Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть двадцать пятая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть двадцать пятая)

Глава пятидесятая

Часть первая   Часть пятая    Часть девятая         Часть тринадцатая

Часть вторая   Часть шестая   Часть десятая         Часть четырнадцатая

Часть третья   Часть седьмая  Часть одиннадцатая  Часть пятнадцатая

Часть четвертая Часть восьмая  Часть двенадцатая Часть шестнадцатая

 

Часть семнадцатая    Часть восемнадцатая  Часть девятнадцатая

Часть двадцатая        Часть двадцать первая   Часть двадцать вторая

Часть двадцать третья  Часть двадцать четвертая

 

Если здесь, в Пушкинском районе, кого-то обижали, люди шли не в милицию, а к Акопу Юзбашеву.

Акоп справедлив. Он в равной мере ненавидел и бандитов, и милиционеров: сродные профессии!

За годы подполья Акоп почти десять лет прятал от ОБХСС и местного КГБ свои цеха, тайно разбросанные – по деревням – от Пушкина до Мытищ. КГБ и милиция не сомневались: это он, Юзбашев, наводнил Московскую, Ярославскую и Тверскую области «итальянской болоньей» собственного производства. Но она была лучше, чем итальянская. Его «болонья» стояла колом – как плащ-палатка. И этим плащам не было износа. За основу производства Акоп брал секретные военные разработки, украденные – по случаю – на фабрике «Передовая текстильщица», где трудилась тогда его супруга. За годы подполья у Акопа появился свой «кодекс чести»; Акоп распространил его – среди бандитов и «цеховиков» – на весь Пушкинский район, Мытищи, Ивантеевку, Калининград и частично Загорск. Все признали его «авторитетом». Кроме – Сергиево-Посадской лавры, потому что там, в лавре, за старинным забором из белого камня подпольно работали другие «цеховики» – из Москвы. Отличная «крыша»! Здесь, в лавре, свое начальство. За широкой спиной Патриарха Пимена этих «цеховиков» никто не мог достать, даже КГБ. «Контора» быстро слабела, буквально на глазах, но с такими, как Акоп, Советский Союз не церемонился. Сама жизнь ставила его перед выбором: либо он, Акоп Юзбашев, будет жить так, как живут все граждане этой великой страны, получая за свой труд 120–180 рублей, не больше, либо он – уже за другие деньги, разумеется – будет работать только на себя.

Но – в подполье. Призрак тюрьмы маячил перед ним всю его жизнь.

Советская власть (вечная уравниловка – всех и во всем) сама создавала своих врагов. Но Акоп – не враг, просто у Акопа – золотые руки. Еще пацаном, уставая от школы, от бесконечных (иногда – никому не нужных) домашних заданий, он с удовольствием вместе с отцом и старшим братом чинил старые, вдребезги разбитые автомобили. Они даже трактора чинили – у них была своя кузня. А еще Акоп чинил чайники, пылесосы, транзисторы и утюги… – не мог, не мог он понять, почему в СССР все люди, все как один, даже лодыри, получают одинаковые деньги.

Это разврат, конечно, страшный разврат: бюджетные деньги. Те, кто присосался к бюджету, к государственным деньгам, кто получает – от страны – не по труду, а по привычке и на самом деле ничего не делает, только лишь делает вид, что делает… – разве это не деградация?

Акоп – справедлив, он – во всем справедлив, но если в «самом справедливом обществе» (советском обществе) нет справедливости, значит, и у него, Якова Юзбашева по прозвищу Акоп, внука знаменитого Гайка Теймуразова, одного из владельцев – когда-то – каспийской нефти, будет в этой стране своя собственная справедливость. Когда однажды, в воскресный день, трое бандитов («казанские», как оказалось) избили в кровь полковника из Звездного городка, его жену и дочь, Акоп тут же поднял на ноги свои «бригады», разыскал обидчиков и «отгулял» негодяев стальными прутьями. Потом, через неделю, к Акопу привели девочку тринадцати лет. Здоровенный мужичина, шофер автобуса, изнасиловал ребенка средь бела дня на конечной остановке. В ту ночь Акоп не спал. Странная особенность есть у этих людей: боление за всех. К утру негодяя разыскали. Валялся пьяный у какой-то бабенки. Акоп приказал отрезать ему член – и доставить его в больницу: пусть лечится!

Еще не было в СССР «Крестного отца», еще никто толком не знал о сицилийской мафии и «консильери», но Акоп… «ворошиловский стрелок», по слову Говорухина – Ульянова… делал, по сути, то же самое, что делают – испокон веков – все сильные и принципиальные люди, если судом (или полицией) руководят мздоимцы и гады.

В уродливой стране повсюду уродство. Самосуд Акопа, его личная диктатура, неприятие подлости и желание тут же, немедленно, с этой подлостью разобраться, то есть – почти убийство в ответ… – накапливаясь, моральный идиотизм власти всегда ведет к тому, что люди в ответ берутся за нож. Или – за топор!

…Тогда же, в 1971-м, Акоп получил первое уголовное дело. Здесь, в Пушкино, прокурор района спокойно, главное – очень убедительно объяснил Акопу, что крыша его дома в деревне Лесное – на шестнадцать сантиметров выше, чем предполагает СНиП.

Все частные домики в СССР должны быть одной высоты. Как дворцы в Венеции!

Акоп мгновенно, за ночь, разобрал черепицу, отрезал от дома верхний этаж и соорудил крышу на уровне забора. А уголовное дело – уже в ходу!

Могли арестовать. Акоп получил «опережающую информацию»: валить надо! «Какие суки, а?!» – развел руками Акоп и ушел в подполье, где он жил (не видя почти белого света) до тех самых кооперативов, которые наплодил в стране Николай Иванович Рыжков.

Сегодня Яков Юзбашев – знаменитый предприниматель.

От Болшева до Пушкина – сорок минут на автобусе. Правда, автобус (гад ползучий) ходит раз в два часа…

Алешка поехал к Якову Борисовичу Юзбашеву исключительно по просьбе Руцкого. Он вез Акопу личное послание вице-президента страны: Руцкой что-то черканул Акопу на своем бланке, сам запечатал конверт, а на словах – это главное – просил передать «уважаемому Якову Борисовичу», что в состав российской делегации, отправляющейся сейчас на Ближний Восток, включены два десятка бизнесменов. Если господин Юзбашев может «вырваться из Москвы», Руцкой с удовольствием обнимет его в своем Ту-154!

Алешка боялся людей, имеющих клички, но об Акопе даже здесь, в его родном Болшево, народ говорил с уважением, поэтому встреча обещала быть интересной.

В автобусе Алешка устроился за кабиной водителя. Пассажиров – всего двое: женщина неопределенного возраста (амплуа – «аппетитная крошка») и огромный мужик с насупленным лицом.

– Граждане, – хрипнул в динамике голос шофера, – клацайте ваши тикеты! Непроклацанные тикеты ведут к убытку вашего прайса на десять юксов!

«Аппетитная крошка» вздохнула, а мужик встал, засунул в компостер целую кучу автобусных талонов и вмазал по рукоятке.

– Проклацанные тикеты, – сообщил динамик, – это нормальная отмаза от контры и прочей стремнины. Пиплы! Ранее проклацанные тикеты – это тухло и за отмазу – не катит!..

Алешка заглянул в кабину.

За рулем сидел худенький мальчик восемнадцати лет. В нем было что-то очень сиротливое, да и одет он – как Гаврош!

– Слышь, псих! Издеваешься?

Мальчик испугался:

– Без базара, дядя…

– Смотри, куренок!

Только мальчик – молодец, конечно: не на игле сидит, а за рулем. Странно, но предложение Бурбулиса, сам характер их будущих отношений не так, совершенно не так волновал Алешку, как взволновала его беседа с Руцким. Он может, конечно, передумать, не завизировать текст интервью (такое бывало), но, если из пятнадцати страниц, наговоренных Алешке под запись Руцким в «Известиях», появятся хотя бы три-четыре странички, вся Россия, это факт, откроет рты.

Что же сказал Руцкой?

1. Вице-президент полностью оторван от конкретной работы. Ельцин избегает Руцкого.

2. В Белом доме – одни интриги. Бурбулис дважды назван в интервью «свердловской вонючкой». А кличка у него в Белом доме – Паук.

3. После избрания Ельцина принято 270 указов. Первым делом Ельцин распустил народный контроль. Так началась демократия: воровать стало совсем легко! Гайдар и его команда – это «мальчики в розовых штанишках». Все время твердят о «программе реформ». А где она, эта «программа»? Ее кто-нибудь видел? Читал? Руцкой – не видел. Да ее просто нет!

4. Егор Тимурович плевать хотел, что электростанции Кемерово загружены топливом всего на 60%, а в Новосибирске – зима наступает – топлива осталось сейчас всего на 12 дней.

5. Под влиянием американцев (Гайдар регулярно встречается с американским послом) «мальчики в розовых штанишках» только что расторгли выгодный для России контракт с Индией – на поставку криогенных двигателей. Переговоры вел Глазьев, но его – отозвали. Сам контракт – прикрыли, иначе американцы ужасно напрягались. Работа правительства напоминает Руцкому заседание теоретического клуба с бесконечной лекцией Бурбулиса на тему: «Есть ли жизнь на Марсе?».

6. Влияние американцев на Гайдара и Чубайса усилилось. Чубайс, как считает Руцкой, заражает американцев своей покорностью. Вот та же Индия. Она хочет использовать российские космические технологии. Не американские! Это – хороший задел на будущее. Но Гайдар делает все возможное (и невозможное), чтобы контракты лопнули. Руцкой переходит в открытую оппозицию к Ельцину. В отставку он не собирается, потому что Руцкой шел на выборы в «связке» с Ельциным, он был для Ельцина как костыль, их выбирал весь народ и выбирал – именно вдвоем. Руцкой (так же, как Ельцин) отвечает за Россию. И – не даст ее погубить!

…Алешка был очень доволен этой встречей. Материал будет – что надо, главное – чтоб Руцкой его подписал. Тактика американцев – блеф. А Руцкой способен на подвиг. Сначала Россия (зачем, да?) взяла на себя все долги Советского Союза. Если бы Ельцин равноправно разделил эти долги между всеми республиками «бывш. СССР», их можно было бы сейчас списать.

Американцы, тот же Клинтон, и слова бы не сказали!

Они вовсю заигрывают сейчас с Киевом. Украинский чернозем – прекрасный плацдарм для новейших генно-модифицированных технологий, разработанных в Соединенных Штатах. Они сулят огромные прибыли. Но Ельцин весь долг СССР повесил только на одну Россию. Даже прибалтийский долг будет отдавать – той же Америке – одна Россия. А это, между прочим, миллиард долларов…

«Из Руцкого бранное слово сделали, – рассуждал Алешка. – Разве можно так с человеком? Он… что? Просился в вице-президенты? У Ельцина под дверью стоял? Да ему, если бы не Ельцин, это бы в голову не пришло – вице-президент Российской Федерации!..»

Алешка не знал: когда Ельцин предложил Руцкому идти на выборы, тот аж задохнулся от счастья: «Борис Николаевич, такое доверие! Цепным псом при вас стану, жизни не пощажу…»

Месяц назад Полторанин был в «Известиях» и рассказывал, как Жириновский подбегал к нему, умоляя: «Поговорите с Президентом, Михаил Никифорович! Если будет хорошая должность, я ж ему как сынишка стану! Как Джульетка у Ромео – вот увидите!..»

Алешка понимал: Руцкой выбрал Юзбашева, ибо у Юзбашева есть деньги. Вице-президент России первым (раньше Козырева и Бурбулиса, между прочим) догадался приглашать в свои заграничные поездки «представителей деловых и финансовых кругов» СССР. Мультимиллионер, да еще и – из официальной правительственной делегации, вызывал (особенно на Востоке) большое доверие у «высокой принимающей стороны».

Руцкому – тоже хорошо: за дружбу с вице-президентом некоторые бизнесмены неплохо платят!

…Дом Акопа был среди берез. Забор – очень высокий, метра три-четыре. Ворота – настежь. Охранники Юзбашева забивали «козла».

– Арзамасцев, – представился Алешка.

Старший смены, ощерив зубные осколки, тут же вскочил.

– Исть сюда! – подозвал он дежурного.

Потом обернулся к Алешке:

– Вас ждут…

Дрессированный, гад! Алешка ненавидел все эти ЧОПы; у бойцов – такие лица, будто все они – отпетые негодяи. На самом деле лица русских охранников – как английский газон. Чтобы там, на этом «чертовом острове», каждый газон был бы газоном, надо подстригать и поливать его каждый день. И так – триста лет. Без остановки! Чтобы природа-мать сочинила бы такие лица, как у этих охранников, тоже надо всего ничего – пить каждый день. И так – триста лет. Без остановки…

Акоп принял Алешку в своей библиотеке. У Акопа была прекрасная библиотека.

– Руцкой приглашает, Яков Борисович!

– Знаю! – махнул рукой Акоп. – Мне Белкин звонил. Слышал о Белкине? Полный пидорас, чтоб ты знал, любимая одежда – куриный костюмчик. Твой Руцкой зря с Белкиным связался. Они там фонд какой-то лепят. «Возрождение», по-моему, – или фонд, или банк. Зачем вице-президенту банк? Он банкир или вице-президент?

– Значит, я мог и не приезжать… – разочарованно протянул Алешка.

– Ну почему? – удивился Акоп. – Твой Руцкой – это чистый генерал Дуракин. Зато разные каналы связи – очень надежно. Во, бл…, как я им понадобился, – зацени, парень!..

Незаметно вошел охранник и протянул Юзбашеву записку.

– Прости, – извинился Акоп, заглядывая в листок.

– Ждать! – приказал он охраннику. – Я занят.

Дом был большой. Какой-то очень круглый, без углов, словно их нарочно срезали. На стенах вперемешку висели полотна старых русских мастеров, а среди них – большие яркие фотографии.

– Ты Руцкого хорошо знаешь? – спросил вдруг Акоп.

– Руцкого, Яков Борисович, никто хорошо не знает, – усмехнулся Алешка. – Руцкой для Ельцина – это принудительный ассортимент, но Руцкой – быстро учится и поэтому – очень быстро меняется.

Акоп удобно устроился в кресле и показал Алешке место напротив себя.

– Вице-президент… которого никто не знает? – удивился Акоп. – С Гайдаром у него как?

– «Мальчики в розовых штанишках», – сообщил Алешка. – Это – его слова, у меня было с ним большое интервью.

– Ты что, журналист?

– Ага… В «Известиях». Но – выгоняют.

– За что? – насторожился Акоп.

– На повышение иду, Яков Борисович.

– Журналист – и на повышение?

Алешка вздохнул:

– Ну да…

– Журналист – не чиновник, он карьеру не сделает, парень…

– Понимаю, Яков Борисович.

– И где ж ты теперь?

– Смешно сказать. В Кремле.

– У Руцкого?

– У Ельцина.

– Там все у Ельцина…

– А что? Он – прикольный…

– Или придурок?

– Так это же одно и то же, Яков Борисович, – засмеялся Алешка…

У Акопа – уставшее, презрительно-обреченное лицо. Таких, как он, «цеховиков», КГБ с удовольствием «подписывал» – в перестройку – на сотрудничество. КГБ всех подписал, даже – Рокотова. Легендарного фарцовщика, – это он, не Артем Тарасов, а Рокотов был первым советским миллионером. Не рублевым, нет: речь о долларах! Рокотов с удовольствием сдавал «конторе» конкурентов, а сам – богател на глазах; его кутежи в «Арагви» были частью «настоящей» московской жизни. – Кто, как, на чем делает в СССР деньги, куда (и на что) эти деньги идут, где они хранятся, в какой валюте, – эти парни, «цеховики» и фарцовщики, знали друг о друге все; «подписав» кого-то (а лучше – действительно всех!), «контора» – на этом направлении – вообще могла не работать…

Акоп принес бутылку водки.

– Не желаешь?

Алешка пил только пиво. Исключительно «Жигулевское».

– Увольте, – попросил он. – Нам без благовременья!

Акоп усмехнулся и вытащил из бара две банки «Туборга».

Как он догадался, а?

– Пиво хочу, Яков Борисович, – поблагодарил Алешка.

– Не стесняйся!

– Стесняюсь, Яков Борисович.

– В России стесняются только монашки. Впрочем, монашки тоже уже ничего не стесняются, парень!..

Акоп не любил, когда его называли Акопом. Для всех (даже для сына) он был Яков Борисович – известный предприниматель.

– Ну… и что твой Руцкой?..

– Переодетая конъюнктура! – отмахнулся Алешка.

– Все они конъюнктура, слушай! – вздохнул Акоп, открывая банки. – Все ж просто, парень. Дал тебе Бог разум – вот и купец! Голова человека – это маленький земной шар, – верно? Почему так? Скажи!

– Чтоб… весь шар охватить, Яков Борисович…

– Умница!

– Стараюсь.

– От твоего Руцкого несет предательством. За версту видно! А Гайдар? Это, по-твоему, не конъюнктура? Все видят! Кроме Ельцина. Я ж говорю: придурок! Кто прикатит в Россию с Запада, тому Гайдар в рот смотрит. Это нормально? У них – что, зубы лучше?! Но для Гайдара Запад – это Запад. А мы – жопа мира.

Алешка выпил «Туборг». Хмыкнул – пиво, между прочим, так себе. Или просто банки старые? С возрастом?

– Ты этому Руцкому передай: людей ува-а-жать надо, как Сатин говорил.

– В «На дне»?

– В «На дне». Через двадцать лет, парень, в России появится кружок.

– Тех, кто помнит «На дне»?

– Смотри-ка, – удивился Акоп, – он мои мысли читает!

Алешка засмеялся.

– Угадал, да?

– Великая пьеса, между прочим. А в Руцком, чтоб ты знал, много дурацкого щегольства. У нас – закомплексованная страна. Что такое «уравниловка», парень? Это когда все друг другу завидуют. Все! – Акоп поднял палец. – Все, понимаешь? – повторил он. «Повесть о том, как поссорился Иван Иванович c Иваном Никифоровичем» – национальная трагедия.

– Ваше здоровье, Яков Борисович! – предложил Алешка.

– Чокаться не буду, – предупредил Акоп. – Свое пиво в России было только у осетин. Вино и пиво – не наши напитки. «Войну и мир» помнишь? Книжки Толстого появлялись как бы из духа России. Но, когда они появились, они сами стали тем «местом»… «место», это плохое слово, неточное… из которого стала рождаться Россия.

Теперь, парень, смотри. Кто у нас любимый герой? У России? Князь Андрей? Наташа Ростова? Пьер Безухов? Старик Болконский? Кто такой? – спросят люди.

Наш самый любимый герой – это полковник СС Штирлиц. Его все знают. Кстати: Штирлиц в СС за какие свинства стал полковником?

– А ведь точно, Штирлица все… со школы знают.

Акоп с интересом смотрел на Алешку.

– Сочетание несочетаемого, – объяснил он. – Спокоен, как все немцы. Решителен, как Стенька Разин. И – красив, собака. Как американец. На любом континенте сойдет за своего.

– И что? – задумался Алешка. – Я согласен. И что?

– Идеал. За это и любим, верно? Недостижимый идеал. Россия не хочет жить так, как она живет. – Акоп встал и прошелся по библиотеке. Он ходил, разговаривал с Алешкой и любовно поправлял книги на полках. Здесь, в его библиотеке, было подчеркнуто чисто. Такая же чистота – во всем доме, наверное, и Алешка – вдруг – поймал себя на мысли, что Акоп ему так интересен, что он очень хочет не только обойти, из любопытства, весь его дом, но и дружить с ним, несмотря на разницу в возрасте.

– Но никто не знает, – продолжал Акоп, – может ли Россия жить как-то иначе. В чем гений Сталина? – неожиданно спросил Акоп, повернувшись к Алешке. И сам же ответил: Гений Сталина – страна без ростовщиков и посредников. Разве могут быть совместимы интересы народа и интересы ростовщиков? Сейчас Гайдар поднял на водку акциз. А на их «Роял» снизил, сука.

Послушай меня, парень… Послушай, что я скажу. У любого общества всегда есть отбросы. А Гайдар, выходит, деликатес? В Чопе, на границе, фуры с «Роял» растянулись сейчас на тридцать км. Как змея! Любопытно, да? К нам прут. К Новому году! А это… это не диверсия… – говори!

Если Акоп нервничал, в нем сразу появлялось что-то детское, – маленькие пухлые губы выходили вперед, и он сразу становился каким-то растерянным, будто кого-то обидел.

– Капитализм… он ведь разный, парень! На Западе капитализм умный. А у Гайдара – стихийный. В наших условиях – бардак. – Так ты, Гайдар, – разошелся Акоп, – сделай, бл…, по уму. Дай нам подняться. Нам, парень. Своим! Русским заводам! Возвеличь, Гайдар, торгового человека. Подними его, уважай! А уж потом – «Роял» завози…

Акоп даже раскраснелся сейчас. Он так разошелся, что Алешка съежился:

– Я согласен, Яков Борисович, – испугался он. – Вот… честное слово: согласен!

– О нас же думать надо, – закричал вдруг Акоп. – А он – только о них думает. Это его папа научил? Из газеты «Правда»? Или дедушка? Ты, Гайдар, к нам иди! Только – не с акцизами. А с кредитом. Мы ж когда отстроимся, конкурировать будем! Цены-то в итоге вниз пойдут, и голодных – не будет! Зачем ты, Гайдар, уничтожил сейчас 27 тысяч колхозов?.. Тебя просили? Это… рынок просил?..

– Сколько, сколько?.. – не поверил Алешка.

– 27, парень! Тысяч! А ведь среди них – и неплохие колхозы были. С техникой, с МТС… как у нас, в Пушкине! Ведь в каждом магазине был коммерческий отдел, – помнишь? И они – все скупали. Весь товар. Сами у себя, – Горбачев же разрешил! Покупали по нормальным ценам. А людям гнали по безжалостным. Немцы… – ты ж посмотри!.. – шнапсто после войны не у Иосифа Виссарионовича покупали, а бросились собственное производство налаживать, хотя у Сталина себестоимость спирта – четыре копейки литр! Я… вот, – помедлил Акоп, – я… Андропова не уважаю. Он всегда меня притеснял. Я в правительстве в этом… вообще никому не верю. Андропов и его псы все время гонялись за мной. Почему? Хочешь скажу?

– Хочу.

– А моя водка была лучше, чем государственная. Я им мешал. Только их водка еще и на рубль дороже. Главное в водке – это цена. Для русского человека. Водка в России – вторая национальная валюта. Вот они все и бесились! А этим «Роялом» сколько сейчас народу потравится? Спирт «Роял» без акциза… как высшая победа демократии? Если такие, как Жириновский, сейчас на коне, значит, России – конец. Поглупела, матушка! Но Жириновский нужен Ельцину, – он же всех му…аков к себе забирает. К себе, то есть – в Кремль. Туда, где ты работаешь.

– Еще нет.

– Если ты от Руцкого, значит – работаешь. Руцкому передай: не поеду. С радостью, мол, очень хотел, но не поеду.

– Жаль… Я ведь – тоже еду.

– Он еще успеет меня пограбить.

– Или вы его?.. – засмеялся Алешка.

– Или я, – согласился Акоп. – Вон на столике – видишь? Курская газетка лежит. Там – Руцкой. О Ельцине. За день до присяги.

– Какой присяги, Яков Борисович?

– А через день Ельцин поманит его в вице-президенты. Он же про эту газетку не знал ничего!

– Ельцин?

– Ельцин. Читай!

Алешка аккуратно развернул изрядно потрепанную районку: выступление Руцкого в Железногорске в райкоме партии.

– Читай! – приказал Юзбашев. – Вслух!

– «Я, – начал Алешка, – русский полковник, и мне стыдно за этих демократов. Я был на митинге в «Лужниках» и посмотрел, какое хамство со стороны Афанасьева, Ельцина. Они и на Владимира Ильича руку подняли! Они, эти подонки, рвутся возглавлять российское правительство…»

Алешка опустил газету.

– Ничего? – спросил Акоп. – Твой Руцкой – неблагодарный нищий! Подлость, она же всегда возвращается, иначе как Господу бороться со злом? Пушкина знаешь? Вчера ко мне сосед заходил, осетин. Его среднеумный сын (дохлый, как тень) до того докурился, что перепутал Гитлера с Дантесом. Кто убил Пушкина? Отвечает: Гитлер!

– О…уеть… – растерялся Алешка.

– Правильно говоришь, – поддержал Акоп. – Меня тоже замутило – как от несвежей еды! У Дантеса, чтоб ты знал, была любимая дочь – Леони-Шарлотта. А сам Дантес все время увлекал своих детей (а у него – куча детей) рассказами о русской зиме и о Петербурге; там же не жизнь была, а сплошное веселье! И Шарлотта, представь, влюбилась в Пушкина. Ее мать – сестра Натальи Николаевны.

– Да ну?..

– Историю, парень, надо знать. Только у тех людей, кто знает историю, существует трезвая самооценка. А остальные – как в космосе. Это у космоса нет и не может быть истории, там все, как всегда, а у земли – есть. – И эта Шарлотта наизусть знала целые главы из «Онегина». Но не понимала, что такое «дуэль». Почему Онегин грохнул Ленского? А какой-то француз – Пушкина? Тут… – добрые люди всегда найдутся – кто-то ей подсказал: Пушкина грохнул твой папá…

Шарлотта попала в дурку, парень. И померла от истощения мозга.

Алешка слушал открыв рот.

– Вернулось?

– Расплата, парень. Один за одним Дантес потеряет всех своих детей. Четверых, по-моему… Или пятерых, не помню…

– Вы образованный человек, Яков Борисович!

– Почему нет? Запомни, парень: настоящий бизнесмен – это национальное достояние. Если б не мы, не бизнес, если бы… не мафия, даже так скажу, рубль в России давно бы грохнулся. Почему все крупные воры сейчас уничтожены? Только Дед Хасан остался. Я думаю так: а чтоб не мешали правительству воровать. Согласен?

Алешка вздохнул:

– Мне пора…

Алешка вдруг вспомнил, что он теперь – сотрудник Бурбулиса, а тут – сплошная антисоветчина. Он встал, поблагодарил Якова Борисовича за гостеприимство и вышел в дверь без поклона.

Глава пятдесят первая

Утром, на свежую голову, Ельцин еще раз повторил, что он уезжает в Завидово. И там, в лесу, проведет совещание с силовым блоком.

Помимо «своих» (Грачева, Баранникова и Коржакова), Президент России приказал вызвать Шапошникова. Зачем нужен Грачев, если будет Шапошников, он не объяснил.

…Павел Грачев нервничал. Рано утром он уговорил Ельцина лететь в Завидово вертолетом. Борт должен был стартовать в 13:40, но начался ветер, мгновенно перелетевший в бурю.

Вот кто тянул его за язык?

На хрена вертолет?!..

Прошлым летом в Советский Союз приезжал генерал Пауэлл. Председатель объединенного комитета начальников штабов Вооруженных сил США. Грачев пригласил его в Тулу, в знаменитую (и кровавую) дивизию Лебедя – к «дикарям».

Накануне, весной, Язов, Ачалов и Грачев посетили Вашингтон, где Пауэлл (не без ехидства, конечно) продемонстрировал – перед ними – боевую мощь Нового Света. Американские десантники поражали воображение. Казалось, это марсиане посыпались с неба, – таким парням только в радость стереть с лица земли любую Москву.

«Вы…лись мастерски», – развел руками Ачалов. Сейчас – высокий ответный визит. Не успел Пауэлл въехать на полигон, как начался смертельный ураган: сосны гнулись к земле, как травинки, а березы вылетали с корнем.

Грачев помрачнел:

– Господин генерал! Рисковать людьми не будем.

Но после накрытого стола и трех стаканов водки за боевую дружбу между СССР и США он вошел в раж:

– Офицеры, слушать приказ. Самолеты – в воздух!

Лебедь и Пауэлл пытались его остановить. Это ж смерть! Больше всех перепугался Пауэлл:

– Мистер главнокомандующий, переждем ветер. Лучше выпьем еще. Куда нам спешить?

Наивные люди, эти американцы; совершенно не знают настоящих русских генералов!

Ребятишки-десантники бросились в самолеты. Приказ Павла Грачева – это приказ Родины. Кто еще… Родина, если не Грачев? Итог: шестнадцать разбитых в щепки ног, их уже не собрать, не срастить, одна сломанная спина и один труп.

Увидев, как бьются люди, Пауэлл протрезвел:

– Что вы делаете, господа?.. Зачем?..

За издевательство над людьми, за смертоубийство в Америке полагается электрический стул.

В России – ордена.

И – новые тосты…

…Бывшая резиденция начальника Генерального штаба близ Серпухова, отведенная Грачеву, чем-то напоминала Госплан. Такой же бетон и такие же стекла. Только не девять этажей, а три, – да и куда же больше?

Строил, говорят, один и тот же архитектор. Был здесь и бункер. С резервным командным пунктом на случай войны. К дому из Кремля подходила ветка «совершенно секретного метро». Шла она еще дальше – к бывшей даче Сталина, в Кремле эту дачу называли «дальней». Секретные ветки начинались в Кремле, под Дворцом съездов. Между Дворцом и Таганкой разместился огромный подземный город: резервный штаб и командный пункт Войск стратегического назначения, из которого осуществляется прямая связь со стратегическими бомбардировщиками, вооруженными ядерным оружием. Здесь же – кабинеты Генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Совета министров СССР, необходимая инфраструктура для работы их аппарата, включая «особые столовые», гостиничный комплекс и целые «улицы» с перекрестками и «светофорами», правда, движение по этим «улицам» – только по рельсам.

Здесь даже баня есть и любопытный Полторанин, уставая от «рассекречивания» (этот город именно он «рассекретил»), парился в ней от зари до зари!

Объект «Бункер» построил легендарный Леонид Горшков. И получил за него Звезду Героя Социалистического Труда. Для министра обороны СССР и высшего генералитета здесь регулярно проводились специальные учения. В дни Карибского кризиса «Бункер» работал на «полную мощность»: весь персонал – 600 человек – не выходили из «Бункера» почти две недели.

Горбачев, впрочем, здесь ни разу не был. Не интересны ему эти «игрушки»! Все были: Хрущев, Брежнев, Андропов, Черненко… даже Черненко. Только не Горбачев. Советский Союз – страна-агрессор, Советский Союз все время на когото нападает, то явно (Афганистан), то скрытно. Во время конфликта с Малайзией Хрущев, как известно, воевал в Индонезии. Где мы, СССР, и где Индонезия, – да? Но ведь это – наши друзья!

В Афганистане, в горах Гиндукуша, где Герой Советского Союза Грачев провел – в общей сложности – 1640 дней и ночей, он был дважды контужен, получил семь ранений (два серьезных и одно очень серьезное) и несколько раз подрывался на минах-ловушках.

Смерть – настоящая подружка для десантника!

…Грачев был мрачен.

– Рогаткин!

Подскочил адъютант:

– Я!

– Скажи, Рогаткин…

– Слушаю, – насторожился он.

– Почему русский человек счастлив, только когда выпьет?

– Не могу знать, товарищ генерал-полковник.

– Как это? – не понял Грачев. – Ты что? Не русский?

– Никак нет.

– А кто ты?

– Не могу знать, товарищ генерал-полковник. По паспорту – русский. А по жизни – я сам по себе!

– Да?

– Так точно.

– Плохо, Рогаткин.

– Понимаю, товарищ генерал-полковник!

– Ну… иди.

– Есть! А куда идти, товарищ генерал-полковник?

– С глаз долой. Телефон неси!

– Слушаюсь!

Грачев терпеть не мог ординарцев. Он же – боевой мужик; такие генералы, как он, не любят штабных и тем более ординарцев.

В декабре 86-го разведотряд Грачева попал в засаду. «Духи» накрыли их в скальном разломе у селения Баях. Погибли пять человек: Алексей Кастырной, Иван Поташов, Сергей Осадчий, Владимир Токарев и Борис Местечкин. Узнав об этом, Грачев тут же поднял по тревоге всех своих головорезов. «Духов» нашли, окружили и взяли в плен. Грачев бросил их на колени и лично расстрелял каждого – в упор!

Он был как все. В Афгане все были как все. Грачев сам ходил в бой и воевал как рядовой, только – в чине генералмайора.

Рогаткин притащил телефон, раскрутив на ходу моток кабеля.

– Соединить с Коржаковым, – приказал Грачев.

Если не везет, то с самого утра! Грачев накручивал шаги вокруг своего бетонного дома. Каждые пятнадцать минут дежурный приносил метеосводку. Ничего нового: шквал…

Грачев очень много пил. И – только водку. Напивался он обычно в обед, под борщок или рассольник, потом – спал, но немного, час-полтора. А в ужин уже напивался до чертиков – это такой ритуал!

Вчера было очень смешно. Павел Сергеевич вынужденно принимал министра обороны Великобритании. Он ненавидел протокол. С этикетом и протоколом у Грачева всегда выходило не очень. Какой, к черту, этикет, если министры – водку пьют? И не из рюмок, между прочим; из рюмок – это «не по-пацански»!

Тосты у Грачева вылетали как боевая команда. Лорд этот министр или не лорд – не выяснено, но спина у него – будто он шпагу сожрал. Чтобы Павел Сергеевич не перепутал спьяну членов королевской фамилии, ему заготовили «шпаргалку»: выписали всех принцев и принцесс столбиком, дружка за дружкой. Рядом с бумажкой положили карандаш. Выпил за принца – и сразу его вычеркнул. Очень удобно; отдал, так сказать, дань уважения – и вычеркнул.

Сначала выпили за Ее Величество королеву. И сразу, не останавливаясь, за королеву-мать; черт их там разберет, кто для них важнее: мать, как-никак; Грачев искренне полагал, что королева-мать – это как Родина-мать на Мамаевом кургане, поэтому – тост контрольный, до дна.

Расправившись с королевами, Грачев предложил выпить за Бориса Николаевича. «Протокол» схватился за голову. Тост за Ельцина – это английская сторона. Их очередь, – Павел Сергеевич попутался. Но подойти к Грачеву – боязно, он ведь быстро пьянеет. Следующий тост – за бабу Клаву, маму Бориса Николаевича. А потом – уже без остановки: сначала – принцы и принцессы (за здоровье принца Эндрю выпили аж два раза, по ошибке, потому что Павел Сергеевич его сначала Андреем назвал, а его коллега, английский министр, уже головы не держал – просто пил и пил).

Королевский двор, короче говоря, быстро закончился. А из наших-то – за кого пить? Горбачев сейчас в заднице, премьерминистра – нет, кабинет распущен, то есть правительство – давно в заднице… – За кого? За Коржакова, что ли?!

Кто-то из генералов напомнил Грачеву, что было бы нехило, наверное, вмазать сейчас за Суворова. Генералиссимус, как-никак! Грачев огляделся. «Протокол» к тому моменту уже выставили за дверь: раздражают. А Грачев – насторожился. Вдруг Суворов англичан тоже лупил? В разных всяких Альпах? Или еще где-нибудь? Да хоть бы и на море!

Лорд этот министр или не лорд, но он – уже в «лоскуты». Адъютанты думают о носилках, господин министр – серьезных размеров, как два Черчилля…

− Ты теперь говори! – крикнул ему Грачев через стол. – Твой тост!

Глаза Павла Сергеевича кровью налились. Убьет, поди, если не выпьет. А лорд вдруг как зарыдает:

− Я, – говорит, – Па-фф-лик, ребенка хочу…

Грачев аж подскочил; вот – оказывается – зачем он в Москву прикатил. А то все – дружба, дружба…

Павел Сергеевич оживился: какой поворот!

С англичанами не соскучишься.

− Не бзди, командир! – успокоил его Грачев. – Где Агапова?!

Попали лапти в маргарин! Пресс-секретарь Агапова – всегда рядом. Вдруг понадобится?..

Встает – пьяная и хмурая:

− Я здесь, товарищ генерал-полковник.

Лорд, как увидел Агапову, ужаснулся, даже лицо руками закрыл.

− Нет, Па-фф-лик… – говорит. – Не надо Ах-ха-пова! Я – от жены хочу. Не от… Ах-ха-пова! У нас с женой – большое стадо, 50 тысяч овец. Из армии выпрут, возраст уже, но я – действительный член общества овцеводов! В Англии это – как второй парламент. Даже ваш Лужков у нас член!

Грачев нахмурился.

− Агапова, сядь, – приказал он. – Не твоя здесь война!

И вдруг – как заорет:

− Где, бл…, моя боевая фуражка?

Агапова аж подскочила:

− Адъютант! Фуражку генерал-полковника!

Лорд опять испугался: зачем фур-р-рашка?.. Предупреждали его умные люди: никогда не пей с русскими, войной закончится!

Грачеву пожали фуражку.

− Слушай, друг! – приказал Грачев. – Когда будешь свою бабу е…ть, ты фуражку ей под жопу засунь. Пусть терпит, сука! Мальчишка будет. Проверено! Примета у нас такая. У советских десантников!

Грачеву помогли встать, и он торжественно вручил лорду фуражку…

…Год назад, в 90-м, Язов убедил Горбачева: чтобы солдаты и офицеры не погибли от голода, армия должна научиться сама зарабатывать деньги.

Горбачев согласился. Как не понять, что при таком количестве атомных станций и опаснейших химических комбинатов, заводов, где используется (в том числе) аммиак, сера, порох и – т.д. и т.п., – как не понять, что полномасштабная война невозможна?

Он ведь всю политику перестроил. Армия – при такой политике – это дармоеды. Могут зарабатывать? Отлично! Язов доказал: под коммерческие рейсы очень выгодно сдавать боевые самолеты и особенно корабли. Горбачев почему-то не подумал, что на таких «поставках» будут зарабатывать не солдаты, а генералы. Грачев знал, что Дейнекин, главком ВВС, лично контролирует (с подачи Шапошникова?) всю коммерцию аэропорта Чкаловский. Павел Сергеевич попробовал себя в бизнесе, но рядом с ним нарисовались такие проходимцы (один Мэлс Бекбосынов чего стоит!), что Грачеву мало что доставалось. Он махнул рукой: рожденный ползать – летать не может! Разве ростовщик может быть десантником? Да… да… и еще раз – да: рожденный ползать – летать не может!..

Пискнул телефон. Рогаткин нажал кнопку, протянул Грачеву трубку и деликатно отошел в сторону:

– Коржаков, товарищ генерал-полковник!

Грачев нехотя взял трубку.

– Саша… это я… Тут докладывают… над лесом буря поднялась.

– А?.. – не понял Коржаков.

Он был пьян.

– Проблема, говорю… – объяснил Грачев.

– Над каким, бл…, лесом?

– В Твери, Саша.

– А, в Твери… – протянул Коржаков. – В Твери, говоришь? Над полями да над чистыми?..

Грачев ненавидел Коржакова: мужик с подлостью.

– Над ними! Санек… а, Санек? – взмолился он. – Доложи Борису Николаевичу, что…

– Так ты, б…, сам позвони! – рявкнул Коржаков. – Не стесняйся, командир! Так, мол, и так, товарищ Президент Российской Федерации, я, боевой генерал Грачев, хотел вые… ся перед вами, но случилась неувязочка. Погоду не уточнил, в сводку не заглянул!

Грачев разъярился, хотя на таких, как Коржаков, не обижаются.

На змею можно обижаться?

– Ты, командир, раньше че думал? – кричал Коржаков. – Где ты раньше был, командир?

– Где, где… В гнезде! Буря только что началась, – понял?!

– Вот и докладывай! – Саша!

– Да пошел ты…

Телефон задохнулся тиком.

«Сволочь, – сплюнул Грачев. – Почему вокруг Бориса Николаевича столько сволочей?»

– Товарищ Председатель Государственного комитета РСФСР по оборонным вопросам! – Рогаткин вытянулся так, будто хотел стать повыше ростом. – Министр обороны, товарищ Шапошников, просит вас взять трубку!

Этого только не хватало…

– Раз просит – давай, – буркнул Грачев.

Черный «кейс» с телефоном приютился рядом, на лавочке.

– Генерал-полковник Грачев! Слушаю!

– Приветствую, Пал Сергеич, – пророкотал Шапошников. – Ты скажи: мы летим или не летим?

Шапошников по натуре – оптимист. А оптимисты всегда действуют на нервы своей бодростью.

– Видимость – тысяча, – вздохнул Грачев. – Облачность – сто, ветер – тридцать…

Шапошников оторопел.

– Значит, по асфальту?

– Это не я решаю, Евгений Иванович, – напомнил Грачев. – Я не Коржаков!

С некоторых пор Грачев откровенно хамил министру обороны Советского Союза, но Евгений Иванович его хамства не замечал; все-таки Шапошников был удивительно простодушен.

– Я вот что думаю, Пал Сергеич… – помедлил он. – Может, в мой «членовоз» сядем? Я б заехал за тобой. Тем более разговорчик есть…

Шапошников – министр. А Грачев – по статусу – его заместитель.

Кому за кем заезжать?

«Новое мышление», – догадался Грачев.

– Вопросы есть, Евгений Иванович? – уточнил он.

– Есть, Паша. Возникли.

– Может, я подскочу?

– Так в кабинете, Паша, не поговоришь… А тут мы на свежий воздух выйдем.

Все знали, все министерство (даже караульная служба), что Шапошников боится собственной тени.

– Буду рад, товарищ министр обороны! И супруга будет рада. Евгений Иванович отмахнулся.

– Паша, сейчас не до супруги, – строго сказал он.

– Не-е, я к тому, что перекусим…

– Ну жди!

…Грачев не имел привычки терпеть непонятное. Каждую ситуацию он оценивал по принципу «дважды два – четыре»: чем проще, тем лучше. Еще больше, чем хамство Ельцина и Коржакова, ему не нравилась предстоящая встреча с министром обороны. Да еще и на свежем воздухе!

«Задумал что-то… – понял Грачев. – Спрыгнуть хочет? В Завидово сейчас что-то произойдет? К чему готовиться?..»

Осторожно подошел Рогаткин. В присутствии Грачева он не ходил, а двигался – почти на цыпочках.

«Всегда на цыпочках и не богат словами…» – говорил о нем Павел Сергеевич, хотя этого Рогаткина он по-своему любил. Сколько лет они вместе! Изо дня в день, изо дня в день…

Опять Коржаков! «Замучил, гад», – поморщился Грачев, но трубку – взял.

– Слушаю.

– Слушаешь, что скажу?

– Так точно.

– А что т-ты хочешь, чтоб-б-б я сказал?.. – Его язык заплетался.

– Что-нибудь хорошее, – попросил Грачев. – Если можно, конечно…

– Ха-р-р-ошее?.. Будет тебе хорошее, вот увидишь! Звони шефу. Он ждет!

– Ветер тихнет, Саша, – слышишь меня? С-час принесут хорошую сводку.

– Позвони, бл… – И Коржаков кинул трубку.

Змея! Уже доложил. Ельцин в бешенстве?

Грачев набрал спецкоммутатор.

– Алло! У телефона Грачев. Соедините с Президентом… пожалуйста.

Ельцин тут же сорвал трубку:

– Ну!

– Товарищ Президент Российской Федерации! В военных округах на территории России все в порядке! Докладывал Председатель Государственного комитета РСФСР по оборонным вопросам генерал-полковник Грачев!

– Ишь ты… – хмыкнул Ельцин.

– Разрешите теперь сделать доклад по вылету на объект?

– А што-о тут докладывать… – Ельцин не произносил, а обдавал его словами, как горячим паром. – Замутили, понимашь… напредлагали тут Президенту! А теперь прячетесь?

– Я не прячусь, – доложил Грачев. – Я на даче, Борис Николаевич!

– Ка-роче, так. Вы – на вертолет. А мы – по машинам. Рок-кировочка! Мы на машинах поедем. Вы по небу. Ясно говорю?

– Так точно, товарищ Президент! – бодро рапортовал Грачев. – С радостью встречу вас на объекте!

Ельцин смягчился. Находясь «под градусом», он всегда становился добрее.

– Ну давайте… – разрешил он. – И – поаккуратнее там, понимашь…

Грачев знал: если начальство старается – в личном общении – чтобы его не воспринимали как начальство, это самое подлое начальство на свете! Будь его воля, Шапошников дружил бы со всеми людьми на свете. Душа-человек! Но если Горбачев отдавал приказ, Шапошников тут же рубил любые головы, – люди не имели для него человеческой ценности.

Став министром обороны, Шапошников (первым же приказом) выгнал из армии дважды Героя Советского Союза генерал-майора Алексея Леонова – великого космонавта.

Утром 18 августа, накануне ГКЧП, Леонов, возглавивший – после Гагарина – отряд космонавтов, имел неосторожность подписать у Олега Бакланова, главы военно-промышленного комплекса, какую-то служебную бумагу.

А Бакланов, как выяснилось рано поутру, член ГКЧП.

Понеслось!

Леонов и Шапошников – однокашники; когда Шапошников был курсантом, Леонов (в тот год – Герой Советского Союза), приезжал в свою alma mater на встречу с курсантами, и Шапошников долго-долго стоял в очереди к Леонову – за автографом! Полет космонавтов Павла Беляева и Алексея Леонова, выход в открытый космос, едва не закончившийся трагически, аварийная посадка в снегах под Сыктывкаром, стали легендой. Самый аварийный полет в истории человечества. Несколько смертельных ситуаций: одна за другой, одна за другой…

Приказ об отставке Леонова, своего кумира, Шапошников подписал не моргнув глазом.

Через неделю Алексей Архипович случайно столкнулся с Шапошниковым; это было на глазах Грачева.

– Что ты сделал, Евгений? – спросил Леонов. – Лучше б убил, честное слово…

Шапошников стоял как камнем придавленный, но улыбался:

– Должность такая, Алексей Архипович. Я ж подневольный!

Грачев ненавидел трусов. Не люди, а кусок студня…

И опять подлетел Рогаткин:

– Товарищ генерал-полковник! Министр обороны Советского Союза прибудет через минуту. Прикажете отворять ворота?

Рогаткин всегда смотрел Грачеву в рот. В рот – не в глаза.

– Валяй!..

Головной ЗИЛ назывался лидером. Второй ЗИЛ – машина спецсвязи. Следом за ними в ворота деликатно юркнула «Волга» с охраной, а машины ГАИ остались за забором: им здесь не место.

– Павлик, я тут!..

Шапошников открыл дверцу и, не вставая, свесил ноги на землю.

– Здравия желаю, товарищ министр обороны! – прищурился Грачев.

Честь не отдал.

– Здравствуй, Паша. – Шапошников протянул ему руку. – Угостишь старого летчика?

– А то! Выпускай шасси!

Грачев полуобнял Шапошникова и медленно повел его в беседку, где по-походному, без скатерти, уже стоял накрытый стол. Кто-то из бойцов охраны чистил походный котелок Грачева, пропахший дымком. Он ел кашу только из котелка – привычка! Шапошникова резануло, что боец с котелком не обратил на него, министра обороны, никакого внимания и не отдал честь.

«Какие сами, такие и сани…» – вздохнул Шапошников.

Настроение испортилось; Шапошников понимал, что Грачев ему ужасно завидует. Сам хочет быть министром.

Тот факт, что его халдеи на маршала не обращают внимания… – да, это уже чересчур.

– Слышишь, как птицы орут? – поинтересовался Евгений Иванович.

Он уже жалел, что заехал за конкурентом.

– Я в природе не разбираюсь, – мрачно ответил Грачев.

…Государственные дачи странно все-таки устроены. Асфальтовые дорожки постоянно напоминают тебе, что это – государственная резиденция, а ты – чиновник. То есть временный человек. Страшно, однако: человек на время. А что… потом? После отставки? С дачи – попрут, это факт. Что потом?! Небытие?..

Фонари и зеленые скамейки, грубо покрашенные, отбивают любую охоту к уединению.

– Подскажи, Павлик, что нам делать? – начал Шапошников, оглядываясь на кусты: вдруг подслушают? Так было однажды у Шелепина. Гуляя на Патриарших прудах, Шелепин и Семичастный, соседи по дому, обсуждали Брежнева. Говорили нелицеприятно: тащит в Москву «своих молдован», обожает баб, пристает ко всем, даже – к Плисецкой, а Плисецкая, как подозревает КГБ, английский шпион. А сзади, через два метра, шел «прикрепленный». И все запоминал…

Итог прогулки по Патриаршим: Шелепин переходит в ВЦСПС, а Семичастный оставляет пост Председателя КГБ СССР и уезжает на Украину, в Киев – заместителем Председателя Совета министров УССР.

– Сначала, Евгень Иваныч, пива холодного, и тут же – на коньяк! – предложил Грачев.

– Ты знаешь, что будет в Завидове? – Охота!

Шапошников усмехнулся:

– Нет, Паша. Охоты в Завидове не будет.

– Тогда на кой черт туда переться?..

– А это, Паша, вопрос философский…

– Какой-какой, Евгень Иваныч?

– Философский, говорю…

– Тогда на-ли-ваю, – согласился Грачев.

Ему ужасно хотелось выпить.

– Мне коньяк, – попросил Шапошников. – Любой!

Грачев наливал от души.

– Хватит, хватит, что ты!..

«Осчастливив» Евгения Ивановича, Грачев оглянулся:

– Где, бл…, моя командирская кружка?!

Кривое, пузатое чудище из белого алюминия с дыркой у ручки красовалось здесь же, среди бутылок.

– В Завидове, Паша, – продолжал Шапошников, – будет принято решение отделить Россию от Советского Союза.

– А на кой хрен, Евгень Иваныч, ей отделяться? – зевнул Грачев.

– Вот это, Паша, я и сам не пойму.

– Да?

– Да.

– Тогда понеслись!

Грачев согнул локоть и жадно согнулся над кружкой.

То, о чем только что сказал Евгений Иванович, было так дико и так невероятно, что Грачев его не услышал: русский человек плохо воспринимает то, во что не верит.

– Бурбулис с утра ввел меня в курс, – начал Шапошников. – И попросил, Паша, переговорить с тобой. Упредить, так сказать…

Грачев сморщился:

– А мог бы и сам свою жопу поднять. Наполеон к Мюрату сам приезжал!

– Вот я и приехал, – пошутил Шапошников.

– Спасибо.

Грачев хотел сказать: «Спасибо хоть на этом», но благоразумно промолчал. «Сборище кривозубых идиотов! – подумал он. – Бурбулис – он же как ежик. Чуть что – колобком вертится. Так свернется, что и не сядешь!»

Выпили они по-походному, без тоста. Шапошников, впрочем, сделал всего два глотка.

– Так что, генерал? Какое настроение?

Грачев усмехнулся:

– Сказать хреновое, Евгений Иванович, значит, ничего не сказать…

– И у меня, Паша, хреновое.

Где-то там наверху гаркнула ворона, распугала воробьев и притаилась, подлая, оторавшись.

– ГКЧП тоже вот так начинался… – напомнил Грачев. – Придумают черт-те что, а нас потом – к стенке!

– Так лучше к стенке, чем в отставку, – пошутил Шапошников.

– Как сказать, как сказать… Если с позором, сам себя расстреляешь…

В беседку медленно заползала ноябрьская хмурь, и ветер пробирал до костей. Все вокруг помрачилось, непроглядные тучи закрыли небо, и оно, это небо, ставшее сразу каким-то чужим, беспомощно прижималось к земле – словно от холода.

– Зачем Союз-то рушить… – задумался Грачев. – А, Евгений Иванович?..

Что испытывает человек, генерал, которому другой человек – мордатый мужик, страдающий алкоголизмом, – отдает приказ: взять топор и отрубить от Родины ее земли? Почти половину?!

Не расширить государство, – куда там! отдать свое… – и кому? Кравчуку, Шушкевичу и… черт знает кому!

– Так зачем? – не понимал Грачев.

– Союз рушить?

– Ага!

– Михаил Сергеевич остое…енил, – объяснил Шапошников.

– И что теперь?.. – не понимал Грачев.

– Так… избавиться надо. От Верховного главнокомандующего.

– Е…

– Да. Такое, значит, решение.

– А е…нуть, я извиняюсь, не проще будет?

– Кого?

– Его!

Шапошников вздохнул:

– Рука не поднимается.

– Е…нуть Союз проще, чем… одного муд…ка?

– Выходит, что проще.

– Во, блин, дела…

– Нет, Паша! Дела… только начинаются. Борис Николаевич не берет грех на душу. Есть тысяча способов, – я согласен. Не берет!

– Бз…ит.

– Наверное, – согласился Шапошников.

Ему не хотелось развивать эту тему.

– Язык у него – как после зубного. Не поворачивается! Решено, значит, обойтись малой кровью.

– Хороша малая! – взорвался Грачев.

– Не кричи, а?.. – попросил Шапошников. – Я ведь и сам не понимаю, что сейчас говорю, – вдруг откровенно признался он. Так откровенно, что в нем сразу появилось чтото человеческое.

– А как ты, Паша, по-другому… от Михаила Сергеевича избавишься? Если бы Михаил Сергеевич – отвалил, и вместо Михаила Сергеевича тут же пришел бы Борис Николаевич, Советский Союз, сам понимаешь, стоял бы цел и невредим. Что делать, если Михаил Сергеевич – не уходит? Вот и приняли, значит, такое решение… – повторил он и машинально потянулся за своим коньяком.

«Как же он их всех ненавидит…» – догадался Грачев.

Они помолчали. Шапошников все время смотрел куда-то в небо.

– Михал Сергеевич, сам понимаешь, отвалит только тогда, когда получит пинок под зад, – сказал наконец Шапошников. – А убить жалко. Бурбулис – не возражает, я думаю. Но Горбачев же – любимец Америки.

– И поэтому рубят страну…

– Поэтому, Паша!

Грачев душился «Шипром», но от него пахло козой. Запах, наверное, шел от сапог. Он всегда ходил в сапогах – и зимой и летом. Но каково это, – да? пить коньяк с человеком, от которого пахнет козой?

Шапошников поднял стакан:

– Давай, Паша…

– Есть!

– Бурбулис обещает, все останется как есть, – сказал Шапошников, и они – выпили: – Генштаб будет в Москве. Борис Николаевич направляет по общей линии. Ну а продовольствие, связь, квартиры и соцкультбыт – это, как я понял, забота местных товарищей.

Накрапывал дождик. Облака столпились в большую кучу, и куча накрыла все небо.

– Двойное подчинение, значит?

– Вроде того.

– Все ясно!

– Что ясно?

– Офонарели, что!

Да, дождик пошел. Рогаткин тут же принес в беседку плащ-палатки, но Грачев так зыркнул на него, что он отскочил как ошпаренный.

– Я, Паша, сам не понимаю… – вдруг признался Шапошников. – Россия уходит. А осенний призыв – остается. Хохлов, выходит, набираем как иностранцев? Но это тогда не хохлы, а наемники. Спрашиваю: «Геннадий Эдуардович, Киевский военный округ – это теперь Группа советских войск под Киевом?» Так он меня гневом обдал; я вроде как из него дурака делаю…

Грачев в ответ так хохотнул, как смеются только военные.

– Еще малек, Евгений Иванович… – предложил он, кивнув на коньяк.

Бутылка была почти пустой, но рядом с ней тут же появилась другая.

Шапошников замялся:

– Неудобно, слушай… Ехать пора.

– ГКЧП тоже вот так начинался, – бросил Грачев. – Почему все кричат, что ГКЧП – военный переворот? А почему не вице-президентский? Там же Янаев командовал! Накануне Ирана Картер говорил Беквиту: «Запомните, полковник, если штурм провалится, за все отвечаю я, а не вы…»

– Нашел с кем сравнить… – усмехнулся Шапошников. – Правда, Ельцин – это все-таки не Горбачев. Тот-то как флюгер крутится.

– Да все они, Евгень Иваныч… – отмахнулся Грачев и поднял кружку. – Чаепитчики, сука!

Выпил он жадно, до дна.

Помолчали… Ехать – не хотелось, говорить – не хотелось, пить (раз разговора нет) тоже не хотелось.

– Что решаем, командир?

– В тюрьму неохота, – мрачно сказал Грачев.

– Согласен. И что?

– Что, что! – разозлился он. – Застрелюсь я, Евгений Иванович, к чертовой матери!

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии