Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть двадцать первая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть двадцать первая)

Глава сорок вторая

Часть первая   Часть пятая    Часть девятая         Часть тринадцатая

Часть вторая   Часть шестая   Часть десятая         Часть четырнадцатая

Часть третья   Часть седьмая  Часть одиннадцатая  Часть пятнадцатая

Часть четвертая Часть восьмая  Часть двенадцатая Часть шестнадцатая

 

Часть семнадцатая    Часть восемнадцатая  Часть девятнадцатая

Часть двадцатая

Курган – город мрачный, бывший районный центр. Это вам не соседний Челябинск и не соседний Омск. И в Челябинске, и в Омске повеселее будет, кто спорит? Там и дышится по-другому, там – легче, хотя в Омске, например, много мрачных казахов – людей, не созданных для веселья…

Курган – не для веселья. Окраины России везде очень мрачные, что север, что юг, что Дальний Восток. – Здесь, в Кургане, всегда холодно. Какое может быть веселье в лесостепи? Летом – ветры и пыль. Зимой – то буран, то метель. Нет, в Омске все как-то человечнее, теплее; Омский драматический театр – гордость Сибири, на его сцене начинал Михаил Ульянов – бегал в массовках. А Татьяна Ожигова? Артур Хайкин? Их спектакли?..

Это важно в России: где ты родился. Если вся страна сжимается сейчас до одного города (Москва и окрестности), значит – беда: что было бы с Америкой, если бы народ (весь народ) побросал, к черту, все свои штаты и явился в Нью-Йорк или в Вашингтон? На ПМЖ? – Вместо экологии будет онкология. Природа ужасно мстит людям за их идиотизм!

Так и не понял Сашка, что это за зверь такой – реформы? Слово… вроде бы хорошее, с надеждой, а люди – словно осатанели? – Сашка вернулся в Курган по дембелю и в тот же день помчался на мясокомбинат, в свой цех: возьмете обратно? Пока он был в армии, «мудохался на строевой», все цеха его мясокомбината еще больше скособочились от старости, а Доска почета с портретами передовиков полностью облезла.

Девчонки в отделе кадров встрепенулись: «Есенин пришел!» Сашка очень любил Есенина и читал Есенина как Маяковского – с сжатыми в кровь кулаками. Его так и звали: Есенин!

Недорубленный лес быстро вырастает… – наставником Сашки был тогда знаменитый Василий Дмитриевич Лысов, кавалер ордена «Знак Почета». После школы Сашкины дружки-приятели рванули кто в Омск, кто в Москву – в институты. Поступил – не поступил – не важно; в Курган никто из них не вернулся. А Сашке – деньги нужны, семья-то бедная: зарплата электромонтера – 132 рубля. Плюс – прогрессивка, еще 15–17 рублей. Джинсы стоили тогда на толкучке 220 рублей. Но они же колом стояли на асфальте, колом! Жить в России – это надо иметь большое мужество. Те ребята, кто рос, как Сашка, на улицах и во дворах, эти парни были готовы уже ко всему. Электромонтер? на производство? да хоть бы и на «химию», в грязные цеха… – не страшно!

После первой же фразы Василия Дмитриевича (в сердцах произнесенной) Сашка понял: его детство – закончилось. Но и Василия Дмитриевича можно понять. На хрена ему это «наставничество»? При Косыгине (да и позже) за каждого сосунка комбинат выдавал наставнику 25–40 рублей. А сейчас – шиш. С «гулькин хрен», как выражался Василий Дмитриевич…

«Гулькин хрен» и «Дунькин пуп»: что такое «Дунькин пуп», знал весь Урал. Когда старатели (они по полгода не видели женщин) выходили из тайги, их встречала – в долине – легендарная Дунька. Она была ровно таких же размеров, как царская кровать. Пуп у Дуньки – как котлован. Для тех, кто не жадничал и был готов засыпать весь Дунькин пуп золотом, доступ к ее телу осуществлялся в любое время суток, хоть днем, хоть ночью. А вот что такое «Гулькин хрен» и кто он был, этот Гулька, никто не ответит: утрачено!

Урал терял не только свои предания (они превратились – потом, с годами – в сказки Бажова), но и свои легенды. У Игоря Спиридоновича, отца Сашки, был любимый поэт – Куштум. Очень милый человек, – они дружили. Куштум никогда нигде не печатался, только – в «Уральском рабочем». Игорь Спиридонович тоже писал стихи. Однажды их напечатали в Москве, в газете «Труд». Куштум, профессиональный поэт, то и дело – с тех пор – упрекал Игоря Спиридоновича: если его понимают москвичи, значит, он – не уралец, потому что москвичи не могут понять уральского поэта!

Игорь Спиридонович всю жизнь мечтал о «Запорожце». И ведь сбылось же, сбылось, у них в семье – «Запорожец» купили! Будет на чем смотаться на рыбалку, ведь в Кургане – лучшая в мире рыбалка! Но на семье висит долг – 640 рублей. И надежда – только на Сашку: справится…

Русский характер. Стиснуть зубы – и сделать. Любой ценой, но… сделать, сделать, сделать! Умереть, но сделать, встать из гроба, но сделать! На Руси так было испокон веков, – иначе как же поднять все эти земли?.. – У Анатолия Тарасова, создавшего самый замечательный в мире хоккей, однажды спросили: великий Гретцки, форвард канадцев, мог бы играть в советской сборной?

– Нет, – твердо ответил Тарасов. – Гретцки не был комсомольцем!

«Мы духом сильны…» – говорил Игорь Спиридонович.

Духом!

По телеку вчера давал интервью какой-то Ходорковский. Умный малый! Сашка слушал Ходорковского в оба уха, он тут же стал его героем и кумиром. «Когда вы берете в банке деньги, с вас требуют залог, – рассуждал Ходорковский. – Когда вы кладете деньги в банк, вам залога не дают. Если такой порядок всех устраивает, как же на этом… не заработать?» – Так вот что такое рынок, – догадался Сашка. – Все, что раньше было «народным» (то есть по факту ничьим), теперь – в чьих-то руках.

Это ж здорово!

Ходорковский сказал, что у него есть две любимые книжки. «Как закалялась сталь» и «Повесть о настоящем человеке», Павка Корчагин и Алексей Маресьев. Как это благородно, черт возьми: «Светить другим, сгорая…»! Сашка тоже хотел жить для людей и ради людей. Как Ходорковский!

Чем хуже живут сейчас россияне, тем громче они кричат, что от нищеты их может спасти только Гайдар! – Да, Курган не так известен в России, как Омск, хотя в Кургане тоже есть серьезные оборонные заводы. Просто Кургану не везло на первых секретарей. Из всех начальников здесь запомнился только Георгий Пашков, но его больше нет, то есть он – есть, жив и здоров, но его – как бы нет, потому что Пашков – коммунист.

А в Омске – Полежаев. Не человек, а находка: настоящий политик и труженик.

Коренастый, плотно сбитый, Леонид Полежаев был чемто похож на гриб-боровик. Особенно когда шляпу носил и темный плащ; Полежаев – строитель, но разговор у него такой, будто он – учитель словесности. Все время говорит, что у него нет будущего, потому что будущее ему ни к чему, ему с лихвой хватает и настоящего! Благодаря поддержке Полежаева (это он деньги нашел) «Худлит» выпустил первые три тома из полного – в будущем – собрания сочинений Достоевского. А какую библиотеку в Омске построил Полежаев! Самая крупная в Азии, по фондам уступает только Ленинке в Москве, но с Ленинкой у Полежаева – твердый уговор. Если здесь, в Омске, у них нет какой-нибудь книги, Ленинка ее отсканирует и направит в Омск.

«Как это так? – рассуждал Полежаев. – В Москве – есть, а в Омске – нет? Почему!?»

К строительству библиотеки Полежаева подвела его внучка Машенька.

Как-то раз, в субботу, Леонид Константинович заехал к дочери на обед. А Машенька только что вернулась из школы.

Закинула свой портфель на диван и принялась хвастаться оценками.

– Что вы сейчас проходите? – вежливо поинтересовался Полежаев. – По литературе?

– Бунт Пугачевой! – выпалила Машенька.

Он подумал, Машенька оговорилась.

– Кого-кого?.. – развеселился Полежаев и сделал Машеньке «козу». – Кого?!..

Машенька надула губки:

– Говорю же, дед! Пушкин, Александр Сергеевич. Бунт Пугачевой.

– Аллы Борисовны? – Не помню, как звать. Говорю ж тебе: Пугачевой или Пугачихи…

– Салтычихи, наверное? – поправил Полежаев. – Так это не Салтычиха бунтовала. А ее крестьяне.

Он чуть не расплакался!

Расследование, которое тут же, не отходя от «кассы», провел Леонид Константинович, привело к ошеломляющим результатам. Оказывается, у них в классе детки ввели между собой «подушную повинность». Вот правда: как у Салтычихи! Книги из школьной программы дети читали строго в ряд. По очереди. А на переменке, перед самым уроком, они собирались кружком, и «дежурный по чтению» бодро, главное – коротко, докладывал сюжет.

Ну например. «Анна Каренина»: роман барыньки с офицером. Муж барыньки – старый идиот. Стива («вот ведь имечко!» – сокрушалась Машенька) – бабник, хотя и прикольный. Барынька Анна – его сестра, но она – дура набитая, мужа обмануть не смогла, этот идиот уже знает про офицера, поэтому барынька с горя подсела на морфий, а наширявшись, – рванула под поезд!

Леонид Константинович закрылся на кухне, налил себе чай, но пить не стал: долго-долго сидел, обхватив голову руками. Когда-то Герцен говорил о большой вероятности появления нового Чингисхана в век телеграфа и железных дорог. Разве «Властелин колец», «Игра престолов» и… прочее, прочее, прочее… это не самый короткий путь к дикости? Кто для них, этих ребят, Достоевский? Певец покинутых?! «Униженных» и «оскорбленных»? Полежаев вдруг понял: если бы Достоевский встретился с нынешней молодежью, он сначала бы умер, а потом, уже после смерти, получил бы инфаркт!

У всех народов, объединенных в Россию, есть две общие беды: угрызения совести и болезни. И – одна общая черта: добросовестный труд. У Полежаева – государственный ум. Каждое утро – из резиденции на работу, это бывшие обкомовские дачи, вечером – обратно, в резиденцию, 5–7 минут, но Полежаев видел весь город – сразу.

Ельцин дважды звал его в Москву: вице-премьером по сельскому хозяйству. – Заманчиво? А мост кто будет строить? Пользуясь вниманием Президента, Леонид Константинович выбил из Ельцина миллиард рублей: на строительство моста-гиганта (шесть полос) через Иртыш.

Без моста – смерть. Город и так погибает в пробках. В январе 92-го в Омске заложили метро. Первые деньги дал Рыжков, потом что-то подбросил Павлов, но Полежаева не обманешь: на строительство в Омске метро уйдет лет 20–30, не меньше.

Топь! Незамерзающий грунт, перенасыщенный водой. Да и время сейчас… не для строительства…

Почему на Беломоро-Балтийском канале, на всех непроходимых участках, у Сталина работали только зэки? – Ясно же: здесь справится только раб. А человек – любой человек – сбежит. Рабство как фундамент для бурного расцвета экономики. На самом деле Иосиф Виссарионович повторил опыт Петра Великого: без рабов и страха, массовых казней невозможно освоить (тем более – в сжатые сроки) всю территорию России.

Тем более СССР.

Эти земли не подпускают к себе людей!

Недавно Полежаев выступал в «Моменте истины» у Караулова. Сашка целый час не отрывался от телевизора, – до чего ж интересно этот мужик говорит, а главное – сколько он знает всего! Да и Сашке, между прочим, все интересно; в старших классах он даже заметки писал в «Курган и курганцы», но их если и печатали, то лишь во «Всякой всячине» – по несколько строк. Было время, когда Сашка думал стать журналистом. Может, и станет еще – как знать?

Полежаев привел цифры. Зачем Сталину понадобились – вдруг – заключенные? Да еще и – в таком количестве? 34-й год; Полежаев сказал, что в советских лагерях – полмиллиона человек. Это в два раза меньше, чем сейчас. А спустя год, в 35-м, в СССР уже больше миллиона зэков. В 41-м, перед войной, два миллиона с лишним.

Их бы – в армию, этих людей, хотя бы – в народное ополчение. А Сталин их – в лагеря! Точно так же как крепостное право намертво, кандалами, пригвоздило крестьян к земле (не то все сразу ушли бы с севера на юг, туда, где тепло и где урожаи), вот точно так же, только штыками, Сталин пригвоздил новых рабов к «стройкам века»!

Почему зэки в СССР никогда не работали на полях? – спрашивал Полежаев. – Даже в Сибири? В Омской области? И объяснил: там, где СССР, там всегда войны. Главное для Сталина – это оборонная промышленность.

Разве царь Петр Алексеевич не через оборонку Россию поднимал?..

«Страна, построенная на крови, может быть счастлива? – задумался Сашка. – Здесь же повсюду призраки погибших… Может быть, поэтому в Кургане все – какие-то несчастливые? Вот – Швейцария. Там, наверное, другое настроение?..»

Зато советская власть, – говорил Полежаев, – умела трепаться. «Партия торжественно заявляет: нынешнее поколение людей будет жить при коммунизме!» – Ну? И где? Где коммунизм? Или – мост через Иртыш. Сколько лет – и только разговоры: сделаем, сделаем, сделаем…

«Интересно, – размышлял Сашка. – С Запада американцы могли бы быстро и легко взять Берлин. Но Рузвельт оставил его Сталину. Все «по чесноку»: Берлин – главный военный трофей Советского Союза.

Но ведь там, под Берлином, Сталин и его маршалы положили почти сто тысяч советских бойцов. Если у Рузвельта – Трумэна на подходе сейчас атомная бомба, а американцы и Сталин – братья по оружию, как же не сказать? Не предупредить? Скольких бойцов мы могли бы тогда сохранить?..»

Сашка стал приставать к отцу: если бы американцы кинули это чудовище – атомную бомбу – не на Хиросиму, не на Нагасаки, а на Берлин? В апреле 45-го, когда Гитлер был еще жив и – сопротивлялся. Что сказал бы весь мир? Так ему, суке, и надо? Гитлеру! Проклятым фашистам!?

Игорь Спиридонович как-то странно посмотрел на Сашку и ничего ему не ответил.

«Сталина боится, – догадался Сашка. – Сталин помер, но у тех, кто помнит те годы, все равно есть какой-то страх. До сих пор молчат. Потому что молчание – золото!..»

Полежаев говорил: после войны Советский Союз вынужденно тратил все свои деньги: а) на науку и б) на промышленность, на заводы и фабрики. И только потом, если что осталось, – на города и села, поэтому мост через Иртыш так и не построили…

Сначала – на города. Потом – на села…

Как выживали древние русские племена? Коренья из леса, ягоды, орехи, зверь, рыба.

И ничего, не умирали же!

«Момент истины» с Полежаевым запомнился не только Сашке. Через месяц в журнале «Обозреватель» появилось больше интервью Караулова, где он подробно рассказал о том, что в «Моменте истины» остается за кадром.

Похвальба Караулова неприятно удивила Сашку, но к «теледушкам» у него, как и у всех нормальных зрителей, никогда не было большого доверия. Они – вроде бы с народом, эти «теледушки», а на самом деле – миллионеры!

Значит – что? Ухо надо держать востро!

Наткнувшись на «Обозреватель», Сашка опять увидел Полежаева: стоит важный Караулов, у него в руках то ли чай, то ли кофе, а над Полежаевым колдует гример. Караулов смешно рассказывает про мост через Иртыш. Полежаев выбил из Ельцина деньги! Но как? Это правда смешно!..

– К-какой ис-шо мост? – говорил Караулов, пародируя Ельцина. – В стране инсулин, понимашь, закупать не на что!

Тут, – рассказывал Караулов, – Полежаев прибегает к грубому фокусу.

– Тогда анафема, Борис Николаевич…

Ельцин не понял:

– Шта-а?..

Губернаторы чем только не пугали Ельцина! Но чтобы… анафема…

– Шта-а?.. – глаза Ельцина вращались как колесо обозрения!

– Анафема, – развел руками Леонид Константинович. – Митрополит Феодосий, Борис Николаевич, наш… омский… окончательно вредный старец. Каждая дорога в Сибири ведет к храму. В любом городе! Но в Омске они окончательно упираются в Иртыш. Все дороги! Моста-то нет. А храмы – на другом берегу, в центре. Вот и стоят они… полупустые. Даже в праздник!

Ельцин все так же таращил глаза:

– И шта-а… теперь?

– Мост! Мост надо строить. С берега на берег невозможно добраться! Особенно – в половодье, весной! Советскую власть и лично Горбачева, – продолжал Леонид Константинович, напирая на щекотливую для Ельцина тему, – церковь, Борис Николаевич, почти не интересовала. Горбачев с чего начал? Когда Святейший (а в тот год – еще митрополит), поверив в перестройку, написал Горбачеву смелое письмо, Горбачев так наорал на патриарха, что Пимен окончательно отправил Алексия в ссылку. А Феодосий, – горячился Полежаев, – окончательно поверил, что Борис Николаевич Ельцин, Президент России, – это не Горбачев! И что мост у нас будет. А люди окончательно обретут веру и заполнят храмы. Ведь это мост в каждое сердце, господин Президент!

Если Ельцин кому-то доверял, он как-то смякал и становился послушен. Сейчас он даже в лице изменился. Зачем ему конфликт с верующими? Ведь это – его избиратели!

– Ну а так… – разводил руками Полежаев, – окончательно анафема, Борис Николаевич!

Дикость, – поправился он, – и – незаслуженно, это факт. Только я вот… даже вижу сейчас… – Полежаев (аки шаман) чертил перед носом у Ельцина какие-то круги, – как все это будет: народ окончательно сгрудится перед Успенским собором. Это у нас… – объяснил Полежаев, – кафедральный собор. И вот… я вижу… – говорил Полежаев голосом Левитана. – Опустив головы, печально стоят монахи. Гробовая тишина. Город замер. Будто хороним кого-то. На паперть собора торжественно восходит Феодосий. Ветер по сторонам разносит его седые волосы. Глаза старика сверкают гневом, а персты… персты, персты… Борис Николаевич, окончательно поднимаются к небу… Как у боярыни Морозовой. На картине Сурикова.

– У кого? – вздрогнул Ельцин.

Полежаев медленно простирал руки к небу.

– У Морозовой, Борис Николаевич. У боярыни. Семнадцатый век, – а все как сегодня, только у Морозовой два перста, а у Феодосия – целых три!

Полежаев видел, что Ельцин плохо понимает, кто такая боярыня Морозова, и сам подсказал ему правильный ответ:

– Раскольники, Борис Николаевич.

– Ах, раскольники…

– Ужас, короче! – подтвердил Полежаев. – Успенский собор, пурга, окончательно понурый народ, а к небу летят… проклятия, проклятия, проклятия!..

Так и застыл Ельцин в кресле.

– Нехорошо… – выдавил он наконец.

– И все каналы покажут!.. – пугал Полежаев. – Телевидение! На всю планету, так сказать! У нас же – казахи рядом.

– И шта-а?.. – не понял Ельцин.

– Казахи все видят, Борис Николаевич.

– Да?.. – Конечно!

Вот уж действительно: чем хуже человеку, тем он хуже соображает.

– Я, Леонид… – начал Борис Николаевич, – хотел на Первый Цветова поставить. Но тут ко мне Познер пробился. Я отбивался, но принял. Познер говорит: Цветов сейчас к Японии прикипел. В Москву не приедет. Вместо Цветова Познер предложил себя. Настойчиво предложил. Я, говорит, предан вам… бес-ка-нечно…

Предан!.. – усмехнулся Ельцин. – Но с условием, понимашь… шта-а я его ставлю на Останкино…

Полежаеву было важно сейчас развернуть Ельцина обратно к мосту. Иначе он потеряет нить. Забудет, о чем только что был разговор.

Ельцин вдруг встал, нервно подошел к телефонам, разыскал Гайдара и громогласно приказал ему «выделить деньги».

Произнести это слово – «миллиард» – Ельцин так и не смог. Язык не повернулся!

– Сколько?.. – нахмурился Ельцин. – А губернатор… сам разъяснит! Ваше дело – исполнять!

«Забавно тут у них… – говорил Караулов со слов Полежаева. – Цирк!»

За Омск, сам город, у Полежаева отвечает некто Шрейдер, Виктор Филиппович, но этот Шрейдер Виктор Филиппович губернатору не подчиняется, потому что Шрейдер – всенародно избранный мэр.

Новая фишка: если мэр города не назначается, а избирается народом, значит, мэр подчиняется только народу. И – закону.

То есть (в переводе на русский язык!) никому.

Все мэры сейчас – народные избранники. Главы управ – тоже народные избранники. Мэр не подчиняется губернатору (в гробу он его видел), а главы управ не подчиняются мэру (тоже видят его в гробу).

Если человек видит другого человека только в гробу, значит, он никого не видит – верно?

«Ну и как руководить страной? – удивлялся Сашка. – При такой вот демократии?» Курганская область – крошечная. Меньше Сербии, например. А Омская область – это четыре Франции. Что было бы с Европой, если бы вся Европа (юг, греческие острова, например, и север, тот же Шпицберген) управлялись абсолютно одинаково? Внутренняя политика (если это, конечно, политика, а не черт-те что взамен, – да?) исходит прежде всего от местных особенностей. Климат, география, национальные традиции и образ жизни людей. Но ведь Россия в три раза больше, чем вся Европа! В Италии за час можно доехать из Болоньи до Флоренции, за три часа – до Милана. А от Дудинки, это Таймыр, за час можно доехать только до Чишм, а за три часа – потеряться и спиться! – Великое искусство, особое – управлять такой территорией! Если уж демократия, значит, в каждом российском регионе должна быть своя собственная, специально подобранная для этой местности, для этих людей система управления. Один пример: северный завоз в СССР всегда был государственной программой. А сейчас? Что делать руководителям Якутии, Президенту Николаеву или мэру столицы Томтосову, если поставщики (сейчас же – все частное) вдруг заломят такую цену за горючее, что бюджеты просто не выдержат?

Нельзя же так: если у города появляются проблемы, мэр тут же несется к губернатору, в Якутии – к Президенту республики. А когда проблем нет, когда все хорошо, мэр в упор не видит ни губернатора, ни Ельцина?! И подчиняется… только народу? Кто вообще сочинил всю эту хрень? Бурбулис? Шахрай? Депутаты?.. Или главная беда современной России – в том, что те товарищи, кому надо принимать таблетки, принимают сейчас законы?..

А тут вдруг открылось: в Омске мэр Шрейдер и его заместители, Фрезоргер и Гамбург, всю жизнь жавшиеся, как и большинство сибиряков, по обледенелым коммунальным квартирам, тихо скупают – «из грязи да в князи!» – сейчас городские рынки.

Разумеется, за копейки. Да и откуда у этих товарищей деньги? Сначала папа Фрезоргера, Анатолий Давыдович Фрезоргер-старший, пенсионер, купил Первомайский колхозный рынок – самый крупный в городе.

Вся жизнь Анатолия Давыдовича – на этом рынке. Вот уже лет двадцать, наверное, он мастерит здесь «золотых петушков» из сибирского клена. Для детишек! Хорошо расходятся, между прочим, особенно – в базарный день. На бутылку хватает!

И вот вдруг счастливый случай такой: сынок целовальником стал, вице-мэром! Кто бы думал, – да? Он даже школу нормально закончить не смог, били его кнутом беспощадно, в 6-м классе на бутылку подсел, так его, дурня, на второй год оставили, но мальчик подрос, потянулся к деньгам, сначала – крал, потом, умные люди подсказали, записался в «демократы»: мощно рвал на митингах (сначала – в толпе, потом – у микрофонов) на себе рубаху, шапкой кидался в снег, вот и вышел в люди, а главное – как быстро!

Покупку оформили на госпожу Исхакову, Мукмину Гапасовну, соседку Фрезоргера-старшего по даче. Став владелицей (сразу – долларовой миллионершей) Первомайского рынка, госпожа Исхакова тут же, на следующий день, подарила рынок Анатолию Давыдовичу.

И снова ушла в нищету… Хорошего – понемножку!

С подарком Мукмину Гапасовну пришлось поторопить. А вдруг помрет? Уже ночью? Девушка в возрасте все-таки. Все под Богом ходим! Кому тогда Первомайка достанется? Ее сыну? Этому алкашу подзаборному?

Мукмину Гапасовну так поторопили, что она оказалась на больничной койке.

С сердечным приступом.

По такой же «схеме» (и в те же руки) ушли и другие омские рынки: Кировский, Амурский, Советский, Левобережный… – Почему нет-то? Для справки: первый заместитель прокурора Омской области – родной зять мэра Шрейдера.

…Курган, нищий и обшарпанный Курган, жил на редкость уныло. В России немало городов, похожих на кладбища. Если в Кургане вдруг появлялись москвичи, им сразу хотелось бежать.

Люди в Кургане – все из мужичества, с простотой. Не городские, нет, деревенские: идиотизм деревни присутствовал здесь на каждом шагу. Испокон веков в России было как бы две России – городская и деревенская. Деревенская Россия – чище, атмосфера другая: меньше начальников. А свои начальники никогда не воспринимались как начальники. Они же – из своих, деревенские! – Сашке хотелось быстрее впрячься в какую-нибудь рабочую профессию. И так же быстро выйти в передовики. Заработать орден. Детская мечта: Звезда Героя. Как у Володи Дубинина или Вали Котика. Деревянные щиты с портретами пионеров-героев стояли у них на линейке, у входа в школу. Иван Владимирович Потомский, директор Сашкиной школы, часто повторял одни и те же слова: «Если хочешь быть человеком, душой надо тратиться…»

Участник войны, сапер с тремя орденами, Потомский пришел в 47-ю школу сразу после фронта. Сначала – просто учительствовал, потом – стал завучем, через год – директором. Ребята уважали Ивана Владимировича и глубоко, подетски его любили. А тут вдруг – как снежный ком на голову: младший брат Васька объявил за ужином, что из школьной программы убирают «Как закалялась сталь» и «Повесть о настоящем человеке».

Оказывается, вредные книжки! Учителя в школах – перестроились. Говорят: так ишачить на родину, как это делал Павка Корчагин, – идиотизм. И еще – сталинизм. А Сталин был деспот и душегуб.

«Почемуй-то ради родины надо обязательно умирать?» – спрашивал Васька, сверкая глазами. Ему казалось, это очень глубокий вопрос. А Сашка спрашивал: если весь народ сейчас уйдет в бизнес, разве страна выдержит такое количество бизнесменов?

Или людей специально подводят нынче к воровству? Ведь все разговоры теперь – только о деньгах.

А как жить, если жить не на что?

Умирать? Умирать, да?!

Как жить, если не воровать?

Иван Спиридонович рассказал анекдот. «Пасется стадо коров. Одна корова говорит другой: «Мне кажется, люди кормят нас только затем, чтобы пить наше молоко, а потом нас убить и съесть!» «Брось ты эти теории заговора, – бормочет другая корова. – Все стадо смеяться будет!..»

У Сашки в Кургане есть хороший друг – Серега Фролов. Разворотив усы, Серега учил Сашку уму-разуму. Он был на два года старше, отслужил, как и Сашка, в армии, и там, на Дальнем Востоке, чуть было не погиб. С казармы крышу снесло, и она еще долго летела, как фантик, по небу, пока не задела соседнюю многоэтажку, – во какая буря была! – Серега работал на заводе комплексных тягачей и не одобрял желание Сашки выйти в передовики.

– Вот ты… поставил рекорд, – рассуждал Серега. – А на хрена?

– Как это на хрена? – злился Сашка.

– Бабки за рекорд уже не плотют. Я узнавал!

Сашка думал, что Серега прикалывается к нему от нечего делать.

– Рекорд нужен, чтоб комбинат поднять… – объяснял он.

– Ага! Еще Россию скажи!

– И Россию…

– Ты думаешь, твой рекорд начальникам нужен? Раньше народ стадом был. Все в одном стаде ходили. Теперь по-другому: есть овцы и есть пастухи. Значит, что? Значит, морковка, не надо собственной силы стесняться. Наоборот, ее показывать надо. Всем и каждому, – понял меня?

Сашка моргал, как ребенок, пойманный за руку с банкой варенья. Вопросов у него было все больше: если Советский Союз – осточертел, если сейчас – новое время, перестройка и демократия, то зачем же, елки-палки, заводы ломать?! Не нужны стали? Может, мы опять на лошадей пересядем? Каждый завод, рассуждал Сашка, – это же десятки изделий: машины, узлы, агрегаты и конструкции. В Кургане это все понимали. Ребятишкам все время устраивали экскурсии на заводы. А куда же еще? В Кургане нет Третьяковской галереи. – Танки… а рядом, в соседнем цехе, трактора. Заводы в СССР никогда не ставились ради одной машины. Или агрегата. Почему же сейчас все стоит? И безработных – все больше и больше, люди по пивным побираются, на глоток просят. Может, Ельцин чего-то не знает? Не наработался… пока?!

Вчера на улице, между сугробов и фонарей, Сашка столкнулся с Иваном Владимировичем, своим директором; он жил недалеко от СИЗО, на улице Коли Мяготина. Было темно, морозные иглы забивали нос, но он тут же, по походке, узнал директора. Согнувшись под тяжестью двух «авосек» с картошкой, Иван Владимирович медленно выходил из магазина. Как постарел, Господи! А Сашка – ну не дурак? – решил его напугать. Будто он – налетчик. Натянул на глаза черную шапочку и подкрался к Ивану Владимировичу со спины, выхватив сумки.

– Саша… – вздрогнул старик. – Вернулся!..

Они двинулись к его дому. Сашка рассказывал, какая нынче армия. Как они, новобранцы, почти два месяца ждали у себя под Воронежем лейтенанта из Москвы, который окончил училище, но в часть – не рвался, где-то гулял. Или как на Дальнем Востоке, на Шикотане, куда позже перебросят их дивизион, народ криком кричал от радости: прошел слух, что Ельцин отдает «другу Рю», Японии, Итуруп и Шикотан.

«Хоть дороги будут, – судачили люди, – здесь же – одна грунтовка!»

Рядом с домом Ивана Владимировича, с его хрущевкой, Сашка не удержался и все-таки спросил о Павке: это правда, что «Как закалялась сталь» пошла «под нож»? Как «слишком советская» литература?

Иван Владимирович потупился.

– Видишь ли, Саша… – начал он. – Я имею право, конечно, похерить все рекомендации Москвы. Но тогда я – «красный директор». Знаешь, что было в Смоленске? У меня есть друг. Володя Карнюшин. Директор средней школы. Он лет двадцать, наверное, дружит с Борисом Васильевым. Ты читал «А зори здесь тихие…»?

Сашка напряг лоб.

– Я… фильм смотрел… – вспомнил он.

– Карнюшин решил провести у себя в школе большую литературную конференцию. Проза Васильева. Ребята подготовили доклады. В Малом театре был когда-то спектакль: «Самый последний день». Артист Жаров играл старого милиционера Ковалева. Ученики Карнюшина тоже поставили «Самый последний день». А Ковалева играл Карнюшин. Так весь город пришел. При полном зале, спектакль давали пять вечеров подряд. А делегации были отовсюду! Даже из Японии.

– И что? – не понимал Сашка.

– Когда гости разъехались, – вздохнул Иван Владимирович, – Карнюшина выгнали. Приказом мэра.

Сашка остановился.

– Как это?.. – оторопел он.

– Приказ, – развел руками Иван Владимирович. – Мэр у них идиот. Он перепутал двух писателей, Бориса Васильева и Юрия Бондарева. А Бондарев – великий военный писатель… – ты смотрел «Горячий снег»? – сейчас – враг народа. Он же поддержал ГКЧП! Мэр написал, что школа Карнюшина – это «островок депрессивности и безнадежности»!

Старик замолчал. Сашке показалось, он чуть не плачет.

– Я только понять не могу, – продолжал Иван Владимирович. – Если Ельцин и присные хотят, чтобы в России была демократия, надо же вырастить сначала этих самых демократов! В СССР не было демократов. Только Сахаров и… какието там кружки. Если демократов в стране (не самозванцев, Саша, как Станкевич или Бурбулис, а людей с судьбой, как Леонид Бородин, например, редактор «Москвы») раз-два – и обчелся, то какая же это, хочу спросить, демократия?

Почему Музей революции СССР Ельцин переименовал сейчас в Музей современной истории? А историко-революционный музей «Красная Пресня» – в историко-мемориальный музей «Пресня»? У нас… что? Не было революций? Убитых и искалеченных?

Рабочие Красной Пресни не спрашивали у господина Станкевича и господина Бурбулиса, правильно ли они делают, что идут на баррикады! Скажи: еще год назад ты мог бы представить себе, что музей Николая Островского на улице Горького будет назван гуманитарным центром «Преодоление»? А через месяц – еще интереснее!

– А что… через месяц?

– Культурный центр «Интеграция»? Преодоление… чего? Интеграция… куда? Кто мне объяснит, что сейчас происходит?!..

Вдруг пошел снег – легкий, почти незаметный. Снежинки кружились, как осенние листья, и медленно касались земли, чтобы – исчезнуть.

Старик молча забрал у Сашки свои авоськи, попрощался с ним, не поднимая глаз, и медленно, еле переставляя ноги, побрел к своему подъезду. Сашка рванулся его проводить, но Иван Владимирович не разрешил: стеснялся, наверное, похабных надписей в парадном…

Сашка еще долго-долго смотрел на дверь, которая закрылась вдруг за Иваном Владимировичем с такой силой, будто хотела заехать ему по спине.

Точно такая же дверь, только в троллейбусе… – Сашка читал об этом в газетах… – так саданула (с двух сторон) дважды Героя Советского Союза прославленного летчика Виталия Попкова, что Почетный гражданин Москвы, которому Москва, – спасибо тебе, Гавриил Попов! – так и не сумела выделить машину с шофером, кубарем свалился в сугроб.

Весь израненный в войну (Виталий Иванович стал прообразом «Маэстро» в фильме «В бой идут одни «старики»), но выживший, – Попков был бы и трижды Героем, но третью Звезду он получил как первую. Отпустил, под свою ответственность, с фронта домой, на недельку, своего подчиненного. Тот жениться хотел. Вот и отпросился – «на побывку». Попков – отпустил, то есть летал за двоих, за себя и за «того парня», на его Ла-5, ведь отпуска-то на фронте (у них в полку во всяком случае) не предусмотрены. Ну и ввязался… на Ла-5 в воздушный бой. Сбил в этом бою два «мессершмитта». Был представлен – как «тот парень» – к Герою Советского Союза. И тут вдруг выясняется (неслыханное дело!), что герой, сбивший «мессеров», в отпуске! Так вот: весь израненный (американцы включили Попкова в десятку сильнейших асов планеты) и прошедший (точнее – пролетавший) всю войну, с мая 42-го до самого Берлина, этот герой был добит не на фронте, а в московском троллейбусе дураком-водителем. Дверцы троллейбуса, – а он в переднюю дверь выходил, – так рубанули дважды Героя Советского Союза по ребрам, что он с земли уже не поднялся. И провел остаток жизни в инвалидной коляске, – хорошо хоть жена помогала, она у Попкова врач и хорошо знала тибетскую медицину, ее травы и секреты…

Сашка смотрел на закрывшуюся за Иваном Владимировичем дверь и думал о том, что кто-то из них, или Павка Корчагин, или Иван Владимирович, должен погибнуть. Время теперь такое. Ведь его, Павку, предали все, а Павка – святой!

Разве святых предают?..

…Сегодня утром Сашку на работе, на проходной, остановил вахтер:

– Твой пропуск кончился.

– Какой пропуск? – не понял Сашка.

– Пропуск у тебя – на два месяца, – объяснил вахтер.

– И че?..

– А ниче! Дуй в отдел кадров. Там объяснят. Вход с улицы!

…И опять эти милые женщины обрадовались Сашке.

– Не пускают меня… – начал он.

Сашка переминался в дверях с ноги на ногу и не знал, что еще сказать.

Начальник отдела кадров, солидная женщина с большим рыжим шиньоном на голове, объяснила:

– Поступая на комбинат, Ильтяков, вы подписали очень важный документ.

– Че?

– Документ, – улыбалась женщина. – Серьезный и юридический. Ты в армию с комбината уходил? С комбината. И по закону комбинат должен был взять тебя обратно. На два месяца.

Сашка нервно сжимал в руках свою шапочку.

– И что? – не понимал он.

Женщина нахмурилась.

– Тебя взяли? Взяли! А сейчас – сократили. По решению руководства. Так что ты, Ильтяков, теперь – свободный человек. Вот и ищи работу там, где она есть!

– А где она есть-то?.. – растерялся Сашка

– Я откуда знаю? – удивилась женщина с большим рыжим шиньоном на голове и углубилась в какие-то бумаги, давая понять, что разговор – окончен.

На этот раз никто не попросил Сашку прочитать Есенина. Все женщины делали вид, что они очень заняты, никто не смотрел в его сторону.

Сашка еще долго ломал шапку в руках, потом плюнул и вышел на улицу…

Глава сорок третья

В 1933-м крупнейшие промышленники Германии – BASF, «Сименс», AGFA, «Байер», «Опель» – выдали Гитлеру несколько миллионов марок. В обмен на будущих заключенных концлагерей.

Рабочую силу для своих заводов и фабрик, для своих концернов. Русские воюют «ради Иисуса, а не ради хлеба куса», это известно давно. Немцы и русские, арийцы и славяне: у них, у этих народов, много общего, родного, и немцы, полтора миллиона человек, исторически живут на русских землях, например – в Поволжье, – Солженицын это отметил особо. Еще одна важная «деталь». До советских северов – Якутии, Таймыра, Чукотки – Гитлеру, если он отважится все-таки напасть на Россию, все равно не достать. Один немецкий солдат и солдат-союзник на 74 километра российской земли!

Чтобы угодить Гитлеру (начался их альянс!), Сталин легко предал испанских республиканцев. Советский Союз перестал снабжать их оружием и патронами, все «военные советники» (так звали здесь наших летчиков, танкистов, артиллеристов), были отозваны обратно в Москву.

Испанская республика рухнула, Франко победил…

Немцев – 80 миллионов. А Советский Союз? Людей в СССР вдвое больше. Муссолини предупреждает Гитлера: «На мой взгляд, Россию никогда не уничтожить. Ее защита – в ее масштабе. Территория России столь огромна, что ее нельзя ни завоевать, ни удержать…»

Главный вопрос: зачем Гитлеру идти в Россию, в эти ледяные бескрайние степи? Что лучше: Калифорния или Сибирь? У Гитлера в руках сейчас вся Европа, самые плодородные земли мира. В России только сейчас, в последние десять лет, появились трактора. Здесь до сих пор пашут на волах или на людях, Россия – это не Америка! После коллективизации (к черту «столыпинскую» ставку на кулака), с тракторами, которым после коллективизации («все вокруг народное, все вокруг мое») есть теперь где развернуться, урожай достигает 40 центнеров с гектара. Там, куда трактора пока не дошли, – 7–8 центнеров. А во Франции? Какие урожаи? В Италии? В Бельгии?

Солженицын аккуратно, каллиграфическим почерком, выписывает в тетрадку слова Берии. «Что может произойти с таким огромным государством, как Советский Союз? – спрашивает генеральный комиссар государственной безопасности. – Допустим, что немцы завоюют страну. Но только маленькие территории, как Армения и Грузия, могут стать протекторатами Германии, а не Советский Союз в целом. Россия останется со всеми своими проблемами, и немцы здесь ничего не смогут изменить…»

Нет уж, – если воевать с СССР, то – с трех сторон: Дальний Восток (нападает Япония), европейская часть СССР (Германия и союзники), Кавказ, Закавказье и среднеазиатские республики СССР (удары с авиабаз люфтваффе в южных Гималаях, то есть – в Индии). Разве можно воевать с Советским Союзом, не повалив Англию?.. Ведь Индия – это та же Англия! Наоборот, – Гитлер действительно, искренне хочет альянса со Сталиным. Против кого? Ответ – ясен. Уже – дан. Против всех главных евреев мира: США. Всем выгодно, всем: Сталин возвращает в состав России Аляску и получает Иран.

Может быть, Сталину не нужна Аляска? Дорога в Порт-Артур – это дорога черт-те куда, такая она длинная! Пока грузы доберутся до Порт-Артура, они перепрыгнут – в цене – золото. У Советского Союза есть порты не хуже, чем далекий-далекий Порт-Артур. Есть Ванино. Есть Владивосток.

Что же получается: Порт-Артур – нужен, а Аляска – нет?

Во время визита в Берлин Молотов говорит Гитлеру, что СССР необходим реванш за Финскую войну:

«СССР согласен принять – в основном – проект пакта четырех держав…* при следующих условиях. К сфере интересов СССР должны быть отнесены:

– Болгария (с вводом в страну советских войск) и Дунай (в части морского Дуная);

— должен быть решен вопрос о дальнейшей судьбе Румынии, Венгрии и Турции. Учтены интересы СССР в организации военной и военно-морской базы СССР в районе Босфора и Дарданелл;

– СССР, как балтийское государство, интересует Финляндия и вопрос о свободном проходе судов через проливы Малый и Большой Бельт, Эресунн, Каттегат и Скагеррак…»

Гитлер обомлел: Сталин единолично заявляет свои права на господство в Европе. Молотов – ноль, Молотов – сталинский холуй, но в Берлине Гитлер принимает Молотова как Сталина. Он вежливо («с улыбкой» – как вспоминал Борман) объяснил «красному наркому», что Финляндия может быть частью России, если Иран остается «зоной влияния» англичан. Гитлер не теряет надежды, что король Георг, разбитый на севере Франции, поймет – наконец – кто нынче «хозяин Европы» и присоединится к «пакту шестерых». В случае военной победы над США Англия возвращает те «заморские территории», на которые лезут (не брезгуя грубой силой) американцы. Ну а перед Японией, «великим Хирохито», открывается весь Тихий океан. – Советский Союз, его экономика, летит вперед с невероятной силой, но при всем уважении к господину Сталину (он стал сейчас одним из мировых лидеров) СССР по ряду позиций не в силах пока конкурировать с американскими заводами и концернами. Рузвельт, – напоминает Гитлер, – так талантливо вывел США из депрессии, что Америка в ближайшие годы станет главным врагом СССР.

Зачем, спрашивается, Иосифу Сталину, верному другу Германии, дожидаться, когда Рузвельт станет его врагом?..

Молотов глух. Все решает другой человек – Сталин.

«Германия и Россия, стоя спиной к спине, преуспеют против всего мира! – кричит Гитлер. – Впервые на земле не будет силы, которая сможет противостоять этим двум сторонам!..»

Только Сталин (это ментальность такая) должен всех переиграть. Вообще всех: Сталин купается в хитрости. Его цель – мировой коммунистический союз. Иначе что он делал в Испании? Еще раньше – на Халхин-Голе? В Китае? В Финляндии? – Сталин не сомневается, что Гитлер по уши увязнет в американском походе и легко отдаст Советскому Союзу всю Европу. И Молотов настаивает: кроме свободного выхода советских кораблей в Атлантику (военных кораблей – прежде всего), СССР забирает Босфор, Дарданеллы и сам решает судьбы таких держав, как Румыния, Венгрия и даже Турция.

Сталин фактически не скрывает: военные базы и выход в проливы «до британских морей», о которых говорит Молотов, – это и есть начало той самой операции, которую советский Генштаб, Мерецков и Жуков, называют «Операция «Гроза».

Гитлер аж рот открыл: вместо «пакта шестерых» Сталин предлагает Европе себя. И скоро, похоже, так разгуляется, что он, Гитлер, точно получит от него «большой пинок».

Сначала в спину, потом под дых…

Проводив Молотова, фюрер собирает генералов: «Россия будет создавать нам все большие трудности. Сталину тоже нужны успехи. Он хочет вступить во владение истощенной Европой, поэтому Россию необходимо разгромить!»

Успешный был визит. В ответ тут же появляется «Барбаросса», хотя по пакту (и это уже – совершенно невероятно) Советский Союз каждый день, даже в праздники, отправляет в Германию по три–четыре эшелона: отборное зерно, руды – железные и марганцевые, металлопрокат, медь, свинец, каучук и алюминий.

Ну а самое главное – это нефть и бензин. В Германии нет нефтяных приисков!

Еще 6 мая 1940-го в узком кругу земляков Сталин произнес тост: «Воевать с Америкой мы не будем… Воевать мы будем с Германией! Англия и Америка будут нашими союзниками!» – В 1941-м Гитлеру – чуть за 50. А Сталину – 63, Сталин торопится. Где они: «мировая революция» и «победа» социализма? Ленин – «кремлевский мечтатель»! – учил, что «мировая революция» либо никогда не произойдет, либо – в один момент. В один год? Или – в одно и то же десятилетие?

Сталин боготворил Ленина, политическая алчность Сталина не имеет границ. Сразу после «Пакта с Германией» Сталин с такой силой (если не яростью) набросился на Польшу, что посол Гитлера в СССР граф Шуленбург и военный атташе Кёстринг умоляли Иосифа Виссарионовича «задержать на некоторое время выступление советских войск», дать им, Германии, возможность скоординировать действия Красной армии с вермахтом. В тот же день, 17 сентября 1939 года, Сталин говорит Георгию Димитрову, что уничтожение Польши «в нынешних условиях означало бы, что одним буржуазным фашистским государством становится меньше!

Что плохого, – спрашивает Сталин, – если в результате разгрома Польши мы распространим социалистическую систему на новые территории и население?»

Именно так: распространение социалистической системы на новые территории и население. В самом деле, что… плохого? Ну… погибнет (в очередной раз) миллион поляков. Зато в Польше, на их землях, произойдет «сталинизация». Строительство социализма идет сейчас и вдоль других советских границ. Например – в Китае и Монголии. Нам, СССР, очень важно, чтобы вокруг «первого в мире рабоче-крестьянского государства» был бы исключительно соцлагерь. Войска Ленинградского, Калининского и Белорусского военных округов захватывают Прибалтику. Бросок – такой стремительный, что многие командиры Красной армии – не выдерживают. Надорвал здоровье генералполковник артиллерии Грендаль: он умрет в 56 лет. Разве только он? Сталин выкидывает на улицу все прибалтийские правительства. Массовая депортация в Сибирь: 40-й год – 30 тысяч человек, 41-й – 80 тысяч…

Кто-нибудь знает, как сложились их судьбы? Ни одной книжки нет, ни одной…

Половина людей погибла?

Ни одной книги!

Забыто?

Как такое можно забыть? Или если его, Солженицына, опередили («Ледокол», например), лучше всего – промолчать? Чтобы его книги не потерялись в веках, Солженицын должен быть стратегом. Открывать надо! Не вторить… кому-то… а открывать, открывать, открывать!

Он – открывает. «ГУЛАГ» – открытие. «Красное колесо» – открытие. «Стремя» – открытие. Даже его «Теленок» – это открытие. Маршалы Сталина нетерпеливы: он же торопил их с «Грозой». Чего ждать? Сбора урожая? Если – ждать, Гитлер переиграет Сталина. Или он не знает о его тостах в Кремле? О том, что Берия собирает по лагерям поляков? Немецкие шпионы в Москве, в РККА – особая тема. Тимошенко и Жуков (он особенно нервный) идут к Сталину. А Сталин, «лицемерный заморский черт», как говорил о нем Мао Цзэдун, раскричался:

– Вы что, Жуков?! Пришли пугать нас войной? Или хотите войны? Вам мало наград и званий?!..

Жуков зарыдал. Его проводили в другую комнату.

Сталин спокойно вернулся к столу с картами и вдруг – бросил:

– Это все Тимошенко! Он настраивает всех к войне, надо бы его расстрелять… но он – хороший вояка…

Так и сказал: расстрелять.

Чего стесняться-то? Он же – в своем кругу!..

…Эх, Гитлер, Гитлер… психопат чертов: не удержался, объявил-таки войну Соединенным Штатам. Аккурат в те дни, когда Сталин выгонит его из Москвы, с ее окраин: 11 декабря 1941 года. Сталин и Гитлер, Гитлер и Сталин: оба хотели власти над миром, оба мечтали отрезать друг другу голову, и оба все время улыбались (из Москвы и Берлина) друг другу: ворон ворону глаз не выколет!

Сталин считал себя сильнее Гитлера. В этом все дело… – у обоих сейчас – игра без правил, но Сталин всю жизнь (революционер!) играет без правил и… спешит, спешит, спешит…

Вон сколько у него заключенных! Танки вылетают из заводских стен как горячие пирожки!..

Сколько-то лет назад немецкие коллеги предложили Александру Исаевичу побывать в Бухенвальде. Зачем? И на расстоянии ясно: Бухенвальд – тот же ГУЛАГ. В чемто и пострашнее. Злоумие Гитлера было еще и в том, что в его ГУЛАГе рядом со взрослыми людьми находились дети. Здесь из детей высасывали кровь.

– Кулачком, киндер, кулачком! – командовали белокурые немки, называвшие себя врачами.

На детских ручонках разрезались вены, в вены вбивались трубки. Дети знали: плакать и сопротивляться нельзя, иначе «злые дяди» тут же тебя куда-нибудь уведут…

Нельзя, чтоб уводили. А как не плакать-то, корчась от боли… – как? Они же дети!

Другой конец трубки вставлялся, но уже через тонкую иголку, в другую руку, взрослую, раненого офицера (немцы прежде всего спасали офицеров). Иголок не хватало, на детях экономили. В условиях войны кровь негде хранить, но тут Геббельса осенило: госпитали нарочно возводили рядом с концлагерями, а кровь всегда брали посвежу, от руки к руке…

Андрей Платонов, в 43-м – спецкор «Красной звезды», – побывал в Рославле, в гитлеровском лагере смертников. Записал в дневнике:

«Рославл. лагерь.
200 гр. эрз. хлеба с отрубями,
300-400 гр. баланды.
Людоедство: 50-60 трупов ежедневно съедались (нежные части).
400-500 чел. в день умирало. Из-за пайка хлеба удушали
друг друга.
Евреи – все расстреляны.
Голод, эпид. заболевания. Тиф!
6000 кв. м – пл. могил. 40 792 м3
– объем могил близ Вознесенского кладбища. 120 тыс. чел. И еще не считаны могильники евреев.
Отдельно – тюрьма в Рославле. Сожжена. Обгорев. кости и мясо. На хоздворе – поджегшие. Расстреливали. Трупы
обливали бензином и сжигали. Допрашивали с собаками. Показ. все Ник. Гутман, доктор.
В каске – варка человека…»

Александр Исаевич ненавидит Рузвельта и ненавидит Черчилля. За их помощь – в войне – Советскому Союзу.

Именно так: Солженицын ненавидит всех союзников Сталина. За «второй фронт» и ленд-лиз. За тушенку и шерстяные носки для солдат… За все!

Как же так? Как!

Он, Александр Солженицын, боевой офицер (два ордена за войну!), ненавидит тех, кто был с ним в окопах бок о бок?

Или… пусть бы больше потеряла Россия?

Своих бойцов? Баб и детей в тылу? Его слова, Солженицына: «мировая демократия укрепляла советский тоталитаризм…»

Что сильнее? – «развалинами Берлина удовлетворен»? или: «мировая демократия укрепляла советский тоталитаризм…»

Злость роднит людей. Самых разных людей! Ничто не роднит людей так, как их роднит злость. Главное оружие Сталина – злость. Главное оружие Красной армии – злость.

На тех, кто угрожает из Берлина, и на тех, кто после приказа №227 ставит за спинами не только бойцов, их офицеров, но и генералов, загранотряды, – нельзя злиться выборочно!

Кто-нибудь изучал реакцию бойцов? На приказ №227? Всей Красной армии?

Не дай бог, откроются – когда-нибудь – эти архивы и слетят с полок пыльные тома личных дел. Солдат и офицеров. Офицеров и генералов. Генералов и маршалов. – Не дай бог!

Ельцин сказал Солженицыну, что в архивах ЦК КПСС и КГБ сейчас работает Полторанин. Все, что можно рассекретить, он рассекретит. Те материалы, где нет государственных тайн. Но и у них, у Ельцина и у Полторанина, духа не хватит, – Солженицын в этом уверен, – рассекретить труды советских дивизионных прокуроров.

А самое главное: донесения политработников. Что на самом деле происходит среди бойцов, какое там настроение?..

… И Вождь орлиными очами
Увидел с высоты Кремля,
Как пышно залита лучами
Преображенная земля.

И с самой середины века,
Которому он имя дал,
Он видит сердце человека,
Что стало светлым, как кристалл.

Свой дух вдохнул он в этот город,
Он отвратил от нас беду, –
Вот отчего так тверд и молод
Москвы необоримый дух.

И благодарного народа
Вождь слышит голос:
«Мы пришли
Сказать, – где Сталин, там свобода,
Мир и величие земли».

Стихи – так себе. Кто автор?
Как кто? – Анна Андреевна Ахматова!

Другой поэт, – хороший поэт, – Виктор Боков. В 28 лет был арестован за антисоветчину. Намыкался… Жил на земле с единственной целью, как он говорил: убить Сталина.

Сейчас –

Я Сталина ругать перестаю!
В Сибирь из-за него я не поеду.
Я на другой позиции стою:
Зачем ругать? Он одержал Победу!

В приказе №227 Сталин сказал: «Мы потеряли более 70 млн населения…»

Интересно: товарищу Сталину можно верить?..**

Они ехали с Алей к природе – перевести дух. «Сменить картинку», – как говорил Александр Исаевич.

На заднем сиденье их «Шевроле» в изрядно потрепанной папке была небольшая тетрадка. Завтра поутру у Александра Исаевича большое телеинтервью с кинорежиссером Станиславом Говорухиным. Первое интервью Солженицына со дня перестройки.

Александр Исаевич выделил для съемок самое хорошее время – утро.

Многое, многое надо ему будет сказать…

Солженицын категорически отказался принять американское гражданство. Почему? Американское гражданство обязывает каждого гражданина США воевать против всех стран, всех народов, где – как считают американцы – существует «опасный режим».

В том числе – внимание! – и против России.

Сколько раз Александр Исаевич предостерегал Рейгана от конфронтации с русским народом! Правда, человечество ненавидит истины. Александр Исаевич замучился уже повторять, что демократия в любой стране, будь то Россия или Америка, строится только «снизу», с местного уровня. И – никак «не сверху», как нынче у Ельцина. Его министры то и дело говорят о «шоковой терапии».

– Если Родина – мать, кто же мать свою шоком лечит? – не понимает Солженицын.

Он как-то задержался в одном и том же возрасте; какое лицо, таков и дух. Лицо человека, затерявшегося в веках!

«Красное колесо» забирает у Александра Исаевича всю его жизнь. Он чувствует: больше он уже ничего не создаст.

Почему? Потому что «Красное колесо» забирает у Александра Исаевича всю его жизнь…

Расписался! И ему некогда, – он пишет и даже не перечитывает сейчас свои страницы. Вышло? Из-под пера? Ну и пусть идет!

Отдыхая от «Колеса», вечерами, он позволяет себе «почеркушки». Вдохновившись «Неизвестным Жуковым» Соколова, Александр Исаевич набросал – вчера – короткий рассказ. Условное название: «Сон маршала Жукова»***.

Пережив опалу, Жуков встречал Новый, 1953 год вместе со Сталиным. Вдвоем! Никто не знает, о чем они говорили в ту новогоднюю ночь. Самое главное: для чего Сталин выдернул Жукова из Свердловска, буквально – из-за праздничного стола у елки.

Приказ: срочно на самолет. В Москву! К Сталину!

Через несколько дней Сталин назовет Мао Цзэдуна «китайским Жуковым». По-своему подбодрит, так сказать, китайских товарищей, которые назовут Мао «солнцем Китая».

Обезьяна потянулась за солнцем; она хотела его сожрать. Обезьяны жрут все, что видят, а тут – солнце!

Сон маршала Жукова

…Я стоял и любовался закатом, всматриваясь в побережье Гагры. Солнце закатилось, и я заметил плавающих рыбок. Ух ты! Двух я тут же поймал. А их подружка, веселая рыбка, резвилась прямо у моих ног. Дразнилась: поймай меня, поймай!

Поймал. Бросил ее в лодку к другим рыбкам, но… что я вижу? Хвост у нее рыбий, а голова – змеи. Это ж не рыбка – змея!

А казалась рыбкой, веселой и нежной. Что мне с ней делать? Разве змей выпускают? Я растерялся, а время идет, идет… И тут – вдруг – она как прыгнет мне на грудь. Вцепилась прямо в сердце. И держит его в зубах!

Надо же, думаю, – мое сердце, я его раньше никогда не видел. Сердце маленькое, как ручная бомба в Первую мировую, аж дымится, пока оно живое еще.

А змея жрет его, жрет!

Проглотить не может. Сердце у нее поперек туловища стоит. Тут я ее разглядел, эту змею: не какая-нибудь экзотическая тварь, а самая обычная болотная гадюка, быстрая и решительная. Я почему-то даже прогнать ее не могу, сил моих нет, страшно. Вот, думаю: Гитлера не боялся, пули не боялся и Верховного, два раза его по матери посылал в 41-м, когда он под горячую руку лез, а гадюки – страшусь. И как страшусь-то! Как в детстве! У нас в Стрелковке, на Протве, их много было, как комаров. А жало – вьется вокруг моей шеи, как живая веревка. Ну, думаю, сука: сожрать меня хочешь? Схватился я тогда за парадный кортик, он со мной на Параде был. А гадюка – р-раз! и ускользнула. Спрыгнула прямо на землю. И в зубах у нее – мое сердце…

Вон, как вгрызлась в меня эта тварь, а я – даже не заметил. Сердце свое проморгал. Стою и думаю: как же я теперь буду без сердца? Где другое возьму? Вот так моя жизнь и окончилась. Я даже не понял, что за гадюка была, откуда она и кто ее ко мне подпустил? Куда ординарцы смотрели?!

Но ведь кто-то же подпустил… Вот и унесла гадюка сердце маршала Жукова. Сожрать не смогла, точно бы подавилась. Я еще постоял, постоял… думал, может, эта сволочь вернется? Отдаст мое сердце?

Так и упал, не дождавшись. Упал и умер; надо же, думаю, сколько раз я под пулями ползал, маршалом Победы назвали, а помер маршал, четырежды Герой, от какой-то гадюки, размером всего в две руки, только гадюка оказалась сильнее, чем я…

Почему у гадюки рожа Хрущева? Или… я ошибся? Берии? Дружка моего? Так ведь не важно чья; важно, что я – умер. Навсегда умер от безжалостной смерти. И вся жизнь моя – это переодетая смерть. А не жизнь. Ее Верховный в такие рамки загнал, что любая радость перестала быть радостью. Он же трупами жил. Трупами каждое дело мерил. А где же радость? Я когда последний раз улыбался? Сам виноват? Людей мучал? Меня мучали, и я – мучал. Меня мордовали, и я – мордовал. Если б я Сталиным был, я б что? не расстреливал, что ли? А как по-другому-то, если не расстреливать? Это же строй такой. Строй, когда все – перед строем. Военная страна! Тут хочешь не хочешь, а совесть – пропадает. Разве совесть войну вынесет? Мы ж не так воюем, как все. В нашей армии де Голль был бы сразу расстрелян. Потому что он – интеллигент. Значит, чистоплюй и трус. Мы мясом воюем, вот наша стратегия! Потому и ходим все… как живые мертвецы. Мертвецы в орденах. В бриллиантах и со звездами. Я ведь даже когда выпью, все равно не улыбаюсь. Хочется рассмеяться. Правда вот: хочется! Так рассмеяться, чтоб колики пошли, чтоб грудь у меня ходуном ходила и все медали тряслись… – хочется, а не могу. В такой стране, как у нас, всем не до смеха. Слишком много трудных пространств. С Антарктидой можно справиться? А Сталин – это Антарктида. Мао мне говорил: «Я сам напишу книгу об ошибках и преступлениях Сталина, но она будет настолько ужасна, что я не разрешу ее публиковать в течение десяти тысяч лет!» Где же он, наш великий русский народ? Кому он себя отдал? В руки? Даже еще и радовался: Ленин, Ленин, Ленин! Сталин, Сталин, Сталин! Ну и жди теперь, что змея выползет. Болотная гадюка. Выползет – и сожрет твое сердце… Я вон… в Свердловске… какой удар получил? Когда с лошади грохнулся? При всех! Хорошо хоть живой остался, ведь из «Победы» тогда все бриллианты рассыпались. Потом солдат посылали, они их из-под камней доставали. Знак был, знак: ждет тебя, маршал, падение, скоро с гадюкой встретишься…

Сплю и думаю, проснуться бы мне побыстрее и убежать, хоть куда-нибудь убежать, только разве от себя… убежишь?****

В 57-м, когда Жуков на крейсере «Куйбышев» подошел к Босфору, сигнальщик принял от турецкого поста семафор: «Великому маршалу Советского Союза, высокочтимому полководцу Второй мировой войны! Приветствуем и поздравляем вас с заходом в турецкие воды…»

Жуков остолбенел. Рядом с ним, на капитанском мостике, стоял командир «Куйбышева» капитан первого ранга Владимир Михайлин.

– Они всех так встречают? – спросил Жуков.

– Только маршала Победы Жукова, товарищ министр, – отрапортовал командир.

И вдруг – этот сон. Галина Александровна пересказала его Лидии Руслановой. Так и до Солженицына докатилось: «В нашей армии де Голль был бы сразу расстрелян»…

В их с Наташей доме, в Пяти Ручьях, есть часовенка. Александр Исаевич приходил к Нему в полном одиночестве. Только здесь, перед образами, он был не так одинок.

Вера, великая и испепеляющая вера; горит свеча перед образами, какой огонь… – какая благодать! Огонь не всегда красив, особенно – лесные пожары, но свечи перед образами – это особенный огонь, торжественный. Комнатный сквозняк терзает его из стороны в сторону, но он, этот огонь, все равно поднимается, он всегда сильнее, чем ветры, он – служение

Александр Исаевич внимательно смотрел на Наташу:

– Я ведь сейчас… таран раскола?.. Согласна? Это же… правда?.. Выражение его лица никогда не менялось, но какая-то мысль тайно так его цапанула, что он вдруг – даже нахмурился; люди, переносящие на ногах любую боль, всегда самые беззащитные.

Наташа остановила машину. Они сидели рядом, как провинившиеся школьники.

– Раскололи мы зэков, Наташа… Сосморкано наземь.

Александр Исаевич сделался вдруг какой-то потерянный – не в своем контуре.

– Каких зэков? – не понимала Наташа.

Машина неловко приткнулась прямо на дороге, у небольшого сугроба. Наташа решила, что он сейчас выйдет на воздух, но Александр Исаевич молча сидел рядом с ней, как мертвец.

Наталья Дмитриевна взяла его за руку.

– Ты говоришь неправду, Саша.

Она держала его руку так, словно хотела его согреть.

– Если бы неправду… – усмехнулся Александр Исаевич.

Наташа никогда не говорила с Александром Исаевичем о ГУЛАГе: тяжелая тема, больная. Но однажды Наташа не удержалась, все-таки спросила. Там, в лагере, что было самое страшное?

Солженицын ответил: как-то раз он проснулся от странного шороха. Лагерники знали каждый шорох, но этот был какой-то особенный, ни на что не похожий. Александр Исаевич приподнялся: вши стадом сбегали с тела его мертвого соседа. Помер он где-то час назад, не раньше, труп медленно остывал, и вши покидали его с характерным скрежетом…

Александр Исаевич побледнел. Так больно ему давно уже не было.

– Мы считали, Наташа, – начал он, – что «Архипелаг» станет главным экспонатом в будущем музее коммунистической инквизиции. Музее равенства в бесправии. Когда Михаил Сергеевич вдруг великодушно объявил «гласность»… – тут мы и выскочим: не ждали!? Смотрите, господа коммунисты. Вот же они, ваши преступления. У нас все подшито и пронумеровано. Ждет своего часа! Вся кровь, все замученные – по всей стране. В каждом городе, в каждой деревне; «Архипелаг» – начинает, а все зэки, бывшие и настоящие, как Толя Марченко, все, кому есть что сказать, продолжают. Кто крохоткой в тетрадке, кто – наоборот, большой развернутой строкой.

Разве наш «Архипелаг» не достоин надежд и внимания читающей России?..

Уже замечено: если Александр Исаевич волновался, он вдруг начинал быстро-быстро жестикулировать; его степенность и благообразность сразу куда-то пропадали, в такие минуты было действительно видно, как же он одинок и как беззащитен: мрамор таял как снег.

– Ты посмотри, – трепетно доказывал Александр Исаевич, – лагерники после «Архипелага», наоборот, раскололись. И мы видим взаимную отчужденность зэковских сердец; люди с общей бедой – верно? а все равно: теряют единство.

Наталья Дмитриевна усмехнулась:

– Что ты хочешь от поглупевшей и уже мало что читающей страны?.. Полузнание. Гавриил Попов предложил перезахоронить Хрущева у Кремлевской стены. Вот кто таран раскола – Хрущев! Просто сейчас – порча. Всеобщая порча. А не испытание страданием…. – разве не так?!

Она видела, Александр Исаевич ее не слушает: весь в себе. У Натальи Дмитриевны поразительное чувство собственного достоинства. Как только Наталья Дмитриевна начинала говорить, между ней и ее собеседниками сразу возникало благородное чувство дистанции.

Нет, – Наталье Дмитриевне совершенно не хотелось быть с людьми (с любыми людьми) на расстоянии вытянутой руки. Все происходило как бы само собой. Почему? Потому что по-другому, наверное, просто быть не могло…

Александр Исаевич загибал пальцы:

– Копелев, Лакшин, Войнович, Эткинд… Ясно же выбрана линия: опорочить имя. В Древнем Риме был такой обряд: изъятие имени.

– Нобелевские имена не умирают, – усмехнулась Наталья Дмитриевна.

Она тепло смотрела на Александра Исаевича и улыбалась; еще секунда, кажется, и она, как девочка, вопьется ему в губы, будет целовать, целовать… страстно, с желанием, с огромным желанием…

Нет, не получится. Не ко времени. Александр Исаевич замолчал, погруженный в себя, потом вдруг предложил:

– Поехали, наверное… Когда едешь, веселее как-то…

«Шевроле» завелся с третьего раза. Совсем-совсем хилый, продать бы его побыстрее…

«Евреи». Если когда-то и придет час возвращения в Россию, значит, все «еврейские» главы, которые он когда-то сам вытащил из «Архипелага», публиковать все равно не стоит. Александр Исаевич – напряженный стратег. Его книги (все его книги, «Евреи» не исключение) то должны, «закопавшись в землю, не стрелять и не высовываться, то во тьме и беззвучии переходить мосты, то, скрыв подготовку до последнего сыпка земли, – с неожиданной стороны в неожиданный миг выбегать в дружную атаку…»

Сначала надо вернуться. И оглядеться! Человек с миссией обязан быть стратегом: если бы «Евреи» остались в «Архипелаге», не видать ему Нобелевской премии, не видать, обнесли бы – точно так же как с Ленинской…

– Припомни, Аля, кто тот пустомеля, кто после «Обустроить Россию»…

– Боровой… – с ходу ответила Наташа. – «…Что несет России этот выживший из ума старикашка…» Бывший таксист, Константин Натанович Боровой. Сейчас – деляга, рисуется политиком…

Она фиксировала каждую брань по его адресу. Она – комитет его безопасности.

И таких, как этот таксист, кто-то слушает?

Пройти-пройти по тонкому льду, и самому уцелеть, и сказать успеть, при жизни сказать: евреи приняли «непомерное участие» в создании государства, «не только нечувствительного к русскому народу, не только неслиянного с русской историей, но и несущего все крайности террора своему населению…»

Александр Исаевич и не заметил, как стемнело. Ветер стих, и на небе вот-вот взойдут первые звездочки. – Так же молча, они вернулись домой. Александр Исаевич так и не обозначил точную дату (хотя бы год) возвращения в Россию, но с «Евреями» решил повременить: очень интересно, как примет Москва его передачу с Говорухиным, что вырежут новые начальники, что оставят, а самое главное – останутся ли в эфире его слова о том, что испокон веков Россия демонстрирует перевес внешних усилий над внутренними,  поэтому сейчас все способности власти, нового правительства необходимо направлять на рассвет своего народа.

И еще очень важно. Останутся ли в эфире его нелицеприятные слова о Ельцине, ведь это, по сути, его первое обращение к нации, прямое и, конечно, предельно честное…

*Россия, Германия, Япония и Италия. – Прим. ред.

**Перед решающей атакой на Москву Гитлер обратился к солдатам Восточного фронта:

«Солдаты!

Глубоко озабоченный вопросами будущего и благополучия нашего народа, я еще 22 июня решился обратиться к вам с требованием предотвратить в последнюю минуту опаснейшую угрозу, нависшую тогда над нами. То было намерение, как нам стало известно, властителей Кремля уничтожить не только Германию, но и всю Европу.

Вы, мои боевые товарищи, уяснили за это время два следующих момента:

1. Наш противник вооружился к готовившемуся им нападению буквально до зубов, перекрыв многократно даже самые серьезные опасения.

2. Лишь Господь Бог уберег наш народ да и народы европейского мира от того, что эти варвары не успели двинуть против нас десятки тысяч танков.

Погибла бы вся Европа. Ведь этот враг состоит не из солдат, а из бестий.

Теперь же вы, мои товарищи, собственными глазами увидели, что представляет собой «рай для рабочих и крестьян». В стране с огромной территорией и неисчерпаемыми богатствами, которая могла бы прокормить весь мир, царит такая бедность, которая нам, немцам, не понятна. Это явилось следствием почти 25-летнего еврейского господства, называемого большевизмом, который представляет собой не что иное, как самую обычную форму капитализма.

Носители системы и в том и в другом случае – одни и те же: евреи и только евреи…»

Но ненависть Гитлера к «мировому еврейству» не мешала ему (если нужно, конечно) тесно работать с евреями. Национал-социалистическая партия Германии заключила секретное соглашение с боевыми отрядами евреев в Палестине. Гитлер вооружил эти отряды новейшим оружием. Палестинские евреи развернули против английской армии на Ближнем Востоке мощную партизанскую войну, о которой, впрочем, до сих пор мало что известно.

Гитлер послал им на помощь армию Роммеля. Дал слово содействовать созданию (точнее, возвращению в Палестину) Государства Израиль.

Переговоры с евреями вели самые известные антисемиты рейха: барон фон Мильденштайн и его товарищи по СС – Эйхман и Хаген. – Прим. авт. 

*** Слова Г.К. Жукова почти не изменены. Он и сам описал этот сон – в письме к Галине Александровне, в тот год – своей гражданской жене. – Прим. ред.

****В 1952-м маршал Г.К. Жуков действительно упал с лошади, принимая парад войск Уральского военного округа. – Прим. ред.

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии