Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть двадцать седьмая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть двадцать седьмая)

Глава пятдесят четвертая

Часть первая   Часть пятая    Часть девятая         Часть тринадцатая

Часть вторая   Часть шестая   Часть десятая         Часть четырнадцатая

Часть третья   Часть седьмая  Часть одиннадцатая  Часть пятнадцатая

Часть четвертая Часть восьмая  Часть двенадцатая Часть шестнадцатая

 

Часть семнадцатая    Часть восемнадцатая  Часть девятнадцатая

Часть двадцатая        Часть двадцать первая   Часть двадцать вторая

Часть двадцать третья  Часть двадцать четвертая Часть двадцать пятая

Часть двадцать шестая

 

Встреча с Ельциным состоялась только на следующий день – 16 ноября 1991 года.

С утра Президент России долго гулял по тропинкам Завидова. Не один – Ельцин взял на прогулку Борьку, своего внука. Они очень любили друг друга: Борька и Борис Николаевич.

Завидово запустилось. Горбачев – не охотник, Горбачев (главное – Раиса Максимовна) больше любят «дальнюю дачу» Сталина. Одно плохо, на «дальней» – большое стадо оленей, 50 семей, очень много детенышей, олененков, смешных и трогательных. Раиса Максимовна взмолилась:

– Ми-и-ихаил Сергеевич! Надо отпустить!

Территория дачи – почти 200 гектаров. Оленям здесь хорошо, да и кормят их как на убой.

– Зачем же зверей мучить?! – растерянно сокрушалась первая леди. – Им же, наверное, в тундру хочется, на свободу… Смотри, Михаил Сергеевич, какие лапочки! Скажи, что б их в тундру отвезли…

– Самолетом, что ли? – хмурился Горбачев. – Разве нельзя? У нас столько самолетов!..

Она так зудела, что Горбачев – не выдержал.

– Отпустите! – приказал он.

«В тундру?! – сплюнул Плеханов. – Ага… В ху…ндру! Эта дура знает, где тундра?!..»

Расстреляли из автоматов. Двоих взял зоопарк, остальных – извели.

«Дуру» успокоили: олени в Норильске. «Девятка» полгода, не меньше, кормилась – от пуза – оленьим мясом…

Подобрав свой чугунный живот, Ельцин старался ходить очень быстро. Борька не отставал:

– Деда, а Бог есть?

– Не знаю, слушай… – отмахнулся Ельцин. – Но… ха-чу, понимашь, ш-шоб Он – был.

Борька бежал почти вприпрыжку.

– Дед! Если Бог есть, он на каком языке говорит?

Ельцин остановился. Человеку в ранге Президента с детьми лучше вообще не говорить, они кого хочешь поставят в тупик!

– В России – по-русски, Борис, – убежденно сказал Борис Николаевич. – Давай я тебя с ним познакомлю. Ты сам спросишь.

Борька обомлел. Он даже остановился.

– Дед, а ты с Богом знаком?..

– Я… – хитро сощурился Ельцин, – я… со всеми знаком, понимашь. Даже с папой римским! А с Богом у меня… самые рабочие отношения.

…Никогда и никому Президент Российской Федерации не признавался: есть у него одна тайная мечта. Он очень хотел, чтобы народ сам, по своей воле так сказать, поставил бы ему памятник.

Чтоб вокруг памятника фонтаны били бы со всех сторон!

Лучше – в сквере Большого театра. Или – напротив Большого, вместо Карла Маркса. Мало кто так ненавидел Россию, как Маркс. А сколько гадостей наговорил о России Энгельс!

– Какой еще папа? – не понял Борька. – А, дед?..

– Итальянский, – объяснил Ельцин. – Дружить надо со всеми, Боренька. Вот – КГБ. Те, кто в КГБ, вообще не умеют дружить. Поэтому их никто не любит. В политике – надо дружить, понимашь. Когда дружишь – легче жить…

Дед говорил так убедительно, так строго, что Борька слушал его с замиранием сердца. В их семье дед всегда был непререкаемым авторитетом, хотя мама – Борька это и видел, и слышал – часто смеялась над «дедушкой» и делала всегда все по-своему.

– Деда… – задумался Борька, – а если Бог – есть… зачем же тогда нужен ты?

– Я?.. – не понял Ельцин.

– Ты, ты… – настаивал внук.

– Как это… з-зачем? – рассердился Ельцин. – Я – ш-шоб управлять…

Борька опешил:

– А Бог?

– А Бог – контролирует.

– Тебя?

– И меня тоже… Бог всех контролирует.

– Всегда?

– Каждую минуту.

– И ночью? – ахнул Борька.

– Говорю ж тебе… – рассердился Ельцин, – ка-а-аж-ж-дую минуту!

Он не любил повторяться.

– А зачем тебя контролировать? – напирал Борька. – Ты что, вор?

Ельцин остановился.

– Почему… вор? – не понял он.

– Как это «почему»?! – объяснил внук. – Вон у тебя охрана какая… Значит – прячешься. Чего ж прятаться, если ты – хороший?

Неприятная привычка Ельцина резко, на полуслове, обрывать любые разговоры была его особенностью: он словно предлагал – всем – подождать, пока он, Президент, до конца обдумает все свои мысли.

– Пойдем, Борька, домой… – вдруг сказал он. – Нагулялись уже.

– Дед, а охрана – это твои слуги? – не отставал внук.

– Почему слуги?.. – отбивался Ельцин. – Они… они… – запнулся он, – они – мои друзья…

Они быстро шли к главному дому. Ветер поднатужился и вдруг так с размаха саданул по старым соснам, что они склонились до самой земли, будто обиженно, с поклоном попросили помощи…

Борька заглядывал ему в глаза, как собачонка:

– Че ж ты тогда на них орешь?

– Я ору?..

– Ну не я же… – Борька недовольно смотрел на Ельцина.

– А-а… ш-шоб знали, понимашь… – нашелся он.

Борька остановился…

– Дед! Они не знают, что ты Президент?

– Ну… шоб не забывали, понимашь… Ельцин уже злился, а злить Ельцина нельзя: самолюбив до озверения.

Навстречу ему бежал какой-то человечек «из протокола» с сизо-обритой головой. Человечек что-то говорил, но Ельцин рассвирепел:

– Потом, понимашь! Отойдите.

Почему Коржаков подпускает к нему черт знает кого?

Коржаков, Коржаков… слишком много Коржаков берет на себя. А прямые обязанности – не исполняет. Хронический алкоголизм начальника – любого начальника – всегда виден невооруженным глазом: кукольная мимика лица, откровенное панибратство с толпой, когда оратор, не справляясь с собственной речью, выразительно выкатывает глаза из орбит и отчаянно помогает (сам себе) жестами, гримасами, громким театральным смехом… В какой-то момент Ельцин согласился было отказаться от водки. Коржаков – достал («Столько пить, как вы, Борис Николаевич, может только бессмертный!»), да и Наина зудит, не переставая, изо дня в день, точнее – из вечера в вечер. Никакого покоя! И все – из-за водки? Тогда уж – правда, лучше не пить! Вечерами, если Борис Николаевич был абсолютно трезв, лежал на кровати и читал газеты, собираясь заснуть, Наина Иосифовна тихо подсаживалась рядом, брала его за руку и о чем-то ворковала. «Усыпляла бдительность», как жаловался Ельцин тому же Коржакову. По совести говоря, он очень любил такие минуты; Президенту не хватало нежности. Так уж случилось, что в этой семье всем не хватало нежности и любви. Одну из дочерей, Татьяну, мучали, буквально разрывали сексуальные комплексы. Никто не знал, что же делать с этой бедой. Татьяна хотела всех мужчин сразу, всех, кто есть, кто крутится рядом с ней или вокруг нее. Это болезнь: только мужчины могли выбить из нее эту страшную, абсолютно дурную энергию, которая исходила, похоже, из самой ее природы, из этих путанных-перепутанных нервных сплетений, повышенных и чувствительных, хотя как хозяйка она была домовита, толкова и хлебосольна. Другая дочь Наины Иосифовны Лена была намного спокойнее, но у Лены – другая крайность. Она – слишком правильная, с Леной – скучно, с ней не о чем говорить, ответ у Лены – всегда один: «Господь поможет!..»

Да, – нежность Наины – это то, без чего Борис Николаевич не мог, но ее нежность – все равно какая-то грубая. Она и сама – как неотесанная изба. Еще и истерична до крайности; подсаживаясь к нему на кровать, Наина Иосифовна незаметно подходила к самому главному. А что главное? Правильно, главное – это снять стресс и водочка, конечно, это спасение, никто не спорит, но водочки сейчас – уже так много, что неплохо бы, наверное, чуть-чуть подлечиться.

Прямо дома. Никто не узнает. Врачи – свои. И уже, можно сказать, родные люди. У них – хорошие методики. Проверено на знакомых. И надо-то всего – недельку-другую: отдых, покой, лечение (легкие капельницы) и результат: возвращенное здоровье!

Ельцин злился, рявкал, а в последнее время – даже не рявкал, а просто отворачивался к стенке. Но Наина говорила так убедительно и глядела на него с такой нежностью и любовью, что Борис Николаевич и в самом деле начал задумываться: может, его баба права? Никто не понимает… – да он и сам не понимал, между прочим, – что у него двойная усталость. Во-первых, от работы, во-вторых – от того, что он мало что понимает в своей работе, особенно – в экономике, но это уже, как говорится, общеизвестный факт. Он даже от водки сейчас устает, потому что полностью водка – уже не спасает; он мог выпить сколько угодно много, да хоть бы ведро, но мысль о том, что есть такие «звери», как дебит, кредит, «прибавленная стоимость», «акцепт», бюджетная роспись, деноминация и депозитарий… сразу возвращала его в «привычное русло»: он мгновенно трезвел.

Кошмарная работа! И каждый день – все хуже и хуже. Но и пьяному нет спасения, усталость – и правда двойная, такие картины встают… – просто фильм ужасов, честное слово. Забыться не получается, чтоб забыться – надо умереть. То ему снится, что вся Россия – уже вымерла, остались только он и Наина Иосифовна. Бредут они, взявшись за руки, неизвестно куда; Наина Иосифовна теребит его и плачет (а плачет Наина Иосифовна всегда навзрыд, громко, по-бабьи, да еще и космы из головы выдирает, вцепившись в них грязными руками); дорога – пыльная, ни ручейка, ни колодца, вокруг колосится пшеница, но убрать ее, – какая беда! – просто некому. Наина Иосифовна кричит все страшнее и страшнее, он, если мог бы, прибил бы ее прямо среди пшеницы, но вокруг, как назло, ни одного кирпича. Пшеница – есть, камней – нет, словно это уже – не Россия, а просто какой-то океан пшеничный; умрешь – так никто тебя не найдет, не проводит по-человечески, со слезой, как положено у русских, с широким поминальным столом и неизменной водочкой…

Задушить собственную бабу среди пшеницы! – может быть, это уже сумасшествие?

Может быть, и правда пора завязать? Потом – поздно будет?..

…Разговор с Шапошниковым, Баранниковым и Грачевым был назначен на час дня. Ельцин знал, что говорить ему сейчас придется начистоту. Иначе все теряет смысл. На самом деле Ельцин все еще побаивался своих генералов, особенно – Грачева, но интуиция подсказывала Ельцину, что генералы сейчас боятся его еще больше, чем он их.

В государственной резиденции Ельцина появились – вдруг – «малые голландцы». А еще – Сальватор Роза. Правда, неподтвержденный!

Дочери Татьяна и Елена довольны: подарки, подарки, подарки… сыпятся со всех сторон! «Новые русские» олигархи (вчерашние кооператоры) искренне желают хоть как-то «отметиться» перед семьей Президента. Что любят девочки? Живопись? Пожалуйста, живопись: почти 20 полотен русских и западноевропейских мастеров XVII–XIX веков. И
дом Ельцина – уже как музей. Наина Иосифовна объясняет: картины – это гонорар Ельцина за «Исповедь на заданную тему». Девочки улыбаются и поддакивают. Куда еще деньги девать? У них – все есть, а в банках – страшная инфляция. Картины и иконы… – это самое надежное. Можно, конечно, квартиры скупать, но картины и иконы – лучше; русский авангард, «малые голландцы», и тем более иконы никогда не станут дешевле. Экономика! При слове «экономика» Ельцин морщился и уже не спорил…

Он тяжело, с одышкой, поднялся по ступенькам каменного дома. Открыл дверь. Первым вскочил Грачев, полулежавший в кресле:

– Здравия желаю, товарищ Президент Российской Федерации! В военных округах на территории России все в порядке! Боевое дежурство идет по установленным графикам, сбоев и нарушений нет. Докладывал Председатель Государственного комитета РСФСР по оборонным вопросам генерал-полковник Грачев!

Ельцин молча протянул ему руку. За спиной Грачева застыли Баранников и Шапошников: они играли на бильярде, стоявшем здесь же, в гостиной.

– Выйдем во двор, – строго сказал Ельцин. – Там поговорим…

Он еще с вечера предупредил Коржакова, что встреча будет в лесу, на свежем воздухе. Без всякой охраны, только Коржаков. Потом повторил:

– Ш-шоб в кустах, понимашь, никто не сидел!

Коржаков не знал, в какую сторону отправится Ельцин, а скамейки в Завидове были только у корпусов. Где он присядет? на что? на пенек? или стулья взять? кресло?.. Ельцин шел очень быстро. За ним поспевал только Грачев. А Коржаков с его подросшим животом (верная предтеча будущего диабета) и одышкой заметно поотстал.

Картина Корина «Петр Первый в Петербурге»: широко раздвинув огромные ноги, Петр Алексеевич идет вдоль Невы, а за ним, согнувшись от ветра, вприпрыжку, несутся бояре…

– Я, Пал Сергеич, здесь сяду! – Ельцин кивнул на упавшую березу.

– И вы, значит, тоже как-то устройтесь.

Береза была почти сухая.

– Я мигом, мигом… Борис Николаевич… – предложил Грачев, выскакивая вперед. – Разрешите, товарищ Президент?

Ельцин поднял глаза:

– Вы куда?

Подошли Баранников и Шапошников, а Коржаков все еще держался поодаль: ему здесь вообще не по чину…

– Стульчики прихвачу, – объяснил Грачев. – По-походному.

– А, по-походному…

Ельцин сел на березу и вытянул ноги.

– Давайте! – кивнул он Грачеву. – По-походному!

Грачев победно прогаллопировал в сторону главного корпуса.

– Ну… – Ельцин внимательно изучал Баранникова. – Что происходит у нас в стране?

Баранников вытянулся по стойке смирно.

– По моей линии все спокойно, Борис Николаевич, – доложил он. – Без ЧП и осложнений.

Ельцин устало перевел взгляд на Шапошникова:

– А другие… линии? Шта-а у нас?..

Всем своим видом министр обороны Советского Союза и генералы показывали Президенту России, что холод для них – это пустяк. А дождь, если он пойдет, конечно, тоже пустяк. Все они, если нужно, готовы стоять возле Бориса Николаевича круглые сутки.

– Разрешите, товарищ Президент? – тихо начал Шапошников. – В трех округах продовольствия осталось всего на два дня: Уральско-Приволжский, Киевский, Дальневосточный. А еще – Северный флот.

– На два?.. – уточнил Ельцин.

– Так точно!

– А что потом?

Шапошников вздохнул:

– Одному богу известно, товарищ Президент, что будет потом. Хотя… можно представить, что будет потом.

– Голод?

– Так точно. Голод.

– Дожили… – недовольно поморщился Ельцин.

– Я… говорю как есть, Борис Николаевич.

– Знаю! – отрезал Ельцин. – Мы здесь… все… для откровенного разговора.

Солнце спряталось, и вдруг резко рванул дождь, еще и со снегом. Предусмотрительный Коржаков распахнул зонт и встал над Ельциным как часовой.

– А Горбачев… знает?.. – нахмурился Ельцин.

– Рапорт был подан еще на прошлой неделе, – уточнил министр.

– Какая реакция?

– Никакой.

– Вот так…

– Так точно.

Ельцин вздохнул:

– Не справляется Горбачев.

– Именно, именно, – льстиво поддакивал Баранников.

Если Ельцин предложит сейчас развалить Советский Союз… – Баранников не сомневался, что они в Завидово – именно для этого, – Бакатину – конец, КГБ полностью переходит к Баранникову.

Сбылась мечта генерала! Невероятно, но факт: он, Витька Баранников, бывший заместитель начальника милиции в подмосковном Калининграде, на месте Лаврентия Берии.

Тронуться можно…

Шапошникова – вечная трусость перед начальством – бил колотун. «А Президент не любит разговаривать, – догадался он. – Борис Николаевич умеет задавать вопросы, а разговаривать – нет, не умеет… Или не хочет…»

На дорожке нарисовался Грачев. За его спиной адъютанты катили огромную шину от какой-то фуры, возможно – от КамАЗа.

– В гараже нашел, – сообщил Грачев с радостной улыбкой на физиономии. – Садитесь, Борис Николаевич!

Его лицо и в самом деле светилось от счастья. Ельцин тяжело встал и пересел на шину, брошенную как трофей, к его ногам.

– Начнем беседу. Еще раз здравствуйте.

Генералы разодрали старую желтую «Правду», принесенную Грачевым (тоже, видно, в гараже нашел), постелили ее и уселись, как воробьи на жердочке.

– Сами знаете, товарищи, какая у нас в стране… ситуация… – с трудом начал Ельцин. – И в армии… Народ страдает. После ГКЧП все республики запрещают КПСС… А что такое КПСС? Это же система, – так? – Ельцин поднял вверх указательный палец. – Когда нет фундамента, понимашь, когда фундамент – взорван, сразу появляются центробежные силы. Если Прибалтика – уходит, то Гамсахурдиа не понимает, понимашь, почему это Прибалтике можно, а Гамсахурдиа нельзя?

Согласны со мной? А в Азербайджане – еще хуже. Я опасаюсь… (имею сведения, короче говоря)… шта-а все эти процессы, понимашь, могут перекинуться и на-а Рассею.

Тут же вскочил Грачев:

– Не перекинутся, Борис Николаевич! Армия не допустит!

– Не перекинется, правильно… – успокоил Ельцин. – Вы садитесь, Павел Сергеевич! Я, как Президент, этого да-пустить не могу.

Генералы дружно кивали. «Как мудрецы дивана в «Принцессе Турандот», – усмехнулся Коржаков. – Кивают, как бобики…»

Накануне Коржаков был в Театре Вахтангова – жена настояла, Ирина; они взяли племянников и отправились в выходной на детский утренник. Вырвались, короче говоря!

– Не дождешь-си! – вдруг рявкнул Ельцин, обращаясь неизвестно к кому.

И – вмазал вдруг кулаком по своей коленке.

– Решение будет такое, – громко сказал Ельцин. – Советский Союз умирает, но без Союза нам нельзя. Поэтому надо ускоренно создавать новый Союз, честный и хороший. Современный! – объяснил он. – Ш-шоб было в стране все, как у людей, понимашь. Главное – с порядочным руководителем!

– А такой у нас есть! – снова вскочил Грачев. Его глаза так и вылетали сейчас из-под фуражки.

Ельцин будто не слышал Грачева; он не обратил на него никакого внимания.

– Для начала, – говорил Ельцин, – такой Союз должен стать союзом трех славянских народов. Мы и так друг без друга не можем, потому что мы – один народ. И славяне – дают старт. Мы говорим другим республикам: идите к нам, мы ведь все братья, то есть – советские люди. Но мы создаем новый Союз. В этом Союзе уже никто не наступает друг другу на пятки, потому что у каждой республики – свой рубль, своя экономика и своя, понимашь, идеология. Вопросы есть?

Генералы растерянно переглянулись. Все, естественно, понимали, о чем здесь, в лесу, пойдет разговор, и все равно – растерялись!

…Ельцин, сидевший на шине КамАЗа, был трогателен и смешон. Он с головой уходил сейчас в огромную курткутулуп, бережно припрятанную Наиной Иосифовной еще с уральских времен.

«Интересно, – вдруг задумался Шапошников. – Когда Президент – пьет, это сказывается на тех решениях, которые принимает правительство? Вот, скажем, самолет. У самолета – несколько систем надежности. А у страны?»

Нет (и никогда не было) вопросов, которые могли бы поставить Шапошникова в тупик. Не потому, что у него на любой вопрос есть ответ, а потому что тупик для военного человека – это всего лишь вечно прекрасная бесконечность!..

– Если Азербайджан, Борис Николаевич, – начал было Шапошников, – рискнет вернуть Карабах… – но Ельцин тут же грозно его перебил:

– Тогда Рас-сея, понимашь, как старший брат… сразу всех остановит. В момент! И посадит… буянов… за стол переговоров!

– Зубы покажем, – снова вскочил Грачев. – Зубы, Борис Николаевич!

– …и пусть… – Ельцин указал кивком Павлу Сергеевичу его место на березовом бревне, – …ис-щут, понимашь, общий язык!

Надо было видеть сейчас генеральские глаза: они перебегали с одного лица на другое. Исступленные, в темных впадинах глаза Грачева – это глаза суицидника. Они вертелись сейчас в бешеном галопе и то и дело натыкались на равнодушные глаза Коржакова. Вот кому все по фигу! Еще больше, чем судьба Союза, Коржаков волновался за дождь. Если начнется ливень – зонта не хватит. Ельцин – сразу взбесится, он ведь – самовзвод, как все алкаши. И Коржаков опять получит сполна, а ведь сегодня – выходной, и ему так хотелось хоть чуть-чуть отдохнуть…

Ельцин вдруг превратился в удава.

– А вы, министр… – вылупился он на Шапошникова, – хатите, значит, ш-шоб все оставалось… как есть? Так? Так, я спрашиваю?! Ни бэ… ни мэ?..

Баранников был совершенно мокрый, сверху – от дождя, снизу – от страха; он купался в поту. Встреча – без «протокола», не под запись, конечно, хотя… кто его знает, этого Коржакова, он ведь тут – умнее всех! А за такие «разговорчики в строю» у Горбачева (даже у Горбачева) полагается смертная казнь, – он ведь на измену встал, и… какую, – да? изменяет присяге!

– Рас-сея, если надо… раз-зымет кого угодно, – громко, чеканя слова, продолжал Ельцин. – Любой Карабах, понимашь! Как старший брат, – добавил он.

– То есть Россия в Союзе остается самой главной? – уточнил Шапошников и оглянулся, будто поддержки искал, на Баранникова.

А тот и правда ни жив ни мертв. Что испытывает человек, стоящий перед историческим выбором: либо отставка с позором, которая еще хуже, чем расстрел, или – такой карьерный взлет, что голова на радостях может сама оторваться от тела и стартануть в космос, чтобы там, среди звезд, стать новой звездой?

– А как же еще? – искренне удивился Ельцин. – Кто ж – главный, если не мы? Не Рас-сея?.. Только, понимашь, без Лубянки, Горбачева и разных всяких… госпланов. А если Рассея и прикрикнет на кого, то – с умом. Это, я считаю, нормально и демократично. Армия будет единой. Погранвойска – одни. МВД, внешняя политика… все остается! – Мы шта? Не договоримся? Между собой? Как это? Может так быть, чтоб Рассея и Украина не договорились?

– Если Россия что-то даст, значит – жди, когда отнимет! – засмеялся он. И тут же изменился в лице: пошутил – а неудачно…

Главное, не вовремя!

Налетел ветер. Удар был такой сильный, что Ельцин даже чуть покачнулся.

– Возражения есть? – мрачно спросил он.

Коржаков задрал голову. Вдруг какая-нибудь береза грохнется на Бориса Николаевича? И что тогда? Даже если он накроет Ельцина своим телом, – что тогда?

– Говорите, – приказал Ельцин. – Если есть возражения – говорите!

Баранников опустил голову, Шапошников подумал, что он и так уже много сказал, Верховный главнокомандующий у него – Горбачев, а не Ельцин, а Грачев подобострастно улыбался, хотя аргументация Президента России его совершенно не убедила.

В декабре 88-го, до приезда Алиева, Нахичевань, например, заявляла о выходе из СССР.

И что? заявила – и что?

А ничего… Какая страна без согласия самого СССР признала бы выход из СССР трех прибалтийских республик?

– Я, товарищи… долго служил на Западной Украине, – начал с опаской Шапошников. – Я знаю, как на Западной Украине относятся к русским. Если у нас нет больше СССР, вокруг России тут же развернется… такая полька-бабочка, что покрикивать нам… придется часто. Только это голос, из которого, я извиняюсь, выкачан воздух.

Ельцин насторожился.

– Какие у вас предложения, Евгений Иванович?

– Предложение… Повременить пока. Найти какое-то другое решение.

– Какое ис-шо… другое? – оторопел Ельцин.

– Ну… – съежился Шапошников, – как-нибудь иначе все провернуть…

Ельцин насторожился; его сотрясала злоба.

– А как? Вы… – шта-а? знаете как?..

– Я не знаю, – честно признался Шапошников.

– И я не знаю! – обрубил его Ельцин.

И опять налетел дождь, и опять Коржаков смотрел вверх, на старую березу, гадая: свалится она или нет?

Как тяжело… – хочется встать, послать все к черту и хлопнуть дверью. Но на это – встать и хлопнуть дверью – тоже ведь надо решиться. А решиться – трудно. Хорошо Грачеву, он – десантник, он всегда рискует собой. Скажут прыгнуть – прыгнет. Подумаешь! На Баранникове сейчас – лица не было. Предать или не предать: вот в чем вопрос!.. Шапошников – сдаст. Уже сегодня, прямо сейчас – сдаст. По лицу видно, вон как… глаза бегают. Горбачев, конечно, Шапошникову не поверит. Особенно после скандала; Ельцин уже всем рассказал, всему кругу, что Горбачев решил разделаться с Шапошниковым. Состояние неопределенности, как его выдержать? какие нервы надо иметь… их ведь и так уже не осталось, год-то безумный, то Горбачев бьет по Ельцину, то Ельцин по Горбачеву, – ну сколько можно, а? Где же конец?

Или – это конец?

Хорошо, если конец!..

– А вы, товарищ маршал, – ехидно начал Баранников, – доложите, пожалуйста, Президенту России про разговор с Горбачевым. В деталях, если можно.

Ельцин поморщился:

– Не надо… в деталях. Давайте по сути. Идем или не идем? Говорите!

– Может, костер развести? – спросил Коржаков.

Его никто не услышал; не до Коржакова сейчас.

Шапошников что-то еще возражал, но как-то не по-военному; он еле-еле лепетал языком и тяжело дышал.

– Если Россия обозначится сейчас как самостоятельное государство, – говорил Шапошников, – нас, русских, ну… всех, кто в России живет… будет сто пятьдесят миллионов. Если не меньше. А американцев, Борис Николаевич – двести пятьдесят миллионов.

– Сколько-сколько? – не расслышал Ельцин.

– Двести пятьдесят, – повторил Шапошников.

– Много.

– Много, Борис Николаевич.

– Ну и шта-а теперь?..

– Докладываю. По численности американская армия становится в два раза больше, чем наша. В два раза – это серьезно, коллеги… – оглядывался Шапошников, надеясь, что его кто-нибудь поддержит, скажем, Грачев. – Развалившись, мы еще больше укоротим призыв и не сможем пополнять армию, как требуют расчеты сдерживания. У американцев и так уже 15 авианосных соединений. Это не только линкоры, крейсера и авианосцы. Это еще и 1500 боевых самолетов. Такие соединения, товарищи… разрешите, я встану; непривычно как-то докладывать сидя… такие соединения, – Шапошников встал, – имеют огромную маневренность.

Верховный главнокомандующий Горбачев… Михаил Сергеевич… пошел, я считаю, на преступление, сократив такие перспективные ракеты, как «Ока» и «Пионер», да и… целый ряд других новейших вооружений. Один «Блек Джек» чего стоит!

Я подчеркиваю, товарищ Президент… – не увидев в глазах Грачева сочувствия, маршал смотрел сейчас только на Ельцина, он – его последняя надежда. – Для паритета нам придется укрепить призыв. Как? Призывать сейчас просто некого. У парней, Борис Николаевич, либо сколиоз, либо плоскостопие; нормальных ребят больше нет. Да и доктрина у нас (а ее – никто не отменил) все-таки другая: сокращать Вооруженные силы, если армия стране не по карману… России, – поправился Шапошников.

Ельцин поднял голову; Шапошников смял его своим докладом, и Ельцин – растерялся; он все-таки умел слушать. Тут вдруг опять вскочил Грачев. И – сдавленно крикнул:

– Товарищ министр, вы не расслышали! Президент Российской Федерации не трогает армию, – забудьте! И армия станет тем фундаментом… – так ведь, Борис Николаевич? – Он исподлобья, затравленно озирался на Ельцина, – на котором Россия построит новый Союз. Гуманный, как говорит Борис Николаевич, и… и… не такой… бл… сволочной!

Ельцин улыбнулся: на таких, как Грачев, и надо опираться.

«Какая сука, – подумал Шапошников. – Сукой был, сукой и помрет!..»

– Ка-нешно, – подтвердил Ельцин. – Правильно. Армия – это фундамент. Бетон!

– Да Союз-то когда еще образуется, Паша… – вздохнул Шапошников. – Пока, как я понял, Союз трех. Только мне кажется, такие как Снегур… не присоединятся. Он в Румынию уйдет. Славяне ему… после похода Жукова… как кость в горле.

– А вот Назарбаев – присоединится, – твердо сказал Ельцин.

– Конечно, присоединится! – поддержал Грачев. – А куда он, сука, денется?

Не мог не материться, черт возьми! Знает ведь, Ельцин не терпит мат. Или сегодня – все можно?

– Только… – продолжал Ельцин, – все, шта-а заботит сейчас маршала Шапошникова… – это все правильно, конечно. Центробежные силы по-прежнему есть. И они – сильны. Сам по себе новый Союз сложится не сразу. Россия для всех – это дойная корова. С Россией всем лучше, чем без нее. Маршал во многом прав, но и я – тоже прав. Дальше так оставаться не может. Путь в никуда. Зачем нам путь в никуда? – Ельцин тяжело развернулся к Грачеву. – Как вы считаете, Павел Сергеевич?..

Грачев вскочил:

– Сыпанется Союз – значит, народится Россия. Когда мы сильнее? Русский мужик?

– Кто?.. – не понял Ельцин.

– Русский мужик, Борис Николаевич. Когда он сильнее? Когда его облепили со всех сторон киргизы, туркмены и узбеки, а таджики – на шее висят? Вместе с Грузией, Азербайджаном и… еще там… черт знает с кем?! – Нет, товарищи: план Бориса Николаевича, я считаю, хороший план!

– Спасибо, – поблагодарил Ельцин.

– Я, конечно, не политик! – воодушевился Грачев. – Я всего лишь десантник, да только армия, Борис Николаевич, все поймет как надо! Кремль для Горбачева – это ловушка. Как у Наполеона… А мы с Борисом Николаевичем… с Кутузовым нашим… мы пойдем до полной победы!

Ельцин, закутанный в полурваные тряпки, больше напоминал больную старуху, но аналогия прозвучала внушительно.

«Чем у бабы хуже настроение, тем нежнее выходят отбивные», – усмехнулся Коржаков. Дождик кончился, и Коржаков отошел подальше, в кусты, метров за двадцать от генералов, но он – все слышал.

Коржаков все всегда слышал.

Повезло – Ельцин сегодня выспался. Когда человек не спит, разве он может быть счастлив? Нет, – сегодня Ельцин был в самом деле свеж как никогда. Может, поэтому он так любил Завидово? Предвкушая охоту, Ельцин спал всегда как ребенок.

Тут вдруг очнулся Баранников.

– Прибалтика – другое государство, – сказал он, протирая ладонью лицо. – Мы, славяне, обязательно разберемся между собой…

– Где вы… разберетесь? – не понял Ельцин.

– Ну, в смысле дружбы, Борис Николаевич… – уточнил Грачев. – Виктор Павлович в смысле дружбы говорит…

Коржаков почти захохотал – крякнул в кустах, но вовремя сдержался. Дождь и ветер в самом деле затихли, но генералы озябли, и всем сейчас очень хотелось в дом, под крышу, где уже накрыт стол, а на обед – Грачев разведал – будет парная кабанятина.

Как это вкусно! И на первое, между прочим, подадут уху с курицей. Любимое блюдо «зятя Мижуева» – Юрия Чурбанова. За уху с курицей, сваренную по рецепту архиерейской ухи, Александр Ильич Маслов, шеф-повар Завидово, был представлен Чурбановым к ордену Ленина. Никто не знал, правда, чем закончилось дело, – Александр Ильич в те дни заболел, потом – уволился (дочь увезла его куда-то на юг) и следы – потерялись. А еще он, уже по собственному рецепту, кормил Чурбанова пиявками с гусиной кровью. Леонид Ильич и члены Политбюро питались исключительно просто, им бы тушенку с кашей да щи, здесь же охота, а не ресторан. Зато Чурбанов – гурман. Он и в Завидово приезжал не так на охоту, как – выпить и закусить. Обязательно с друзьями. И – никогда – с девушками. Разве можно? Девушек заменяла водка. И (по настроению) пиявки. С гусиной кровью!

Грачев потирал руки: водочка под кабана с ухой (пить при Ельцине никто не стеснялся), это же… смысл жизни! А на «финал», говорят, будут и котлетки из щуки. Вдруг Борис Николаевич не захочет мясное? Щука – свежая, нарочно пойманная: аж десять килограммов! На всех хватит. Да и с собой дадут; Грачев часто уезжал отсюда с судками. Он даже думал переманить к себе поваров, но боялся Ельцина: вдруг он узнает?

– И колебаться, – завелся Грачев, – мы не будем. Это не по-пацански!..

– А то Горбатый выдавит всех из Кремля, – поддержал Баранников.

– Как?.. – вздрогнул Грачев. – Зачем выдавит?

– А ты у министра спроси, какие у Михал Сергеича планы! – усмехнулся Баранников. – И вообще: Борис Николаевич – Президент и Горбатый – тоже Президент. На хрена нам два Президента, Павел?

– На фиг не нужно, – кивнул Грачев.

С Ельцина сполз тулуп, но тут же подбежал Коржаков, подхватил тулуп и небрежно закинул на плечи Президента.

– Так что, Евгений Иванович… – Ельцин неохотно, даже с какой-то иронией, повернулся к министру обороны. – Убедили вас генералы?

– Да я «за»… «за»… – заверил его Шапошников. – Чего меня убеждать?..

Выглядел он на редкость испуганно.

– Нет, вы спорьте… спорьте, если нужно, – разрешил Президент.

Шапошников развел руками и улыбнулся; он всегда улыбался, если не знал, что сказать.

Ну и времечко, черт возьми! – то Горбачеву нужен заговор, то Ельцину. С разницей в несколько дней!

– А операцию назовем «Колесо», – весело предложил Баранников.

– Почему… «Колесо»? – насторожился Ельцин.

– Мы же на колесе сидим, Борис Николаевич… – напомнил он, кивнув головой на шину от КамАЗа…

Улыбался, кажется, только один Коржаков.

– Я вас выслушал, – громко сообщил Ельцин и вдруг – оглоушил – окончательно, понимашь, я ис-шо ничего не решил, но – скоро решу. Не замедлюсь! Скоро у нас плановая консультация в Минске. Там будет Леонид Макарович. Буду я. И этот… третий… забываю все время его фамилию… – Он что за человек? Его кто-нибудь знает?

– Шушкевич, – подсказал Баранников.

– Я не знаю, – доложил Грачев. – Говно, наверное.

Ельцин удивился:

– Па-ачему вы так… думаете?

– Он на свинью похож, Борис Николаевич.

– Да ладно… Правда, что ли?

– Так точно.

– А мне говорили… ученый…

«Значит, точно говно», – хотел было пошутить Грачев, но – поостерегся.

– Шушкевич – преподаватель, – подсказал из кустов Коржаков. – Кандидат наук.

– Так пусть и определяется, – сказал Ельцин, поднимаясь с березы. – Что для всех сейчас лучше. В разбивку или в одном, понимашь, кулаке. С Россией, с армией и… и… – запинался он, – еще – с флотом!

Генералы вскочили. Все были совершенно мокрые.

– Какие указания, товарищ Президент? – поинтересовался Баранников.

– Зачем еще… указания? – удивился Ельцин. – Указание одно: м-можно и в баню сейчас, выходной… все-таки! – Как, Евгений Иванович? – И он опять повернулся к министру обороны.

– В баню – это здорово, – поддержал Шапошников, широко улыбаясь, – это по-нашему, по-русски, Борис Николаевич, и по-генеральски!

Ельцин быстро шел к корпусам.

Гулять вместе с Ельциным – и правда, сущее наказание. За ним опять никто не успевал; хотя Коржаков и Баранников поотстали нарочно.

– Летчику нашему хана, – усмехался Коржаков, показывая на полусогнутую спину маршала. – Ты это понял, Виктор?

Глава пятдесят пятая

Утро чудесное-расчудесное, но Руцкой был ужасно злой. В Исламабаде, где остановилась на две ночи официальная российская делегация, беспощадное солнце: сорок четыре в тени.

Гульбеддин Хекматияр разыграл перед Руцким целое представление; Алешка даже пожалел вице-президента.

На самом деле в Афгане, в эпоху «ограниченного контингента», Александр Руцкой был настоящей легендой; о нем знали все. Полковника Руцкого несколько раз сбивали; заместитель командующего воздушной армии, лично вылетавший на боевые задания, на бомбометание, дважды спасался катапультой. Почти неделю Руцкой находился в плену. И у кого? у Хекматияра!

Выжил, выстоял, вернулся… стал – на славу себе – Героем Советского Союза.

Летчики, конечно, шептались, что плен Руцкого – не афганский, а пакистанский. Раз в неделю (если не чаще) Руцкой отправлялся на бомбометания. Всегда по ночам. Основные базы моджахедов находились, как сообщала разведка, на территории Пакистана. Союзники! Главное, братья по оружию. За Руцким охотились. Обычно он спускался – на своем штурмовике – до ста, а то и восьмидесяти метров и бомбил моджахедов, их лагеря, вручную; бомбы Руцкого с такой высоты почти всегда попадали в цель. Высочайший профессионализм: если бы этот великий летчик хоть раз бы ошибся и разбомбил бы, допустим, гражданский госпиталь или детский сад… – а в Пакистане (при невероятной скученности населения) все объекты, мирные и военные, стоят бок о бок друг с другом, – не сносить бы ему головы.

Пакистан – член ООН. Страна с ядерным оружием. Официально (то есть на словах) мирная страна. А тут полковник Руцкой и его штурмовик, набитый бомбами. Самое главное: Руцкой (подписка дана) не имел права сдаваться в плен. На этот случай в самолете имелась специальная «игла» с ядом. Все как у Фрэнсиса Гэри Пауэрса, лучшего летчика ЦРУ США*.

За каждый вылет Руцкой получал 1200 инвалютных рублей. В чеках «Березки». Он был самым богатым летчиком в СССР (если не в мире). «Мы все поднимемся на этой войне!» – говорил Руцкой в кругу своих друзей…

Алешка, как и все журналисты, уже наслышан о подвигах вице-президента России. Тем более непонятно, на хрена Ельцину ссориться с таким человеком, как Руцкой?! Всем известно о коробках с ботинками. Оказавшись (по выбору Ельцина) кандидатом в вице-президенты, Руцкой так растрогался, что решил – первым делом – приодеть Бориса Николаевича. Ведь Ельцин ходит черт знает в чем! Руцкой кинулся в ГУМ и приволок в кабинет Бориса Николаевича аж четырнадцать коробок с ботинками и полуботинками:

– Примерьте, пожалуйста!

Увидев коробки, Ельцин – сначала – заинтересовался. А когда понял, в чем дело, – так зыркнул на Руцкого, что тот пулей выскочил из кабинета…

Его сбили за Парачинаром, в 160 километрах от границы с Афганистаном. Сразу – ждали, что ли? – объявились боевики Хекматияра. Почти 40 человек, если не больше! У Руцкого – «ВАГ-73». С двумя магазинами, основным и запасным. Но Руцкой – умный летчик; он и не думал отстреливаться. Знал: из плена его выкупят! Быстро и по-тихому, иначе командарм Громов пойдет под суд. А как иначе? Не самовольно же Руцкой бомбы метал!..

По законам Пакистана ему полагалось от пятнадцати лет до пожизненного.

Незаконное пересечение границы с оружием в руках. И какое оружие: штурмовик!

Генерал-полковник Громов тут же связался с Язовым. За освобождение Руцкого посол Советского Союза в Пакистане Якунин передал Хекматияру миллион долларов (разумеется, наличными). Деньги, по просьбе Язова, выделил из резервного фонда правительства премьер-министр Рыжков. Еще Хекматияр хотел новенькую «Волгу». Непременное условие: черного цвета.

«Он, сука, по горам на ней скакать будет!» – выругался будущий вице-президент Российской Федерации.

– Это немного… – улыбался Хекматияр.

Президенту СССР ночной полет Руцкого был представлен героическим образом: спасая боевую машину, подбитую моджахедами во время воздушной разведки, полковник Руцкой совершил подвиг, достойный Звезды Героя. Сам Хекматияр, коварный Хекматияр, был так потрясен мужеством русского летчика, что лично передал храброго летчика в советское посольство…

Докладывал Язов. Через несколько лет именно Руцкой арестует Язова в Форосе.

Мог ли Гульбеддин Хекматияр («Гамлет Востока», как его называли) представить себе, что этот худенький, как спичка, молодой летчик через несколько лет будет избран вице-президентом самой серьезной, самой большой страны на Европейском континенте?

«Мы все расцветем на этой войне…»

Заложники! Советский Союз – страна с насквозь придуманной очень грубой историей. Грубой и примитивной. Все на лжи; советские историки – не вполне историки. Под их пером Россия словно стыдится быть русской. Она обязательно должна быть советской, хотя знания, которые не вырастают из личного опыта, а идут от книжек, всегда полны ошибок. Руцкой любил повторять: чтобы сесть на коня, достаточно задницы, но, чтобы на коне удержаться, надо иметь голову!

Разве голова, намеренно сбитая с толку, это голова? Нельзя строить будущее на дурных воспоминаниях.

Михаил Суслов и Борис Пономарев, самые «продвинутые» (кто спорит!) люди в ЦК КПСС, глубокие – кто же спорит! – аналитики, почему-то решили, что после событий 1978-го Афганистан твердо встанет на «социалистические рельсы».

18 марта 1979-го Косыгин беседовал – по закрытой связи – с лидером НДПА Нуром Тараки. Разговор велся через советского переводчика в Кабуле – референта главного военного советника:

Косыгин: Скажите товарищу Тараки, я хочу передать ему большой привет от Леонида Ильича и от всех членов Политбюро.

Тараки: Большое спасибо.

Косыгин: Как здоровье товарища Тараки? Не очень он устает?

Тараки: Не устаю. Сегодня было заседание Революционного совета.

Косыгин: Это хорошо. Я очень рад. Попросите товарища Тараки, может быть, он охарактеризует обстановку в Афганистане.

Тараки: Обстановка нехорошая, ухудшается. В течение полутора последних месяцев с иранской стороны было заброшено около 4 тысяч военнослужащих в гражданской одежде, которые проникли в город Герат и в воинские части. Сейчас вся 17-я пехотная дивизия находится в их руках, включая артиллерийский полк и зенитный дивизион, который ведет огонь по нашим самолетам. В городе продолжаются бои.

Косыгин: Сколько в дивизии людей?

Тараки: До 5 тысяч человек. Все боеприпасы и склады в их руках. Из Кандагара самолетами возим продукты питания и боеприпасы нашим товарищам, которые сейчас ведут с ними бои.

Косыгин: А сколько там людей у вас осталось?

Тараки: 500 человек. Они находятся на гератском аэродроме во главе с командиром дивизии. В подкрепление им мы послали туда из Кабула на самолетах оперативную группу. Она находится с утра на аэродроме Герата.

Косыгин: А офицерский состав дивизии тоже изменил или часть находится с командиром на аэродроме?

Тараки: Небольшая часть на нашей стороне, остальные находятся у противника.

Косыгин: Среди рабочих, среди городских мещан и служащих в Герате вы имеете поддержку?

Тараки: Активной поддержки со стороны населения нет. Оно почти целиком находится под влиянием шиитских лозунгов. «Не верьте безбожникам, а идите за нами» – пропаганда на этом построена.

Косыгин: Сколько населения в Герате?

Тараки: 200 тысяч человек. Они ведут себя в зависимости от обстановки. Куда их поведут, туда они и пойдут. Сейчас они на стороне противника.

Косыгин: А рабочих там много?

Тараки: Мало очень. Всего 1–2 тысячи человек.

Косыгин: Какие перспективы, по вашему мнению, в Герате?

Тараки: Мы считаем, что сегодня вечером или завтра утром Герат падет и будет полностью в руках противника.

Косыгин: Какие же дальше перспективы?

Тараки: Мы уверены, что противник будет формировать новые части и пойдет в наступление.

Косыгин: У вас нет сил нанести им поражение?

Тараки: Если бы были!

Косыгин: Какие предложения по этому вопросу?

Тараки: Мы просим, чтобы вы оказали практическую и техническую помощь людьми и вооружением.

Косыгин: Это вопрос очень сложный.

Тараки: В противном случае мятежники пойдут в сторону Кандагара и Кабула. Они приведут половину Ирана под флагом гератской дивизии. Вернутся афганцы, которые убежали в Пакистан. Иран и Пакистан работают по одному плану против нас. И поэтому, если вы нанесете сейчас по-настоящему удар по Герату, то можно будет спасти революцию.

Косыгин: Об этом сразу узнает весь мир. У мятежников есть рации, они сразу же сообщат.

Тараки: Я прошу, чтобы вы оказали помощь.

Косыгин: Мы должны по этому вопросу посоветоваться.

Тараки: Пока будете советоваться, Герат падет, и будут еще большие трудности и для Советского Союза, и для Афганистана.

Косыгин: Теперь, может быть, вы мне скажите, какие прогнозы вы даете по Пакистану? И отдельно по Ирану? У вас нет связей с передовыми людьми Ирана? Вы не можете им сказать, что у вас главный враг сейчас – Соединенные Штаты. Иранцы очень озлоблены против Соединенных Штатов, и в пропагандистском плане это, очевидно, можно использовать.

Тараки: Мы сегодня сделали заявление иранскому правительству, указав, что Иран вмешивается во внутренние дела в районе Герата.

Косыгин: По Пакистану вы не считаете нужным сделать какое-либо заявление?

Тараки: Завтра или послезавтра сделаем такое же заявление.

Косыгин: Какова надежность армии? Вы не можете собрать войска, чтобы ударить по Герату?

Тараки: Мы считаем, что армия надежна. Но снять войска из других городов, чтобы направить их в Герат, мы не можем, так как это ослабит наши позиции в других городах.

Косыгин: А если мы быстро дадим дополнительные самолеты и оружие, вы не сможете сформировать новые части?

Тараки: Это потребует много времени, и Герат падет. Косыгин: Вы считаете, что если Герат падет, то Пакистан предпримет такие же действия со своей границы?

Тараки: Вероятность этого велика. Моральный дух пакистанцев сильно поднимется. Американцы оказывают им соответствующую помощь. После падения Герата пакистанцы также направят в гражданской одежде солдат, которые начнут захватывать города. И иранцы будут активно вмешиваться.

Косыгин: Какие бы вы хотели иметь с нашей стороны внешние политические акции или заявления? У вас есть какие-либо соображения по этому вопросу в пропагандистском плане?

Тараки: Надо сочетать и пропагандистскую помощь, и практическую помощь. Я предлагаю, чтобы вы на своих танках и самолетах поставили афганские знаки, и никто ничего не узнает. Ваши войска могли бы идти со стороны Кушки и со стороны Кабула.

Косыгин: До Кабула надо еще дойти.

Тараки: От Кушки близко до Герата. А в Кабул войска можно доставить на самолетах. Если вы пришлете войска в Кабул и они пойдут на Герат, то никто не узнает, по нашему общему мнению. Будут думать, что это правительственные войска.

Косыгин: Я не хочу вас огорчать, но скрыть это не удастся. Это будет известно всему миру уже через два часа. Все начнут кричать, что началась интервенция в Афганистане со стороны Советского Союза. Скажите, товарищ Тараки: если мы на самолетах поставим вам оружие в Кабул, включая танки, то вы найдете танкистов? Или не найдете?

Тараки: Очень небольшое количество.

Косыгин: А сколько?

Тараки: Точных данных не имею.

Косыгин: Если на самолетах быстро прислать вам танки, необходимые боеприпасы, дать минометы, вы найдете специалистов, которые могут использовать оружие?

Тараки: На этот вопрос ответа я не могу дать. На него могут ответить советские советники.

Косыгин: Значит, можно понять так, что в Афганистане хорошо подготовленных военных кадров нет. Или – очень мало. В Советском Союзе прошли подготовку сотни афганских офицеров. Куда же они делись?

Тараки: Большая часть их – мусульмане-реакционеры, ахванисты, или, как они еще называются, братья-мусульмане. На них мы положиться не можем. Мы не уверены в них.

Косыгин: В Кабуле сколько сейчас населения?

Тараки: Около миллиона человек.

Косыгин: Вы не можете еще 50 тысяч солдат набрать, если дать вам оружие быстро по воздуху? Сколько вы можете набрать людей?

Тараки: Мы можем набрать некоторое количество людей, прежде всего – из молодежи. Но они не умеют воевать. Потребуется большое время, чтобы их обучить.

Косыгин: Разве студентов нельзя набрать?

Тараки: Можно говорить о студентах и учащихся 11–12-х классов лицеев.

Косыгин: А из рабочего класса?

Тараки: Рабочего класса в Афганистане очень мало.

Косыгин: Беднейшее крестьянство?

Тараки: База может быть только из лицеистов старших классов и студентов. Ну немного рабочих. Но научить их – это долгая история.

Косыгин: Мы приняли решение срочно поставить вам военное имущество. Принять в ремонт вертолеты и самолеты. Все это бесплатно. Приняли решение поставить вам 100 тысяч тонн зерна.

Тараки: Это хорошо, но давайте поговорим о Герате.

Косыгин: Давайте. Не можете ли вы сейчас сформировать несколько дивизий в Кабуле из передовых людей, на которых вы можете положиться? И – не только в Кабуле, но и в других местах? Мы бы дали соответствующее вооружение.

Тараки: Нет у нас офицерских кадров. Иран посылает в Афганистан военных в гражданской одежде. Пакистан посылает также в афганской одежде своих людей и офицеров. Почему Советский Союз не может послать узбеков, таджиков, туркменов в гражданской одежде? Никто их не узнает.

Косыгин: Что вы еще можете сказать по Герату?

Тараки: Хотим, чтобы к нам послали таджиков, узбеков, туркменов для того, чтобы они могли водить танки, так как все эти народности имеются в Афганистане. Пусть наденут афганскую одежду, афганские значки, и никто их не узнает. Это очень легкая работа, по нашему мнению. По опыту Ирана и Пакистана видно, что это работу легко делать. Они дают образец.

Косыгин: Вы упрощаете вопрос. Это сложный политический, международный вопрос. Но независимо от этого мы еще раз посоветуемся и дадим вам ответ. Мне кажется, вам нужно попытаться создавать новые части. Нельзя рассчитывать только на силу людей, которые придут со стороны. Вы видите по опыту иранской революции, как народ выбросил оттуда всех американцев. И – всех других, которые пытались изображать из себя защитников Ирана. Давайте условимся так: мы посоветуемся и дадим вам ответ. А вы, со своей стороны, посоветуйтесь со своими военными. С нашими советниками. Есть же силы в Афганистане, которые будут вас поддерживать с риском для жизни и будут бороться за вас. Эти силы сейчас надо вооружить.

Тараки: Посылайте боевые машины самолетами.

Косыгин: А у вас есть кому водить эти машины?

Тараки: На 30–35 машин есть водители.

Косыгин: Они надежны? Не уйдут к противнику вместе с машинами? Ведь наши водители языка не знают.

Тараки: А вы пришлите машины вместе с водителями, которые знают наш язык. Таджики и узбеки.

Косыгин: Я и ожидал такого ответа от вас. Мы ведем сейчас совместную борьбу, поэтому стесняться друг друга нечего. Мы вам скоро еще раз позвоним и скажем о нашем общем решении.

Тараки: Передайте мое уважение и наилучшие пожелания товарищу Брежневу, членам Политбюро.

Косыгин: Спасибо. Передайте привет всем своим товарищам. А вам желаю твердости в решении вопросов, уверенности и благополучия. До свидания!..

На следующий день, 20 марта, Тараки примчался в СССР. Косыгин прямо с порога огорошил: «Вопрос о вводе в Афганистан советских войск рассматривался нами со всех сторон. Мы тщательно изучили все аспекты этой акции и пришли к выводу, что, если ввести войска, обстановка у вас не только не улучшится, а, наоборот, осложнится…»

Тараки (с большим трудом) была организована встреча с Брежневым на пять минут. Вытащив из кармана заранее написанный текст, Брежнев медленно, с трудом прочитал: «Теперь о вопросе, который вы поставили в беседе с Косыгиным, – насчет возможности ввода советских частей в Афганистан. Мы этот вопрос всесторонне рассматривали, и скажу вам прямо: делать этого не следует».

…Зимой 79-го доза героина в Таджикистане была дешевле, чем лепешка хлеба. Советская разведка сроду не занималась мировыми наркокартелями. Не было в СССР этой проблемы: кокаин и героин. Ходили слухи, что Хекматияр импонирует Картеру. Что ЦРУ делает ставку исключительно на Хекматияра. Этот человек мог продать себя кому угодно. Если не ЦРУ, то КГБ, – какая разница? Афганский героин повсеместно (очень агрессивно) вытеснял знаменитый колумбийский кокаин. В 1954-м сотрудники МВД Казахской, Киргизской, Туркменской и Таджикской ССР изъяли у наркоторговцев 352 килограмма опиума-сырца. Тогда и был наведен – раз и на всегда – жесткий порядок. К 1976- му на учете в МВД СССР состояли 59 954 наркомана. На всю страну! А в 1979-м в Таджикистане появились – вдруг – отряды басмачей. Прежде всего в Бадахшане и на Нижнем Пяндже. С мешками героина: колись, молодежь, колись!

Планета переходила на героин, – вот она, главная причина афганской войны. В 1975–1979 годах объемы продаж кокаина падают (по миру) в два с лишним раза. Прежде всего – в США. А Юрий Андропов был не на шутку озабочен «Першингами», специально зная природную агрессивность Советского Союза, его КГБ, подсунутым в Афганистан. Андропов не сомневался, что под Кабулом вот-вот появится американская база. Перед «Першингами» открывается весь Урал. Он же совершенно не охранялся!

Правда, «Першинги» были в Европе. Где конкретно? Как где? ФРГ и Голландия.

Подлетное время до Москвы меньше, чем от Кабула, это ясно, но до Урала-то всего 2–3 минуты, не больше. К строительству базы под Кабулом американцы не приступали (и не могли приступить – по целому ряду объективных причин). Это был слух… только слух, игра…

«У нас появляется возможность обеспечить Советам Вьетнам, – объяснил Бжезинский. – Мы будем квиты».

Наркотики! Война наркокартелей. Вот так, руками Советского Союза, благодаря Андропову и его друзьям – Устинову и Громыко – американцы гениально провернули всю эту операцию: советские снаряды сжигают – прямой наводкой – героиновые поля…

Чуть раньше, при Президенте Никсоне, американский Конгресс принял – закрытой строкой – совершенно секретную доктрину. Те «маргиналы» (это около 6% населения США), кто вечно бомжует, не желает работать, не люди, а отбросы, короче говоря (их не жалко; кто же жалеет отбросы)… – этих людей легче (дешевле) убить, чем заставить работать. Значит, пусть уничтожают сами себя! В больших – и серьезных – странах основные каналы поставки наркотиков находятся на контроле у государства. Доходы идут строго в бюджет – на «закрытые статьи». Кто же поверит в самом деле, что Америка, которая с гордостью решает «любые задачи в любой точке планеты», не способна справиться с кокаином и героином, Колумбией и Афганистаном, где все плантации видны – со спутников как на ладони?

У наркокартелей – свои цели, у Пентагона – свои, у Бжезинского, очевидно, свои, личные…

Совпало. И Бжезинский с удовольствием потирает руки: «Мы не только толкали русских вмешиваться, но мы намеренно увеличивали вероятность, что они это сделают…»

Оказалось, Шараф Рашидов, Первый секретарь ЦК КП Узбекистана, был информирован – по всем этим вопросам – куда лучше, чем Андропов и его аналитики, включая такого выдающегося человека, как генерал Николай Леонов. И Шараф Рашидович (не без колебаний, наверное) пришел к Андропову со всей своей «базой данных».

Глухая стена. Непонимание. Полное непонимание!

Личные отношения Андропова и Рашидова были безнадежно испорчены. Их не хлопок испортил (приписки и воровство), нет: Афганистан. Когда Андропов возглавит Советский Союз, Рашидов (он предчувствовал арест) примет яд. И родственники – с молчаливого согласия госбезопасности – не позволят патологоанатомам даже подходить к его телу…**

Если бы Советский Союз был в ужасе от своей истории, разве был бы возможен Афганистан? Еще раньше – Эфиопия, Йемен, Ливия, Ангола, Никарагуа?.. А Палестина? За поставки оружия Арафат рассчитывался с СССР «каменными печатями и культовыми принадлежностями Древнего Египта и Месопотамии (Шумер, Аккад, Элам, Вавилон, Ассирия…). Многие из этих «бесценных ценностей» входили в личную коллекцию бывшего шаха Ирана Пехлеви и бывшего короля Египта Фарука.

Проблема в том, что в СССР они, эти ценности, «не работают» на СССР. Выставить напоказ их нельзя: международный скандал, «сделка» была сугубо секретной. Продать – тоже нельзя. Что можно? Только одно. Вернуть Палестине!

Руцкой, как и все, почти все «афганцы», все еще пребывал в счастливой уверенности, что Родина – всегда права, а поход в Афганистан был исторически необходим. Его официальный визит имел важный политический характер. Разведка сообщала, что у моджахедов по-прежнему есть пленные – почти 60 бывших советских солдат и офицеров.

Пленные? Но ведь все они (все!) уходили к моджахедам с оружием в руках. А кто-то сдавал целые бригады. По официальным документам МИДа СССР и МИДа России, они действительно проходили как «пленные»***. Cоветская идеология неумолима: все наши бойцы – герои. Андропов щадил Леонида Ильича. Генсек расстроится, конечно, если узнает, что в войсках есть предатели. Тайная поездка Андропова в Кабул лишь укрепила его в решении об «ограниченном контингенте». В самолете Юрия Владимировича неузнаваемо загримировали. Долго, очень долго сидел он – под беспощадным солнцем – на большом сером камне: острая скала, а с нее открывался прекрасный вид на дворец Амина.

Почти вся обслуга нового руководителя Афганистана, включая двух поваров, аттестованные сотрудники КГБ СССР. Да, в тот день Андропов принял решение: Амин будет убит:

«…В стремлении укрепиться у власти Амин наряду с такими показными жестами, как начало разработки проекта конституции и освобождение части ранее арестованных лиц, на деле расширяет масштабы репрессий в партии, армии, государственном аппарате и общественных организациях. Он явно ведет дело к устранению с политической арены практически всех видных деятелей партии и государства, которых он рассматривает в качестве своих действительных или потенциальных противников.

В настоящее время Амином готовится расправа над группой членов Политбюро ЦК НДПА (Зерай, Мисак, Панджшири), которым предъявляются вымышленные обвинения в «антипартийной и контрреволюционной деятельности». На состоявшемся недавно пленуме ЦК НДПА Амин ввел в руководящие органы партии наиболее преданных ему лиц, в том числе ряд своих родственников.

Эти действия Амина ведут к дальнейшему углублению раскола в НДПА, ликвидации здорового ядра в партии и ослаблению ее влияния на социально-политическую жизнь страны. Они отвлекают руководство страны от решения актуальных задач строительства нового общества и от борьбы с внутренней контрреволюцией. Действия Амина вызывают недовольство прогрессивных сил. Если раньше против него выступали члены группы «Парчам», то сейчас к ним присоединяются и сторонники «Халька». А также – отдельные представители государственного аппарата, армии, интеллигенции, молодежи. Это порождает неуверенность у Амина, который ищет выход на путях усиления репрессий, что в еще большей степени сужает социальную базу режима. Настораживают поступающие сигналы о налаживании Амином контактов с представителями правомусульманской оппозиции и вождями враждебных правительству племен, в ходе которых с его стороны проявляется готовность договариваться с ними о прекращении ими вооруженной борьбы против нынешнего правительства на «компромиссных» условиях, фактически в ущерб прогрессивному развитию страны…

Поведение Амина в сфере отношений с СССР все более отчетливо обнажает его неискренность и двуличие. На словах он и его приближенные высказываются за дальнейшее расширение сотрудничества с Советским Союзом в различных областях, а на деле допускают действия, идущие вразрез с интересами этого сотрудничества. Амин не только не принимает мер по пресечению антисоветских настроений, но и сам фактически поощряет подобные настроения. По его инициативе распространяется версия о причастности якобы советских представителей к «попытке покушения» на него во время событий 13–16 сентября с.г. Таким образом, в лице Амина нам приходится иметь дело с властолюбивым, отличающимся жестокостью и вероломством деятелем…»

Так начиналась война. Почем обошлась? Косыгин сразу сказал: не потянем. И голосовал против ввода войск. Амина – уничтожили. Повар подмешивал Амину микроскопические дозы яда, вызывающего скоротечный рак. Но Андропов не стал дожидаться смерти. Это не по-советски, не по-сталински: ждать. Диверсанты из «Вымпела» штурмом возьмут дворец Амина, и Эвальд Козлов лично расстреляет Амина, который прятался за барной стойкой.

Через Тургунди и Соланг в Кабул войдут советские войска…

Алешка прочитал об Афганистане, о войне, о Громове, Аушеве, Анфиногенове, Белюженко, Руцком и других героях все что мог, – Руцкой нуждался, конечно, в ярком «международном имидже»; цель поездки – вернуть в Россию пленных «афганцев». Одного, двух, еще лучше – трех человек… Показать – всем! – как он, боевой офицер, ныне – вице-президент, по-прежнему спасает человеческие жизни…

Акоп не поехал. Белкин – поехал, а Акоп – не поехал; Яков Борисович Юзбашев не мог быть там, где находится Белкин!

Через посла Пакистана Хекматияр передал Руцкому, что он отдает двух человек – совершенно бесплатно. На тот случай, если деньги – все-таки понадобятся, у Руцкого был Белкин – хозяин сети закрытых публичных домов в Москве и в Московской области.

Борис Николаевич не хотел, чтобы Руцкой летел на Восток. На его рапорте начертал: «Надо сосридаточится на решении внутрянних вопросов!» – Ельцин писал именно так, с бесконечными ошибками. А потом вдруг позвонил. Разрешил лететь. Или в Москве сейчас что-то готовится? И Руцкого – на всякий случай – надо закинуть куда-нибудь подальше?

Руцкой, кстати, чувствовал: что-то готовится…

…Эх, Алешка, Алешка, – дурачок из Болшева! Догадался же черт столкнуть (лицом к лицу) двух злейших врагов, Хекматияра и Раббани, лидера бадахшанских моджахедов. Они ненавидели Тараки, Амина, Кармаля, Наджибуллу и СССР, но еще больше Хекматияр и Раббани ненавидели друг друга: Афганистан – богатая страна; а большие богатства – не делятся!

Пока Руцкой и посол Якунин ланчевали, Алешка аккуратно подошел к Раббани и договорился с ним об интервью для «Известий». Тут прошел слух, что подъезжает Хекматияр. Господи, что началось! Алешка оставил Раббани в библиотеке и тоже выскочил во двор, на лужайку:

– Ваше превосходительство! Ваше превосходительство! Два слова для крупнейшей русской газеты!

– О’кей! – улыбнулся Хекматияр.

– Тогда в библиотеку… – предложил Алешка. – Там уже сидит один ваш товарищ!

Увидев Раббани, охранники Хекматияра выхватили оружие…

Руцкой тепло относился к Алешке, поэтому Алексею Арзамасцеву прощалось абсолютно все.

…Какие пленные? Господин вице-президент должен понимать: у господина Хекматияра нет пленных, господин Хекматияр – лучший друг всех мусульман мира!

На Руцком лица не было. Опять обманули, сволочи, пленных у них нет! А моджахеды, особенно Абул-баки, ближайший помощник Хекматияра, пучеглазый старичок с козлиной бородкой, очень сладко, с улыбочкой, объясняет: у господина Хекматияра – не пленные, спаси Аллах; в отрядах господина Хекматияра служат только те господа, бывшие советские товарищи, кто не хочет возвращаться в СССР!

Мощный, красивый, с большими бравыми усами, Александр Руцкой был создан, казалось, самой природой для роскошных празднеств и любовных утех. Только что в Каире Александр Владимирович наповал сразил президента Мубарака. «Ну что за страна? – не понимал Руцкой. – Ни улиток, ни женщин!» После официальной встречи Мубарак сам, лично привез Руцкого на окраину Каира – к красавицам-пирамидам.

Вечереет, уже не жарко. А вот и они, явились как сон: пирамида Хеопса, пирамида Хафры, пирамида Менкаура…

Руцкого потянуло на философию.

– Знаешь, Володя, на что это похоже?.. – тихо спросил Руцкой у майора Тараненко, начальника своей охраны. И кивнул на пирамиду Хеопса.

Тараненко вежливо склонил голову:

– На что, Александр Владимирович?..

– Это – как ухо на жопе слона, – объяснил Руцкой. И засмеялся; его смех был похож на ржание.

Тараненко замигал глазами:

– Почему, Александр Владимирович?

– Красиво, но бесполезно! – смеялся Руцкой.

Армейский юмор – это серьезная штука. Мубарак, говорят, чуть не упал. Ему переводили каждое слово…

Наблюдая за Абул-баки, Руцкой переполнялся гневом. Он ненавидел все эти «восточные сладости»: ерундят, ерундят, ерундят, трясут – перед ним – плешивыми бороденками, а толку – ноль. Наконец Абул-баки, убедившись, что у Руцкого есть особенные подарки для господина Хекматияра – часы Patek Philippe и роскошный гоночный велосипед новейшей марки (Хекматияр взял за Руцкого «Волгу», сейчас сам Руцкой дарит ему велосипед), так вот: увидев подарки, Абул-баки сделал важное лицо, а на его сизо-обритой голове проступили от волнения капельки пота.

– Из уважения к господину Руцкому, – заявил он, – господин Хекматияр приказал доставить в Исламабад троих человек «с той войны». Если господин вице-президент захочет, он сам, лично убедится в том, что бывшие советские воины ни за что на свете не хотят обратно в Россию!..

Опять обманули. Привезли одного: младший сержант Николай Выродов.

Ушел к душманам с оружием в руках 29 августа 1984 года.

Выродов? Кто такой?.. В списке пленных нет такой фамилии! Ни за что не скажешь, что этот худющий и трясущийся от страха малый в чалме, с редким пушком на подбородке и мутными глазами, русский человек: ощущение, что его, этого парня, исклевали хищные птицы.

Руцкой бросился к Выродову и резко развернул его к себе лицом:

– Коля! Рвем домой, сынок! Самолет стоит. Тебя ждет!

Руцкой захлебывался от переполнявших его чувств!

– Завтра, Коля, маманьку увидишь! – громыхал Руцкой. – Помнишь маманьку? Какая женщина! Фотки твои, как иконку, носит. Только о тебе и говорит! У нас в стране, Коля, сейчас все изменилось. Перестройка была, – понимаешь?! И коммунизм ебн…лся к чертовой матери!..

Зато маманька твоя плачет и надрывается. Ждет тебя, сердечная, прямо сейчас! Верит, что ты у нее – живой и здоровый, как настоящий герой!

Выродов испуганно крутил глазами по сторонам и искал у моджахедов защиту.

– Ах, какая маманька, – кричал Руцкой. – Говорю ж тебе: ходит с твоей фотографией, как привидение… А ты там… ты… – Руцкой не мог подобрать правильное слово, – ты там черненький такой, в гимнастерке… красивый-красивый, стремительный… маманька твоя недавно к нам в Кремль забегала!

При слове «Кремль» Выродов скривился как от кислого и шмыгнул носом.

Тихо открылась дверь, вошел Хекматияр, присел на стул у дверей, но Руцкой его не заметил.

– И рыдала, рыдала, Коля, все время рыдала… – напирал Руцкой.

Про «маманьку» получилось очень убедительно, и Хекматияр улыбнулся:

– Поезжай, Николай! Когда захочешь – сразу вернешься.

Стараясь не молчать, Руцкой бросился к Хекматияру, они обнялись как братья, и Руцкой развернулся к Выродову:

– Главное, Коля, не бойся!.. Я, как и ты, сынок, был в плену у господина Хекматияра. И получил за свой бл… подвиг, то есть Звезду Героя! И Родина наша о тебе, Николай, не забыла. Неужели ты думаешь, что Президент России Борис Николаевич Ельцин не в курсе того, что я специально явился за тобой в Исламабад?

Нет, Николай: Президент все знает. Просто маманька дала нам строгий наказ. Летите, говорит, и привезите. Жить, говорит, без него не могу. Верните Колю… мого… обратно в Россию! А то я дуба дам от тоски!..

Раскачиваясь, Выродов отрешенно смотрел то на Руцкого, то на Хекматияра. «Обкуренный, что ли?» – подумал Алешка. От Выродова исходил запах мочи.

– Не молчи, Коля! – умолял Руцкой. – Родина ждет!

– Говори, – разрешил Хекматияр. Собравшись с духом, Выродов сказал наконец несколько слов:

– Спасибо, господин!.. – он обращался к Руцкому, но не поднимал головы. – У господина Хекматияра меня совсем не обижают. Здесь хорошо кормят. Ни разу не били. Я живу с именем Аллаха, господин! Я… принял ислам. Я… учу язык… Скоро у меня свадьба, – докладывал он. – Мой повелитель, командир Хекматияр, очень хороший человек. Он был так добр, что сам выбрал мне невесту. Ее зовут Айга…

Выродов смешно тряс бороденкой и свисала она чуть ли не до колена, хотя истинный мусульманин никогда не отпускает бороду ниже сердца.

Алешка тихо подошел к Федорову:

– Это конец?

– Естественно, – буркнул Федоров. – Рыбалки не будет. И на хрена мы летели?..

– Какая свадьба!.. – заорал Руцкой. Он так заорал, что огромный вентилятор, медленно круживший у них над головами, дернулся и чуть не остановился. – Ты ж русский, Коля! Наш! Из махновской области. Вспомни Родину, бл…! Бабий Яр. Звезды на башнях Кремля! Помнишь звезды?.. Гори, гори, моя звезда!..

Говоря о Родине, Руцкой выкрикнул, было, нехорошее слово, но Федоров тут же схватил его за рукав и Руцкой – остановился.

Почему вице-президент вспомнил – вдруг – Бабий Яр, он бы и сам не сказал, к слову пришлось, но какой малый стоит на кону, это ж удача, то не малый, а счастье!

– Так что… Коля? – тихо спросил Руцкой. – Едем?

Выродов презрительно смотрел куда-то в сторону…

– Да не бзди ты! – снова взорвался Руцкой. – Трудно тебе – понимаю, настрадался… – вижу. Но встретишься с маманькой – и отхлынет от сердца твоя меланхолия. А свадьбу… – слышишь меня? – свадьбу, сынок, с невестой твоей сыграем прямо на Красной площади. У Мавзолея! Накроем столы и запустим казачий хор. Господин Хекматияр посаженым отцом будет! Доставим спецрейсом. Отсюда – и туда. В Белокаменную!

Алешка видел, что Хекматияру напряженно переводят каждое слово. Хекматияр был непроницаем и строг. Был когда-то такой царь – Хаммурапи. Познакомившись с Алексеем Федоровичем Лосевым, – Алешка дважды брал у Лосева интервью, хотя это – никакие не интервью, конечно, а развернутые монологи Алексея Федоровича, – так вот: Лосев часто цитировал Хаммурапи, и Алешка – заинтересовался, он же – самоучка. А Хаммурапи говорил: «Я знаю, аристократы, простонародье и рабы – это не столь уж разные человеческие природы. Но только когда мы поверим в их безусловное различие, мы сможем построить стабильное и процветающее общество. Дай людям демократию, и они сожрут друг друга в бесконечной болтовне. Забросают друг друга каменьями. А там, где летят каменья, нет счастливой страны и нет счастливых людей…»

Кому нужны диктаторы? Никому не нужны. А демократы? Это же – другой полюс магнита. Одного магнита. Там минус, тут плюс, но магнит-то один!

Руцкой заводился все больше и больше.

– Да, решено, решено!.. – кричал он. – Гулять будем на Красной площади! С шампанским! Цыганами! С икрой и блинами! Я прямо сейчас распоряжусь! Все сделаем красиво и величественно… – это же семья новая, а папаня у тебя живой? Не знаешь? Чего молчишь, сук… брат? Папаня, говорю, живой? Если не знаешь, значит живой. Теперь представь: завтра утром мы выходим с тобой на Красную площадь. Хочешь, в Исторический музей заглянем? В Мавзолей? А потом, Коля, берем машину – и на Ленинские горы! Ты был в Москве? Птичий полет! Облака!.. Можно и в баньке попариться, пивка глотануть, – это ж Родина, понимаешь? «Все вокруг колхозное, все вокруг мое!..»

Такое впечатление, что Выродов забыл русский язык. Отрешенный какой-то: может, он и в самом деле что-то покурил перед встречей. Моджахеды – против наркотиков, но Хекматияра можно понять: обкуренный не подведет! А у Руцкого – явно сдавали нервы. Тяжелая это вещь – международное признание. Он делал вид, что любовно разглядывает этого парня, но еще секунда – и Руцкой вырвет у Выродова печень.

Лицо Хекматияра – как маска, но Алешка не сомневался: он просто глумится над вице-президентом России. И пленных здесь двое. Один – Выродов. Второй – Руцкой!

Опять подошел Федоров, что-то шепнул ему в ухо, но Руцкой его почти оттолкнул: не лезь с советами, пень!

– А хочешь, Коля, – не унимался Руцкой, – господин Хекматияр полетит в Москву? Вместе с нами?! Уговорим! – Да, родной? – сверкая глазами, Руцкой резко посмотрел на Хекматияра. – А что здесь-то сидеть, в самом деле? В пыли?..

Хекматияр непроницаемо качал головой.

– А какие девки, Коля, – восклицал Руцкой, – у нас банщиками служат!.. Ты бы знал!

Руцкой аж крякнул от удовольствия.

– У нас в резиденции, – пояснил он.

«Интересно… – вдруг подумал Алешка, – сколько в мире поломанных судеб? Больше, чем неполоманных? Этот малый с кривым ребячьим лицом – предал, его не жалко. В кого он сейчас превратился? Откуда этот… бабий страх? От Хекматияра? Моджахедов? Или от самого себя? Никакой Хекматияр не забьет так человека, как этот забил сам себя…»

– Ты слышишь меня… родненький?.. – не понимал Руцкой.

Выродов не слышал. Смотрел в окно и думал о чем-то о своем.

Правда, обкуренный!

тут вступил Хекматияр:

– Говори, – приказал он. – Быстро и четко.

Выродов сразу очнулся.

– Я никуда не поеду, добрый господин… – сказал он, не поднимая головы. – Я живу с именем Аллаха и не хочу на Красную площадь.

– Поедешь!.. – Руцкой залпом проглотил стакан воды и шутливо погрозил ему пальцем.

– Нет, господин…

– Не валяй дурака, Николка! Себе дороже выйдет. Главное, не бойся, на копье не посадят!

Выродов не ответил. Он опять смотрел куда-то в окно.

– Так поедешь? Чего молчишь?

– Скажи! – приказал Хекматияр.

– Нет, господин.

– Почему, твою мать?! У тебя ж не вся жопа засрана!..

– У вас там… нет господина Хекматияра… – объяснил он.

«Нет, так будет!» – хотел крикнуть Руцкой, но вовремя остановился, перехватив издевательский взгляд Андрея Федорова.

…Над головами спокойно и плавно крутился вентилятор. Только в комнате, куда набилось столько людей, все равно ужасно душно. Алешка вышел во двор. Как хорошо, что он поехал: журналисту очень нужны впечатления! Здесь, в резиденции советского посла, очень красиво. Много цветов, а из-под земли мощной струей бьет фонтан.

«Дорогое удовольствие, наверное, – подумал Алешка, – фонтаны в Пакистане…»

Как же люди под таким солнцем живут, а?

Да, ему ужасно понравился Хекматияр. Какое в нем достоинство! «Волнующий человек, – подумал Алешка. – Интересно, – он не боится, что его когда-нибудь убьют? Здесь все убивают друг друга. Это такая страна. Нельзя идти против дураков. На Востоке – все умные. И вместе с тем дураки. А у дураков – все просто. И убивают они не задумываясь. Сначала убивают, потом думают. Только потом!..»

*Когда 1 мая 1960 года Lockheed U-2 Пауэрса, совершавший шпионский полет над территорией Советского Союза, все-таки достала на «горке» советская ЗРК С-75, Пауэрс (по инструкции) был обязан самоубиться, использовав для этого специальную «иглу», спрятанную в его гермошлеме.

Пауэрс ослушался. Не выполнил приказ. Когда его U-2 свалился в штопор (ракета отрубила у него хвостовое оперение, но гермокабина с Пауэрсом осталась цела), он спокойно – вот нервы! – дождался, когда его гермокабина, камнем летевшая с высоты 20 километров на землю, окажется поближе к земле, перевалился через борт, схватился за крыло самолета, пролетел – вместе с крылом – еще около 5 километров и только в этот момент оторвался от крыла, раскрыв парашют.

Пауэрс знал: если бы он катапультировался, то катапульта разнесла бы его в воздухе. Там, в США, его (украдкой) предупредили, что по личному распоряжению директора ЦРУ Аллена Даллеса в катапульте спрятано взрывное устройство. Иными словами, если бы Пауэрс не укололся «иглой», его добила бы катапульта. Нельзя, чтобы американские летчикишпионы сдавались в плен. – Прим. авт.

**Официальное сообщение – сердечный приступ. За день до самоубийства Рашидов принимал в Ташкенте Рыжкова и Терешкову: в составе официальной делегации Секретарь ЦК КПСС и председатель Союза обществ дружбы с зарубежными странами летели (с короткой остановкой для дозаправки самолета) в Дели.

За обеденным столом в аэропорту Шараф Рашидович сидел абсолютно отрешенный, и Рыжков решил, он чем-то болен… – Прим. авт.

***За годы войны к моджахедам ушли (по другой версии – пропали без вести) 312 бойцов. Перебегали и те, кого контрразведка подозревала в контрабанде наркотиков, ковров и оружия.

Самый крупный скандал случился осенью 82-го. Старший лейтенант Игорь Долгов, сын Героя Социалистического Труда Долгова, конструктора парашютов, тайно переправлял из Кабула в Москву ковры и дубленки. Иногда (если случалась оказия) товар уходил в Группу Советских войск в Германии. Обычно в Дрезден. И ковры – по дешевке – расходились среди генералов. Контрразведка задержала тогда 147 человек. «Сеть» сдал начальник штаба 103-й воздушно-десантной дивизии полковник Макаров.

Куда бежать, если идут аресты?

К моджахедам, куда же еще?.. – Прим. авт.

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии