете не хотят обратно в Россию..!

Опять обманули. Привезли одного: младший сержант Николай Выродов.

Ушел к душманам с оружием в руках 29 августа 1984-го года.

Выродов? Кто такой?.. В списке пленных нет такой фамилии! – Ни за что не скажешь, что этот, худющий и трясущийся от страха малый в чалме, с редким пушком на подбородке и мутными глазами, русский человек: ощущение, что его, этого парня, исклевали хищные птицы.

Руцкой бросился к Выродову и резко развернул его к себе лицом:

– Коля! Рвем домой, сынок! Самолет стоит. Тебя ждет!

Руцкой захлебывался от переполнявших его чувств!

– Завтра, Коля, маманьку увидишь! — громыхал Руцкой. — Помнишь маманьку? Какая женщина! Фотки твои как иконку носит. Только о тебе и говорит! У нас в стране, Коля, сейчас все изменилось. Перестройка была, — понимаешь?! И коммунизм ебн…лся к чертовой матери!..

Зато маманька твоя плачет и надрывается. Ждет тебя, сердечная, прямо сейчас! Верит, что ты у нее — живой и здоровый, как настоящий герой!

Выродов испуганно крутил глазами по сторонам и искал у моджахедов защиту.

– Ах, какая маманька, — кричал Руцкой. — Говорю ж тебе: ходит с твоей фотографией как привидение… А ты там… ты… — Руцкой не мог подобрать правильное слово, — ты там черненький такой, в гимнастерке… красивый-красивый, стремительный… маманька твоя недавно к нам в Кремль забегала!

При слове «Кремль», Выродов скривился как от кислого и шмыгнул носом.

Тихо открылась дверь, вошел Хекматияр, присел на стул у дверей, но Руцкой его не заметил.

– И рыдала, рыдала, Коля, все время рыдала… — напирал Руцкой.

Про «маманьку» получилось очень убедительно и Хекматияр улыбнулся:

– Поезжай, Николай! Когда захочешь – сразу вернешься.

Стараясь не молчать, Руцкой бросился к Хекматияру, они обнялись как братья и Руцкой развернулся к Выродову:

– Главное, Коля, не бойся!.. Я, как и ты, сынок, был в плену у господина Хекматияра. И получил за свой пл… подвиг, то есть, Звезду Героя! И Родина наша о тебе, Николай, не забыла. Неужели

ты думаешь, что Президент России Борис Николаевич Ельцин не в курсе, того что я специально явился за тобой в Исламабад?

Нет, Николай: Президент все знает. Просто маманька дала нам строгий наказ. Летите, говорит, и привезите. Жить, говорит, без него не могу. Верните Колю… мого… обратно в Россию! А то я дуба дам от тоски!..

Раскачиваясь, Выродов отрешенно смотрел то на Руцкого, то на Хекматияра. «Обкуренный, что ли?» — подумал Алешка. От Выродова исходил запах мочи.

– Не молчи, Коля! — умолял Руцкой. — Родина ждет!

– Говори, — разрешил Хекматияр.

Собравшись с духом, Выродов сказал, наконец, несколько слов:

– Спасибо, господин!.. — он обращался к Руцкому, но не поднимал головы. — У господина Хекматияра меня совсем не обижают. Здесь хорошо кормят. Ни разу не били. Я живу с именем Аллаха, господин! Я… принял ислам. Я… учу язык… Скоро у меня свадьба, — докладывал он. — Мой повелитель, командир Хекматияр, очень хороший человек. Он был так добр, что сам выбрал мне невесту. Её зовут Айга…

Выродов смешно тряс бороденкой и свисала она чуть ли не до колена, хотя истинный мусульманин никогда не отпускает бороду ниже сердца.

Алешка тихо подошел к Федорову:

– Это конец?

– Естественно, – буркнул Федеров. – Рыбалки не будет. И на хрена мы летели?..

– Какая свадьба!.. — заорал Руцкой. Он так заорал, что огромный вентилятор, медленно круживший у них над головами, дернулся и чуть не остановился. -Ты ж русский, Коля! Наш! Из махновской области. Вспомни Родину, бл! Бабий Яр. Звезды на башнях Кремля! Помнишь звезды?.. Гори, гори моя звезда..!

Говоря о Родине, Руцкой выкрикнул, было, не хорошее слово, но Федоров тут же схватил его за рукав и Руцкой — остановился.

Почему вице-президент вспомнил — вдруг — Бабий Яр, он бы и сам не сказал, к слову пришлось, но какой малый стоит на кону, это ж удача, то не малый, а счастье!

– Так что… Коля? — тихо спросил Руцкой. — Едем?

Выродов презрительно смотрел куда-то в сторону…

– Да не бзди ты! — снова взорвался Руцкой. — Трудно тебе — понимаю, настрадался… — вижу. Но встретишься с маманькой — и отхлынет от сердца твоя меланхолия. А свадьбу… — слышишь меня? — свадьбу, сынок, с невестой твоей сыграем прямо на Красной площади. У Мавзолея! Накроем столы и запустим казачий хор. Господин Хекматияр посаженым отцом будет! Доставим спецрейсом. Отсюда — и туда. В Белокаменную!

Алешка видел, что Хекматияру напряженно переводят каждое слово. Хекматияр был не проницаем и строг. Был когда-то такой царь — Хаммурапи. Познакомившись с Алексеем Федоровичем Лосевым, — Алешка дважды брал у Лосева интервью, хотя это — никакие не интервью, конечно, а развернутые монологи Алексея Федоровича, — так вот: Лосев часто цитировал Хаммурапи, и Алешка — заинтересовался, он же — самоучка. А Хаммурапи говорил: «я знаю, аристократы, простонародье и рабы — это не столь уж разные человеческие природы. Но только когда мы поверим в их безусловное различие, мы сможем построить стабильное и процветающее общество. Дай людям демократию и они сожрут друг друга в бесконечной болтовне. Забросают друг друга каменьями. А там где летят каменья, нет счастливой страны и нет счастливых людей…»

Кому нужны диктаторы? Никому не нужны. А демократы? Это же — другой полюс магнита. Одного магнита. Там минус, тут плюс, но магнит-то один!

Руцкой заводился все больше и больше.

– Да, решено, решено..! – кричал он. — Гулять будем на Красной площади! С шампанским! Цыганами! С икрой и блинами! Я прямо сейчас распоряжусь! Все сделаем красиво и величественно… – это же семья новая, а папаня у тебя живой? Не знаешь? Чего молчишь, сук… брат? Папаня, говорю, живой? Если не знаешь, значит живой. Теперь представь: завтра утром мы выходим с тобой на Красную площадь. Хочешь, в Исторический музей заглянем? В Мавзолей? А потом, Коля, берем машину и – на Ленинские горы! Ты был в Москве? Птичий полет! Облака!.. Можно и в баньке попариться, пивка глотануть, — это ж Родина, понимаешь? «Все вокруг колхозное, все вокруг моё..!»

Такое впечатление, что Выродов забыл русский язык. Отрешенный какой-то: может он и в самом деле что-то покурил перед встречей. Моджахеды — против наркотиков, но Хекматияра можно понять: обкуренный не подведет! А у Руцкого — явно сдавали нервы. Тяжелая это вещь – международное признание. Он делал вид, что любовно разглядывает этого парня, но еще секунда — и Руцкой вырвет у Выродова печень.

Лицо Хекматияра — как маска, но Алешка не сомневался: он просто глумится над вице-президентом России. И пленных здесь двое. Один — Выродов. Второй — Руцкой!

Опять подошел Федоров, что-то шепнул ему в ухо, но Руцкой его почти оттолкнул: не лезь с советами, пень!

– А хочешь, Коля, — не унимался Руцкой, — господин Хекматияр полетит в Москву? Вместе с нами?! Уговорим! — Да, родной? — сверкая глазами, Руцкой резко посмотрел на Хекматияра. — А что здесь-то сидеть, в самом деле? В пыли?..

Хекматияр непроницаемо качал головой.

– А какие девки, Коля, — восклицал Руцкой, — у нас банщиками служат!.. Ты бы знал!

Руцкой аж крякнул от удовольствия.

– У нас в резиденции, – пояснил он.

«Интересно… — вдруг подумал Алешка, — сколько в мире поломанных судеб? Больше, чем не поломанных? — Этот малый с кривым ребячьим лицом — предал, его не жалко. В кого он сейчас превратился? Откуда этот… бабий страх? От Хекматияра? Моджахедов? Или от самого себя? Никакой Хекматияр не забьет так человека, как этот забил сам себя…»

– Ты слышишь меня… родненький?.. — не понимал Руцкой.

Выродов не слышал. Смотрел в окно и думал о чем-то о своем.

Правда обкуренный!

И тут вступил Хекматияр:

– Говори, — приказал он. — Быстро и четко.

Выходов сразу очнулся.

– Я никуда не поеду, добрый господин… — сказал он, не поднимая головы. — Я живу с именем Аллаха и не хочу на Красную площадь.

– Поедешь!.. – Руцкой залпом проглотил стакан воды и шутливо погрозил ему пальцем.

– Нет, господин…

– Не валяй дурака, Николка! Себе дороже выйдет. Главное, не бойся, на копье не посадят!

Выродов не ответил. Он опять смотрел куда-то в окно.

– Так поедешь? Чего молчишь?

– Скажи! — приказал Хекматияр.

– Нет, господин.

– Почему, твою мать?! У тебя ж не вся жопа засрана!..

– У вас там… нет господина Хекматияра… – объяснил он.

«Нет, так будет!» – хотел крикнуть Руцкой, но вовремя остановился, перехватив издевательский взгляд Андрея Федорова.

…Над головами спокойно и плавно крутился вентилятор. Только в комнате, куда набилось столько людей, все равно ужасно душно. Алешка вышел во двор. Как хорошо, что он поехал: журналисту очень нужны впечатления! Здесь, в резиденции советского посла, очень красиво. Много цветов, а из-под земли мощной струей бьет фонтан.

«Дорогое удовольствие, наверное, – подумал Алешка, – фонтаны в Пакистане…»

Как же люди под таким солнцем живут, — а?

Да, ему ужасно понравился Хекматияр. Какое в нем достоинство! «Волнующий человек, — подумал Алешка. — Интересно, — он не боится, что его когда-нибудь убьют? Здесь все убивают друг друга. Это такая страна. Нельзя идти против дураков. На Востоке — все умные. И, вместе с тем, дураки. А у дураков — все просто. И убивают они не задумываясь. Сначала убивают, потом думают. Только потом!..»

* Когда 1-го мая 1960-го года, «Lockheed U-2» Пауэрса, совершавший шпионский полет над территорией Советского Союза, все-таки достала на «горке» советская ЗРК С-75, Пауэрс (по инструкции) был обязан самоубиться, использовав для этого специальную «иглу», спрятанную в его гермошлеме.
Пауэрс ослушался. Не выполнил приказ. Когда его «U-2» свалился в штопор (ракета отрубила у него хвостовое оперение, но гермокабина с Пауэрсом осталась цела), он спокойно — вот нервы! — дождался, когда его гермокабина, камнем летевшая с высоты в 20 километров на землю, окажется поближе к земле, перевалился через борт, схватился за крыло самолета, пролетел — вместе с крылом — еще около 5 километров и только в этот момент оторвался от крыла, раскрыв парашют.
Пауэрс знал: если бы он катапультировался, то катапульта разнесла бы его в воздухе. Там, в США, его (украдкой) предупредили, что по личному распоряжению директора ЦРУ Аллена Даллеса, в катапульте спрятано взрывное устройство. Иными словами, если бы Пауэрс не укололся «иглой», его добила бы катапульта. Нельзя, чтобы американские летчики-шпионы сдавались бы в плен. — Прим. автора.

** Официальное сообщение — сердечный приступ. За день до самоубийства, Рашидов принимал в Ташкенте Рыжкова и Терешкову: в составе официальной делегации, Секретарь ЦК КПСС и Председатель Союза обществ дружбы с зарубежными странами летели (с короткой остановкой для дозаправки самолета) в Дели.
За обеденным столом в аэропорту, Шараф Рашидович сидел абсолютно отрешенный и Рыжков решил, он чем-то болен… — Прим. автора.

*** За годы войны, к моджахедам ушли (по другой версии — пропали без вести) 312 бойцов. Перебегали и те, кого контрразведка подозревала в контрабанде наркотиков, ковров и оружия.
Самый крупный скандал случился осенью 82-го. Старший лейтенант Игорь Долгов, сын Героя социалистического труда Долгова, конструктора парашютов, тайно переправлял из Кабула в Москву ковры и дубленки. Иногда (если случалась оказия) товар уходил в Группу Советских войск в Германии. Обычно, в Дрезден. И ковры — по дешевке — расходились среди генералов. Контрразведка задержала тогда 147 человек. «Сеть» сдал начальник штаба 103-й воздушно-десантной дивизии, полковник Макаров.
Куда бежать, если идут аресты?
К моджахедам, куда же еще?.. — Прим. автора.

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии