Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть двадцать третья)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть двадцать третья)

Глава сорок шестая

Часть первая   Часть пятая    Часть девятая         Часть тринадцатая

Часть вторая   Часть шестая   Часть десятая         Часть четырнадцатая

Часть третья   Часть седьмая  Часть одиннадцатая  Часть пятнадцатая

Часть четвертая Часть восьмая  Часть двенадцатая Часть шестнадцатая

 

Часть семнадцатая    Часть восемнадцатая  Часть девятнадцатая

Часть двадцатая        Часть двадцать первая   Часть двадцать вторая

 

В истории России XX века трижды (только трижды, слава богу) возникали ситуации, когда первые лица Российского государства находились в абсолютной прострации: император Николай Александрович перед отречением в 1917-м, Иосиф Сталин в июне 1941-го и Борис Ельцин в декабре 1991-го, после Беловежской встречи.

Президент России так часто проигрывал Президенту Советского Союза, что у Ельцина появился комплекс: он всегда преувеличивал опасность.

По ночам Ельцин спал все хуже и хуже. Впереди – седьмой съезд; депутаты, скорее всего, разгонят правительство. Вот у кого сейчас власть, господа: Верховный Совет! Мало кто понимает почему-то, что именно Верховный Совет, вотчина Хасбулатова, вчера – друга, сегодня – врага, назначает министров. И – отправляет их, министров, в отставку.

Не спалось, не спалось, не спалось: Президент России лежал на кровати, закинув руки за голову.

Ельцин очень любил свою спальню, кровать, но еще больше он любил «Кинг Коил», свой спальный матрас. Наина – просто умница, нашла ведь где-то: такие матрасы делаются на специальных пружинках. То, что нужно для его больной спины, здорово поврежденной в Барселоне. Маленький, как игрушка, частный самолет, на котором Ельцин, в тот год – кандидат в Президенты России, прилетел в Испанию «на смотрины», приземлился в Барселоне так жестко, что от удара о землю Ельцин потерял сознание.

Из самолета его вытащили на руках. Положили на носилки. Ельцин был так напуган, что лежал как мертвец. Хорошие «смотрины» – да? Вон он, будущий Президент! Видите? несут!..

Боли с тех пор не оставляли. Лечили его по-всякому, даже – в мараловых ваннах, ужасно вонючих. У Ельцина, видно, проснулась какая-то детская рана. Он ведь был задиристый мальчик. В драке ему однажды перебили нос, так шрам остался на всю жизнь.

Спина, видать, тоже была повреждена и взорвалась – от удара об землю – как вулкан.

Матрас спасал, конечно, он ведь был как перина, мягкая и глубокая.

Боль отступала, Ельцин засыпал, но ночью, если было во сне какое-то беспокойство и он вертелся как полоумный, боль возвращалась, и вот тогда уже – катастрофа.

Он ложился в двенадцать, а где-то в три, иногда – в четыре часа ночи просыпался.

И все! Если заснет под утро, так это хорошо!..

Так было и сегодня ночью. Ельцин проснулся, «прислушался» к спине (вроде не болит), а заснуть не смог: со всех сторон в голову лезли недодуманные за день мысли, он злился, прогонял их, но голова – уже включилась и… думала, думала, думала… работала, работала, работала…

Когда Ельцин не спал, он всегда включал настольную лампу, с ней ему веселее.

«Ночной фонарь!» – усмехнулся Ельцин. Давно, еще на Первом Съезде народных депутатов, режиссер Марк Захаров рассказал ему философскую притчу о ночном фонаре. Ельцину даже жутковато стало. А Захаров это еще так поактерски преподнес: вечер, темень непроглядная, и вдруг радостно, приветливо загорается фонарь. Все ночные твари летят к фонарю наперегонки: бабочки, жучки разные, мошкара; жужжат, друг на друга налетают, даже дерутся. Всем хочется погреться в его лучах, жаль только, ночь коротка…

А вот и солнце! Фонарь погас. Бабочки и жучки – исчезли, а фонарь стоит весь обосран…

Ельцин ворочался с боку на бок. Он ведь не стар; сейчас, в 92-м, ему всего 61; академик Владимир Уткин, создатель «Сатаны», самой страшной ракеты XX века, говорил Ельцину, что генеральный конструктор только к 60, не раньше, действительно становится генеральным конструктором. Когда он видит свое изделие всеохватно, ведь каждая ракета – это десятки тысяч узлов, деталей, агрегатов. Десятки тысяч!

Ельцину – всего 61, а ведь он уже – старик, просто старик…

По ночам он часто вспоминал Беловежскую Пущу. О том, как все это было; Беловежская Пуща не отпускала Ельцина. Преследовала его как кошмар. Там, где Гайдар, сейчас одни неудачи. И Вискули стоят как видения! Знал бы хоть ктонибудь, чего они стоили ему, эти Вискули… Разве Беловежская Пуща отличается чем-нибудь от Фороса?

Ельцин страшно боялся Горбачева. Он боялся ехать в эти леса и болота. Советский Союз был разрушен на болоте, это же Белоруссия. Там, в Вискулях, лес. А в километре от него – болото!

Что если Горбачев их всех арестует? В лесу-то, пожалуй, это не так уж трудно сделать. Слетит с неба десант. Ну и кто его, Ельцина, защитит? Горбачев – слабак, на это сейчас вся надежда, но ведь разница – еще раз! – между Форосом и Вискулями только в том, что Форос придумал Горбачев, а Беловежскую Пущу – Бурбулис.

То есть – он, Борис Ельцин, – вот ведь как!

…Ельцин очень хорошо, до малейших деталей, помнил все предбеловежские встречи в Архангельском. И рапорт Бурбулиса. Его план по быстрому, в 24 часа, развалу СССР.

А следом – угрозу отставки. (Впрочем, об отставке Бурбулис больше никогда не заикался.)

В тот день он взял бумаги Бурбулиса с собой на ночь. План-то неплохой, конечно, но ведь он, Ельцин, тоже слабак. Убить СССР! Гитлер не смог. Американцы – их «Дропшот» – не смогли. А Бурбулис? И он, Ельцин? Могут?

В принципе почему нет? Любая диктатура может быть демонтирована только изнутри – Хрущев «демонтировал» Сталина (и – предложил себя; он-то чем не диктатор?), Брежнев «демонтировал» Хрущева (тоже предложил себя: чем он хуже)… ну а Ельцин (там, на болоте) «демонтирует» Горбачева. С одной только поправкой. Ведь он, Ельцин, лучше, чем Горбачев. Тбилиси, Баку, Вильнюс, Рига могут спать спокойно. Он никогда не введет сюда танки, да их и нет уже, этих республик, ведь по факту все и так уже рассыпалось…

План Бурбулиса, эту тонкую – две странички – папку, Ельцин взял сюда, в Архангельское, чтобы еще раз, уже утром, конечно, на свежую голову, все обдумать и взвесить, но ему опять не спалось (да и как тут уснешь, если Бурбулис отставкой грозит?), и вдруг… вдруг Ельцин – похолодел.

А что если Михаил Сергеевич, будь он проклят, уже получил (украли!) записку Бурбулиса?

И – в газеты ее! Полюбуйтесь, люди добрые, к чему готовится сейчас высокое российское руководство!

Тогда, в 91-м, шпионов Бакатина в российских структурах было хоть пруд пруди. В секретариате Козырева (аппарат МИД России – всего сорок человек, а вот поди ж ты!) тут же поймали какого-то чиновника, который ксерокопировал (для КГБ? для Горбачева?) все входящие в МИД документы.

Закинув руки за голову, Ельцин все так же, не шелохнувшись (боялся за спину), лежал на кровати – и вспоминал, вспоминал, вспоминал…

Политика – это такая вещь, где выход есть из любой ситуации. Что такое политика? Говорильня. А сказать, – люди, учитесь у Жириновского! – можно что угодно и все наоборот, был бы язык!

Записка Бурбулиса? В газетах? Ну и что?.. Бурбулис тут же сделает заявление, что «его» записка на имя Ельцина – это провокация Горбачева. Или – Бакатина. Какая разница?

Поверят? Ельцину верят. Каждому слову!

Это, мол, грубый политический подлог, рассчитанный на простачков. Или – на новый Форос. От Михаила Сергеевича сейчас можно ждать что угодно!

Победив на выборах Президента России, Ельцин и его ближний круг не сомневались, что смена власти в СССР (Президент России Ельцин вместо Президента СССР Горбачева) произойдет не раньше осени 1992-го. Скорее всего – весной 1993-го: Ельцину надо окрепнуть, собрать свою власть в единый кулак, самое главное – заняться наконец экономикой, ибо от экономики регионов, от их проблем Ельцин, с головой ушедший в политическую борьбу с Горбачевым и Президентским советом, заметно поотстал. А Бурбулис – торопит. Превентивный удар! Горбачев не станет сидеть сложа руки. Его встреча с Шапошниковым – это начало. Какой-то новый план. Такой же кровавый, как Форос, ведь в Москве тогда, в те дни, гибли люди.

Кровавый генсек! Николая II звали когда-то «кровавым». Но уж кто «кровавые» – это наши генсеки, все как один, разве что Черненко никого не убил (просто не успел). Как хорошо, что он, Ельцин, никогда не будет генсеком! – 20 ноября 1991 года: Ельцин – на даче, бумаги Бурбулиса – у него в кабинете, на столе. Сам Бурбулис уже спит, наверное. Или он тоже не может заснуть?

Его дача – напротив Ельцина, окно в окно. Ельцин отодвинул штору: нет, свет не горит, только дежурный фонарь у входа. А на дворе – собачий холод; снега совсем нет, в Москве, докладывал Коржаков, страшные перебои со светом. В институтах (в Бауманке, например) лекции идут по 25 минут. 6–7 градусов тепла, – как тут высидишь? Свет отключают по 6 раз в день, экономия – 4,5 часа в сутки!..

Хорошо хоть здесь, в Архангельском, тепло. Или гденибудь в обед свет тоже отключают?

Очень болит спина. Даже не болит, просто ноет: тягучая, тупая боль. Ходуном ходят кости, то ломит, то крутит, даже матрас не спасает, он что есть, что нет…

Ельцин встал и накинул на плечи банный халат. Открыл потайной бар, «затерянный» среди книжных полок, и вытащил початую бутылку коньяка. Потом снял трубку телефона:

– Александр Васильевич, извините, ка-нешно… за беспокойство. Найдите мне… – Ельцин запнулся, – …найдите мне Полторанина, понимашь. Пусть быстро сюда поднимется.

Коржаков спал внизу, на первом этаже дачи. Когда звонил шеф, он взлетал как ванька-встанька:

– Что-то случилось, Борис Николаевич?

– Случилось то, что я хочу видеть Полторанина… – обрезал Ельцин и кинул трубку.

Феномен Коржакова заключался в том, что по ночам он был для Ельцина как лекарство.

…Ночь стояла стеной, с неба до земли. Сильно морозило. Ветер выл, будто зверь, рамы на даче старые, шатаются. Ельцин плохо помянул Коржакова (застрочил – про себя – матерной скороговоркой): Коржаков мог бы и заменить. Ждать, что ли, когда упадут?!

Бывший главный редактор «Московской правды», а ныне, с Ельциным, вице-премьер правительства России Михаил Никифорович Полторанин жил здесь же, в Архангельском.

Самые идиотские решения приходили к Ельцину именно ночью. Он словно терялся в темноте. Может быть, те, у кого бессонница, по ночам просто сходят с ума и не замечают этого?..

Ельцин налил себе половину фужера коньяка, выпил залпом, как водку, и еще раз пробежался по тексту Бурбулиса.

– Совершенно очевидно, – читал он, – что, столкнувшись с фактом создания нового Союза, Президент СССР будет вынужден…

Арестовать! вот что он будет… вынужден…

Ельцин полностью доверял Полторанину. Кроме Наины Иосифовны и девочек Полторанин был единственным человеком, кто приезжал к нему, к Ельцину, в больницу после октябрьского пленума, его отставки.

А ведь все испугались, все. Как один! Даже Бурбулис!

Еще он любил Полторанина за ум. Хитрый, крестьянский, практичный…

– Борис Николаевич, это я!..

Полторанин дышал здоровьем. Дикий рапсод из казахских степей, кровь с молоком; когда у тебя столько здоровья, даже водка не страшна, хотя выпить Полторанин – очень любил. Была у него, впрочем, еще одна особенность: он никогда не напивался.

Странная черта для коренного русского человека. У других-то русских, у большинства, корни от дедов и прадедов подгнили, от их пьянства; такого здоровья, как раньше, 100–150 лет назад, у русских уже нет. А значит, и силы; растерялась силушка на таких-то пространствах!

Ельцин улыбнулся. Потом опять залез в бар и достал оттуда чистый фужер: это гостю.

– От кровати оторвал, Михаил Никифорович?

Ельцин пальцем показал ему место рядом с собой, у журнального столика.

– Вы уж… извините меня…

– Ничего-ничего, – махнул рукой Полторанин. – Она подождет, – ага!

Ельцин тяжело поднял голову.

– Кто? – не понял он.

– Кровать!

Президент России был для шуток слишком тяжел. Готовясь к юбилею Никулина, он очень хотел порадовать его новым анекдотом. Для этого в кабинет Ельцина был приглашен Пал Палыч Бородин. Известный анекдотчик! Говорят, у него даже тетрадка есть, куда он записывает все новые байки и анекдоты. Причем дотошно записывает, не на скорую руку, а слово в слово. Чтоб интонацию сохранить. В анекдоте так важен порядок слов!

С помощью Пал Палыча выбрали смешной анекдот. Про цирк. Ельцин выучил его наизусть, как стихотворение. Даже ударения репетировал! Но на банкете, у микрофона, разволновался и сбился. Пытался вспомнить, чему учил его Пал Палыч, – и снова сбился.

Анекдот получилось рассказать только с пятого раза.

Все смеялись, но не над анекдотом, а над Ельциным!

Не для шуток человек, – что здесь сделаешь?..

Ельцин помедлил. Потом протянул Полторанину записку Бурбулиса.

– Зна-ачит… вот, Михаил Никифорович. Ха-чу, чтоб вы, понимашь, прочли.

– Анонимка… какая-нибудь? – Полторанин полез за очками.

– Анонимка, – согласился Ельцин. – Но серьезная.

Полторанин пришел в добротном, хотя и помятом костюме, в белой рубашке и при галстуке.

– Вот, пся их в корень… очки, кажись… дома забыл.

Он растерянно шарил по карманам.

– Забыли, Михаил Никифорович?

– Да я сбегаю, все ж рядом.

Ельцин протянул Полторанину фужер, наполовину наполненный коньяком.

И – налил себе.

– Не беспокойтесь. Коржаков сходит. Я пока вслух прочту, мне не трудно.

Полторанин чокнулся с Президентом, быстро выпил коньяк, снял трубку телефона, нашел Коржакова. И уселся напротив Ельцина. Там, где он показал, – у журнального столика.

Полторанин говорил Ельцину только то, что он думал; Ельцин его за это очень ценил. Они тянулись друг к другу. Оба – деревенские, у обоих – голодное детство. Особенно у Полторанина: отец не вернулся с войны, а у мамы их четверо, мал мала меньше. Она работала на плотине, случалось – по пояс в воде и ужасно болела – почки.

Ельцин подумал, опять разлил «по коньячку» и надел очки.

«Надо набраться мужества, – читал он, – и признать очевидное. Исторически Михаил Горбачев полностью себя исчерпал, но избавиться от Горбачева можно только в том случае, если в СССР будет ликвидирован пост Президента СССР. Либо – другой вариант: сам СССР, как геополитическая реальность, перестает существовать как субъект международного права…»

Ельцин начал тихо, с трудом, но тут же увлекся, и голос его зазвучал.

Так зазвучал, что Наина Иосифовна, наверное, слышала сейчас каждое слово Президента Российской Федерации.

Где-то там, высоко, играли звезды, равнодушные ко всему, что происходит здесь, на земле. Окна у Ельцина были плотно зашторены. Cтарый синий велюр тяжело опускался на пол, будто это и не велюр вовсе, а занавес в театре. И никто из людей, из двухсот пятидесяти миллионов человек, населяющих Советский Союз, не знал, что именно сейчас, в эти минуты, решается их судьба.

Большой фужер с коньяком стоял на самом краешке письменного стола. Голос Ельцина становился все громче и тяжелее, а в воздухе все чаще и чаще мелькал сейчас его указательный палец.

«Советское государство, – декламировал Ельцин, – не выдержит конкуренции с более эффективными либеральными системами и обязательно рухнет. Определяющая причина слома СССР – не внешняя, а внутренняя; уже в начале 80-х было очевидно, что советская система навсегда остановилась в развитии и катастрофически быстро стареет…»

Полторанин тут же все понял и от удовольствия даже зажмурился. Летом 91-го во время пикника на Пироговском водохранилище он спас Ельцина от неминуемой смерти.

Именно так, от смерти: Ельцин по пьяни чуть было не утонул.

…Дикий, заброшенный берег. Не турбаза и не санаторий. Обычный берег – кусты да березы. На берегу разбивались палатки, тут же, в сторонке, туалеты (их ставили, с небольшой ямкой, прямо на траву). Вместо стола и стульев – пеньки, привезенные из Москвы, для женщин – складные стулья.

Ельцину (царь все-таки!) ставили широкое кресло.

С подушками!

Наина Иосифовна, Хасбулатов, Руцкой, Бурбулис, Полторанин с женой, Надеждой Михайловной, Скоков, Попцов…

– М-может… еще и Горбачева позовем? – злился Коржаков. – Пусть поглазеет на демократию!

Когда Ельцин – гулял, он гулял широко, по-обкомовски.

Как привык.

Между Свердловском и Тюменью, недалеко от села Деидово, на границе двух областей была заимка: раз в месяц Ельцин встречался здесь с Богомяковым, своим соседом, руководителем Тюменского обкома. Иногда на заимку приглашали Виктора Черномырдина. Он руководил «Тюменгазпромом», но главное его достоинство – он шикарно играл на гармошке. Хорошо исполнял частушки, особенно матерные. Ельцин мат не переносил (даже в частушках), а Богомяков – наоборот. Частушки Черномырдина были обычно «на бис», после второго стакана; он очень хорошо всех веселил. Гармошка у Черномырдина – с колокольчиками, настоящая, из Оренбурга. Обычно он приезжал в Деидово с банкой соленых огурцов. Это – рецепт от великого Максима Михайлова, любимца Сталина: чтобы голос был ярче, – говорил он Черномырдину, – надо за десять минут до концерта съесть два соленых огурца.

Старинное средство!

В Свердловске на ликеро-водочном заводе был особый цех, где специально для Ельцина (и его гостей) водку очищали двенадцать раз: абсолютный рекорд в борьбе с сивухой. Выпив, Ельцин делался очень драчлив.

– Ну… и кта-а тут… на меня?..

Желающих было немного. Однажды его сдуру поборол Емельян Павлович, его собственный водитель.

Емельян Павлович безжалостно опрокинул Ельцина на лопатки.

– Вы уволены, – сплюнул Борис Николаевич, потирая ушибленное плечо.

За Емельяна Павловича вступился Богомяков, но Емельян Павлович в сердцах обозвал Ельцина «дебилом» – и ушел. Пешком, через лес. До ближайшей электрички.

Психанул, одним словом.

Из Свердловска вызвали дежурную машину…*

Без пикников с соратниками Ельцин уже не мог: «привычка свыше нам дана, замена счастию она!» С четверга, ближе к концу недели, признавался Наине – ждет не дождется, когда они (всей компанией, понимашь!) отправятся на Клязьму.

Там ведь и выпить не грех, там все пьют. Черномырдин, кстати, тоже будет – с гармошкой. Ельцин не пел, но так… подпевал. Нет, впрочем, такой песни, которую он знал бы от начала до конца. Самое главное: здесь, на Клязьме, Ельцин и Полторанин всегда катались на лодках. Борис Николаевич – всегда на веслах. Офицеры охраны деликатно держались поодаль от Президента России, метрах в тридцати: кто на лодке, кто на катере.

А тут вдруг на Ельцина накатило. Под подол ему ветер попал? Ельцин подналег на весла – и резко рванул в камыши (на Клязьме их море), в самую чащу.

– Спрячемся от них, Михал Никифорыч… – бормотал он. – Пусть, понимашь, ис-щут…

Ельцин и Полторанин спрятались за огромной корягой.

– Борис Николаич… – раздались тревожные крики. – А-у! А-e-e-у!..

Борис Николаевич, Михал Никифорыч… Где-е-е вы-ы?..

Исчез Президент.

Был и нет.

Как ветром сдуло!

Вот правда: исчез. Вместе с лодкой и Полтораниным.

А они тихо сидят за корягой, водочку из фляжки, припасенной Полтораниным, попивают, пирожками закусывают. И уж довольны-то как… всех обманули!

Мимо пролетела одна лодка с охраной, потом другая… Взревел катер.

Неслось уже со всех сторон:

– Бо-о-рис Николаич… Борис Николаич!.. – неслось со всех сторон. – Вы где-е-е?!

В воздухе появился вертолет. Через минуту – еще один.

Наина Иосифовна носилась по берегу, как сумасшедшая, зато Ельцин – сиял от счастья. Мимо промчался еще один катер. На нем гордо стоял Коржаков с пистолетом наголо.

Александр Васильевич хорошо знал своего шефа: спрятался, сволочь, где-нибудь за камнем, глушит водку «в одну харю» и развлекается, поди, как ребенок – он всех обманул!

Коряга – огромная, а камыши – такие густые; Ельцин встал – прямо в лодке – во весь свой богатырский рост, его внезапно призвала к себе малая нужда.

Одной рукой он схватился за свой собственный шланг, другой – за камыши.

И – не удержал равновесие, тут же ушел под воду.

Удар был такой тяжелый, что с Ельцина слетели плавки.

Кружась, как осенний лист на ветру, они плавно всплывали на поверхность…

Президент Российской Федерации лежал на дне и пускал пузыри.

«На помощь!» – заорал Полторанин, бросившись в воду.

Плавал он хорошо, с детства. А вот нырять – не умел. Хорошо, что в камышах было совсем не глубоко и не было камней, хотя Борис Николаевич здорово ударился о дно.

Полторанин нырнул, схватил Ельцина за волосы и вытащил его на поверхность.

В этот момент подоспела охрана…

Если честно, Полторанин уже не раз пожалел, что здесь, в Архангельском, он живет напротив Ельцина. Развлекай его по ночам! Ельцин бесил его все больше и больше. Поручив Полторанину рассекретить архивы КГБ СССР и ЦК КПСС, Ельцин поставил невыполнимую задачу: а) «нарыть, понимашь», что-нибудь «на КПСС» перед будущим «судом истории» (Бурбулис предложил Ельцину устроить «всенародный суд над Компартией», где такой опытный человек, как Андрей Макаров, бывший адвокат Чурбанова, был бы «главным обвинителем») и б) найти «досье» самого Ельцина: «кто там, понимашь, на меня писал…»

Полторанин опешил. Секретарь ЦК КПСС и Первый секретарь Московского горкома КПСС Борис Николаевич Ельцин всю жизнь (почти всю жизнь) на партийной работе. Девять лет, как известно, он возглавлял Свердловский обком. Что значит «нарыть»? Какой, к черту, «суд истории»? Бурбулис с ума сошел? Член партии с 1971 года?!

Полторанин покрылся красными пятнами:

– На себя «роем», Борис Николаевич? На свою семью? На детей?! Все ж с пайков не слезали!

– Ну надо, понимашь… – уговаривал Ельцин. – Вы уж там… переломите себя, Михаил Никифорович!

«Ельцин у нас – как водитель «Оки», – ругался Полторанин среди своих. – Тело в «Оку» помещается, а вот самооценка – уже нет…»

Бурбулис – какой страшный человек! Его лицо – без выражения, без жизни, без хоть какой-нибудь мимической гаммы – какая-то бесконечная протоплазма, лицо как маска… а там, под маской-то, есть человек?

«…Основываясь на исторической общности народов, – читал Ельцин записку Бурбулиса, – и сложившихся между ними связях, намереваясь развивать свои отношения на основе взаимного признания и уважения государственного суверенитета, неотъемлемого права на самоопределение, принципов равноправия и невмешательства во внутренние дела, отказ от применения силы, экономических или любых других методов давления, других общепризнанных принципов и норм международного права, мы предлагаем создать новую историческую общность: Союз Независимых Государств, сокращенно – СНГ…»

Полторанин задумался:

– СНГ? Почему, Борис Николаевич, если мы что-то создаем, сразу возникает буква «г»?..

– Не нравится? Какие есть замечания, п-понимашь?!

Ночь плотно окутала дачу. В небе то там, то здесь мерцали звезды, равнодушные ко всему, что происходит у нас на земле…

– Нет, идея… отличная, да? – Полторанин встал, перевернул, для удобства, свой стул спинкой вперед и уселся прямо перед Ельциным. – И Гена… Гена ведь сочинил, да?.. Гена добротно сочинил, хорошо…

Ельцин отложил папку и опять разлил коньяк по фужерам.

– Ваше здоровье! – предложил он.

– Михал Сергеич-то что… – шмыгал носом Полторанин, – Михал Сергеич сам себя в гроб загнал. А теперь зашевелился, тесно ему в гробу, елки-палки!

Полторанин уже знал – причем в малейших деталях – о беседе Горбачева и его генералов.

– Только из СНГ, Борис Николаевич, я думаю, тоже мало что выйдет, – ага! Кто-нибудь взбрыкнет… Гамсахурдиа, например. Иначе его местные товарищи – не поймут. Они ж там на хапок задрочены и с детства все знают друг друга. Как тут уступишь?

Фужер прочно скрывался в кулаке Ельцина, из-за пальцев вылезал лишь маленький кусочек стекла.

– А надо как? – продолжал Полторанин. – Надо иначе. Надо – братский Славянский Союз: мы, хохлы и белорусы. Братья мы или кто? Плюс – Назарбаев. Пусть вступает. Русских в Казахстане – море. Да и хохлов! И Назарбаев будет для всех как приманка, – ага! К нам, славянам, дорога открыта! И тут, Борис Николаевич, получается все… очень даже интересно. Выходит, не мы виноваты, что кого-то в свой Союз не позвали, – ага! А это они, тот же Гамсахурдия, плохой мальчик с окраины, виноваты, что к нам не идут…

Среди старшин Ельцина только два человека, наверное, Юрий Лужков и Михаил Полторанин, органично смотрелись бы в любом времени, в любой эпохе – хоть бы и в допетровской. В них – неисчезающая Россия. Они – антиподы, Лужков и Полторанин, между ними – постоянные стычки (Лужков выкинул на улицу всех сотрудников издательства «Музыка» и забрал – с ОМОНом – их особняк под «нужды города», а Полторанин – тоже с ОМОНом, и каким! СОБРом! – вернул «музыкантам» их дом; Лужков пожаловался Ельцину, но Ельцин (причем – очень зло) поддержал Полторанина), но оба они, и Полторанин, и Лужков, коренники: вылезает вдруг из земли гриб-боровик, а ведь грибов таких во всей Европе не сыщешь, он – русский, он во все века русский, другого такого – поди поищи!

У таких людей, как Полторанин, внутренний стержень всегда защищен от внешних помех. Земля – это фундамент их жизни, а она, земля, одна и та же из века в век, земля – не меняется!

Это на земле все меняется. А земля как была, так и стоит. Народ, его кровь и пот, всегда смешивается с землей; если на спине – все мясо содрано (так учат только в России), да: это школа – на все времена.

Люди, прошедшие эту школу, тоже на все времена – в любой команде сгодятся, в любую эпоху…

Ельцин был какой-то одеревеневший. Не пьяный – просто подвыпивший. Была у него такая особенность: он уходил – вдруг – в себя и переставал понимать, что ему говорят.

«Живой труп, – испугался Полторанин. – Даже зрачки у него стеклянные…»

– А чтоб были новые краски, Борис Николаевич, – наседал Полторанин, – чтоб СНГ даже не думал реставрировать СССР; в Славянский Союз, я думаю, можно и другие страны пригласить. Например, Болгарию.

– Кого… еще? – очнулся Ельцин.

– Так Болгарию, Борис Николаевич! Тоже славяне. На правах конфедерации, как Бенилюкс: три страны, а ведь как одна…

– Вы считаете?

– Убежден! – заверил его Полторанин.

– Можно и Кубу.

– Но они-то – какие братья?

– Так что эта Куба где-то там, на Карибах, болтается? Как не пришей кобыле хвост? Кастро нам до хрена должен. Не отдает? Так и не надо! Мы у него в счет долга весь остров заберем… – плохо, что ли?

Полторанин лихорадочно подбирал новые аргументы.

– Вон Франция! При них – Гваделупа. Заморская территория Франции. А у нас, всем назло, будет Куба! Ведь Кастро в социализм по ошибке попал. Так мы эту ошибку быстро исправим…

– Шта-а? – Ельцин поднял глаза. – Как… попал?..

Полторанин оживился и пододвинул свой стул поближе к Ельцину.

– На Кубе, Борис Николаевич, хороший кагэбэшник был: Алексеев. Он знал, что Кастро мечтает о встрече с Кеннеди, рвется к нему, как беременная невеста к своему жениху. Сильный парень, между прочим, этот Кастро. Как победил – сразу завязал с наркотой. Другой бандит, Че Гевара, не смог. Так его шприцы, – шмыгал носом Полторанин, – в каждом музее у них под стеклом. А Фидель – да? – завязал без всякой посторонней помощи.

Зато им с Кеннеди не повезло, он же упертый был, весь в папочку, в посла! Кастро тут же берет под контроль весь игорный бизнес в Гаване. Он же не думал выгонять из Гаваны американцев! Куда тогда все эти казино девать? Кто в них играть-то будет? Американцы сами ушли. От страха, – ага!

Забрал, значит, Кастро, игорный бизнес и комиссаров поставил. Дурак был бы, если б не забрал. На хрена она тогда нужна, эта революция? Он там что? О народе, что ль, думал? Повстанцы – это ж простые парни из джунглей. Пираты! И вся их революция – это борьба за казино. За контроль над притонами, – там же тысячи б…дей!

Ельцин обмер:

– Прям… тысячи?

– Десятки тысяч, – заверил его Полторанин. – Рядом с Кеннеди – Харт, его будущий убийца, Бакарди… он там ром контролировал, плантации…

– Они… шта? Кеннеди за Кубу убили?

– А за что еще-то? Там же, вокруг Кеннеди, еще пятьдесят трупов было. В те дни.

– Обеш-щал и не вернул?

– Конечно! Плюс – Хрущев. Они ведь неплохо закорешились на Карибском кризисе, Хрущев и Кеннеди. Оба – довольны. Спасли человечество друг от друга. В архивах это есть, в «Особой папке»: сепарат Хрущева и Кеннеди. Мы хотели, чтоб Америка покупала у нас нефть и космические технологии. Почему Армстронг, приехав в СССР, отправился в Новосибирск, на родину Кондратюка? Набрал стаканчик земли у его дома? Для музея в Хьюстоне?

– Как, говорите, фамилия?

– Кондратюк, Борис Николаевич, – подсказал Полторанин. – Так называемая «трасса Кондратюка» – ага! Циолковского знают все. Кондратюка никто не знает, хотя он чер-те когда, еще в 20-х, в одиночку рассчитал оптимальную траекторию полета к Луне. Ландау, Борис Николаевич, в одиночку рассчитал атомную бомбу, а Кондратюк – полет на Луну, включая топливо.

Ельцин вздохнул, потянулся за фужером.

– Сколько ж я всего не знаю, Михаил Никифорович! – пожаловался он.

– Так и я не знал, – подыграл Полторанин.

Они чокнулись и выпили.

– Увековечить надо. Кондратюк?

– Кондратюк, Борис Николаевич.

– Надо увековечить, – строго сказал Ельцин.

– Хрущев продал США «трассу Кондратюка». А Алексеев… там, на Кубе… на пальцах объясняет этому дураку Фиделю. Сахар, его ж надо продать. Иначе весь сахар на Кубе останется. И Куба будет питаться только сахаром. Американцы уже перекрыли ему весь натовский лагерь. А СССР, если он к нам не перебежит, закроет для Кубы свой лагерь – социалистический. Что тогда будет с Кубой?

– Сильный аргумент, па-нимашь, – заметил Ельцин.

– Тут-то Кастро и призадумался! – кивнул Полторанин. – Сидят они на Варадеро, у океана, пьют ром. И – трут, значит: куда Кастро идти? В социализм? Или – в сторону?

Ельцин засмеялся.

– Сильный аргумент, – повторил он, снова разливая коньяк.

– Вся беда, Борис Николаевич, – оживился Полторанин, – была в том, что Кастро путал Ленина с Марксом, а Маркса с Маркесом, потому что он мало читал. А ведь это решение – мировой важности! Кастро не так глубок, как умен. Быстро учится, прям как наш Гена Бурбулис.

– И Кастро стал коммунистом?

– Только Куба, Борис Николаевич, это в перспективе, конечно. А сейчас на троих: Россия, Украина и Белоруссия. В России любят, когда на троих!

Они опять чокнулись и опять выпили.

Ельцин вдруг встал, подошел к зеркалу и пальцем оттопырил правый глаз.

– Вот, Михал Никифорович… – вздохнул он. – Говорят, Ельцин пьет… А я по-о-сле катастрофы в Испании, понимаешь, са-о-вершенно не сплю… Спина так болит… трещит по швам. М-мучаюсь-мучаюсь, встаю. Выпиваю стакан коньяка. Только так и засыпаю…

Полторанин все время шмыгал носом:

– Спина со временем пройдет.

– Вы… шта-а? – заинтересовался Ельцин. – Спрашивали?

– А как же! У меня жена – врач.

– И шта она говорит? Он понятия не имел, что жена Полторанина – инфекционист.

– Все говорят, что пройдет, – заверил его Полторанин. – Она ж там со всеми… советуется.

Ельцин встал и подошел к окну. Светает? Он уже привык к тому, что ночь – самое тяжелое время суток. Ночью время как бы остановилось, поэтому ночь исчезает всегда очень медленно…

– Значит, – помедлил Ельцин, глядя в окно, – конфедерация славян. Я вас правильно понял?

– Так, – подтвердил Полторанин, – так. И это отлично будет, – ага!

Ельцин вдруг резко повернулся к Полторанину:

– А если он нас всех… арестует, понимашь? И – в тюрьму?

– Кто, Борис Николаевич?

– Горбачев.

– В какую тюрьму? – опешил Полторанин. – За что?..

– За это самое, Михаил Никифорович… – жестко сказал Ельцин. – Ему Кремлевского полка будет достаточно. Тысяча человек!

Ельцин вернулся на свое место, и фужер аккуратно соскользнул из его руки обратно на стол. Только коньяк – даже не пролился, ни капли…

– Хотел бы я увидеть того прокурора… – ага, – хмыкнул Полторанин, – который подпишет ордер на арест Президента России. Какой, к черту, прокурор, если каждая республика по Конституции может выйти из СССР когда захочет?..

– Республика! – Ельцин поднял указательный палец. – Правильно говорите: республика! Через референдум. А тут – один Ельцин решил. С Полтораниным…

– Так Президент и должен за всех решать! – развел руками Полторанин. Хитрость Полторанина и его опыт подсказывали (да он и так видел), что у Ельцина все еще нет окончательного решения. Так просто они не даются. Сломать СССР! Это ж какую силу надо иметь? Сломать СССР Ельцину не под силу: страшно!

Полторанин даже пожалел, что он сейчас склоняет Ельцина к разрушению. Поторопился! – ему сразу, с первых же минут, показалось, что Ельцин просто вводит его сейчас в курс дела, знакомит, так сказать, с уже принятым решением, ибо завтра (скорее всего – уже завтра) случится что-то неординарное. Готовит его, одним словом.

Черта с два! Он, оказывается, действительно ищет совет и ничего еще не решил.

Отыграть назад?

Или поздно?!

Полторанин решил идти до конца.

– Через день после подписания, Борис Николаевич, в Москве соберется Верховный Совет. И мы Генин план узаконим. Простым голосованием! Никто ничего не успеет понять!

Ельцин недоверчиво смотрел на Михаила Никифоровича:

– Да?

– Уверен.

– А я – нет, – тяжело сказал он.

*Скоро Ельцин забудет о Богомякове. В 1990-м он мог бы спасти его от жестокой травли. Мог бы, конечно, мог, – но Ельцин даже пальцем не пошевелил: Богомяков – коммунист, кавалер ордена Ленина и (предмет особой зависти Ельцина) кавалер Ленинской премии. – Прим. ред.

Глава сорок седьмая

После Фороса независимость Литвы, Латвии и Эстонии от Советского Союза, так и не ставшего для Прибалтики родным, то есть распад СССР (а значит, и скорый конец Горбачева как президента страны) принял… как факт… весь цивилизованный мир.

Хроника широко (очень широко) объявленной смерти, о которой известно заранее! Литва, Латвия и Эстония – ушли. Сделали Советскому Союзу ручкой. Им бы в кулак объединиться, в единую страну, если угодно, ведь сейчас вся Европа – этот процесс уже начался – объединяется и снимает границы. Но про объединение даже речи нет. У каждой республики – свой «Народный фронт». У каждого «Народного фронта» – свои вожди. Каждый из вождей желает иметь не только высокий статус, но и свой самолет, бронированный вагон, еще лучше – красивую яхту под парусом…

Как закончил блестящую (какой взлет!) политическую карьеру скромнейший лидер Эстонии Арнольд Рюйтель? Его юные внучки Хелена и Мария раз в неделю устраивали (прямо на крыше президентского дворца) многолюдные свингер-оргии. Кидались в прохожих бумажными самолетиками из стодолларовых купюр, нюхали, разгораясь безумством, кокаин и мочились им прямо на головы…

Поначалу Рюйтель защищал своих внучек. Потом не выдержал, подал в отставку. Две идиотки, – а какая карьера была!..

Если бы Карельская ССР дожила бы до 1991 года, то она была бы сейчас «суверенным государством», – так? Можно представить, какой бы она была, их «суверенность»?

Как развернулись бы в Карелии американцы, ведь кроме великолепного леса здесь, в древних обонежских и ижорских землях, спрятаны никель, уран, золото, ванадий, хром, титан, медь, олово…

23 августа 1990 года Карен Брутенц, заместитель заведующего Международным отделом ЦК КПСС, информировал Горбачева:

«Посольство СССР в США сообщает о намерении Конгресса США принять решение о выделении 10 млн долларов в качестве т.н. гуманитарной помощи Литве. Указанная акция имеет целью оказать поддержку сепаратистскому движению в этой республике, а также стимулировать аналогичные процессы в других районах СССР.

С учетом этого было бы целесообразно в контактах посольства СССР в Вашингтоне с представителями американского Конгресса и администрации США подчеркивать сомнительность затеи сенатора Мойнихэна, ставшего инициатором по включению данного вопроса в повестку дня американского Сената. Также имело бы смысл поддержать существующие в американских общественных кругах представления о том, что выделение такой «помощи» может быть воспринято в СССР как вмешательство в его внутренние дела и стать дополнительным моментом, осложняющим переговоры между Москвой и Вильнюсом.

Если все же соответствующее решение Конгресса состоится, должна быть дана принципиальная оценка этой акции как попытки вмешательства во внутренние дела Советского Союза…

Как слабенько! Все разучились работать.

Горбачев разучил?

Еще в 1989-м на Мальте Горбачев дал слово Бушу, что советское правительство не будет мешать литовскому «Саюдису».

Цель «Саюдиса» – отделение Литвы от СССР.

Взметнувшись в небо, орлы сразу видят полудохлых сусликов. Какая легкая добыча! Суслики идут на завтрак. А все, что крупнее, это уже на ужин…

Суслики… – диетическое мясо, однако!

Понимая, что «великая дружба» Горбачева, он же – Горби, и США, зависит исключительно от решения «прибалтийской проблемы», Горбачев «торжественно клянется», что СССР «отпустит Литву». Но за свою независимость Литва должна заплатить (с помощью Америки, разумеется) 21 миллиард рублей. Кроме того, за СССР останется Клайпеда. Выход к морю!

11 марта 1990-го Верховный совет Литовской ССР провозгласил независимость Литвы. Герб Литовской ССР, закрепленный на задней стене зала заседаний, медленно, у всех на глазах, закрывался кружевным занавесом.

Гробовая тишина. А когда герб «исчез», раздались радостные вопли. Шок – прошел, депутаты – опомнились. Переобувались на ходу! Они дружно содрали герб Литовской ССР со стены – и выкинули его на мостовую. Потом дружно, наперегонки вылетели на улицу. Перевернули герб «мордой вверх» и устроили на нем «танцепляску»: они топтали герб и танцевали на нем кто как умел – кто «сокиай», кто «сутартинес», кто «лезгинку»…

Александр Николаевич Яковлев тут же поддержал деятельность «Саюдиса».

Сначала в Литве, потом в Латвии появились памятники нацистам. И – скульптура Гитлера, «освободителя Прибалтики». Маршал Язов приказал их взорвать, но его тут же поправил Горбачев: «Нам нужна новая федерация с разной степенью свободы. Я выступаю за формулу: «Союз Суверенных Социалистических Государств».

Был СССР, будет СССГ!

Опять «Г»!..

4 декабря 1991-го начальник Управления по надзору за исполнением законов Генеральной прокуратуры СССР Виктор Илюхин возбудил против Президента СССР Михаила Горбачева уголовное дело.

Статья – тяжелая. Измена Родине.

Коль скоро, утверждал Илюхин, Президент СССР подписал постановление Госсовета СССР о признании независимости Литвы, Латвии и Эстонии, он – тем самым – грубо нарушил Закон Советского Союза «О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из состава СССР». В этом законе ясно сказано: решение о выходе республики (любой республики) из СССР может быть принято только жителями этой республики.

На всенародном референдуме.

– Где он, этот референдум? – спрашивал Илюхин. – Он был? В Эстонии, Латвии, Литве?..

Генеральный прокурор СССР Трубин закрыл уголовное дело и выгнал Илюхина из прокуратуры.

«С позором», – как говорили тогда.

Его никто не поддержал.

Трубина? Нет, Илюхина!..

В своих интервью Горбачев говорил одно и то же: «я – не кровожаден», «я – не кровожаден»… И – убивал!

Налево и направо. Убеждая при этом (всех и себя самого), что убивает не он. Убивает его режим. Но режим – это же не только он!

…Зимой 89-го многотиражка Московского университета опубликовала заметку, в которой говорилось, что Михаил Сергеевич – еще с комсомольских лет – сотрудничал с КГБ СССР.

Комитет, доказывал автор, «подписал» Горбачева на стукачество сразу же после первого ордена – за урожай. Не понятно, как эта статья попалась на глаза Горбачеву. Кто подсунул?

Все, что случилось потом с Горбачевым, казалось невероятным: он раскраснелся, вспылил, что-то бормотал, сначала, размахивая руками, потом сорвался на крик…

Сменив Виктора Чебрикова на посту председателя КГБ СССР, Крючков дал понять Горбачеву, что его «сигналы» – остались. В чьих они руках – неизвестно…

Что было бы с Михаилом Сергеевичем, если бы «образцы» его работы оказались бы – вдруг – в руках журналистов? Прежде всего западных?

В Вильнюсе, у телебашни, бойцы «Альфы» не стреляли, а взрывали людей. Погибли тринадцать человек, на снегу – лужи крови и оторванные – динамитом – головы. Как и год назад в Баку, Язов и Крючков были объявлены в Литве государственными преступниками. Президиум Верховного совета Литвы потребовал от Горбачева, от СССР, их выдачи. Тогда, в тот год, не было – ни нашлось! – ни одного человека, кто намекнул бы ошалевшим от свободы прибалтам, что, повернувшись сейчас спиной к собственной стране, к СССР, они, их страны (да что страны! их семьи, их дети и внуки, родившиеся и еще не родившиеся) навсегда ложатся под НАТО и под Америку – самую наглую, самую беспардонную страну на всем белом свете…

Горбачева никто не понимал. Тэтчер в ужасе спрашивала у Рыжкова: «Господин Рыжков, я вчера вечером узнала, что российский парламент принял закон о суверенитете. Самое главное – о верховенстве их законов над федеральными. Как вы к этому относитесь?..»

Рыжков – он-то хорошо видел, что его отставка – не за горами – признавался:

– Можно согласиться с самим понятием «суверенитета», так как у России сейчас – меньше прав, чем у других республик СССР. У России в СССР даже своей столицы нет! Но никак нельзя оправдать его наполнение: верховенство республиканских законов над союзными. Это – начало разрушения СССР…

– Но это же делает… господин Горбачев, – удивлялась Тэтчер.

– Да, это делает Горбачев, – соглашался Председатель Совета Министров СССР.

Еще один импотент – Рыжков…

Сошлись звезды, сошлись!

…Леонид Ильич ни разу в жизни не был в Прибалтике. Боялся демонстраций-провокаций, берег себя. Особенно – с 72-го, после инфаркта, который произошел у него в поезде, в вагоне, на пути в Москву. Прекрасно понимая, что прибалтийские коммунисты – самые ненадежные коммунисты на свете, Брежнев и Косыгин тем не менее ежегодно вкладывали в Литву, Эстонию и тем более в Латвию миллиарды рублей.

Строили порты, верфи, заводы, университеты, медицинские центры… И разумеется, военные базы. С колоссальной инфраструктурой вокруг – не только военной (специального назначения), но и гражданской. А НАТО? США? Они тоже построят заводы? Университеты? Медицинские центры? Ясно же: американцы явятся «на готовое». Разместят в бывших советских казармах своих пехотинцев, ныне – «стражей революции». И потребуют контрибуцию, ведь «стражи» – это дорого, это очень дорого, Бог их аппетитом не обидел!

НАТО так развернется в Прибалтике, что миллионы граждан этих стран (миллионы!) бросятся на заработки сначала – в Европу, потом – в Россию, а потом – по всему миру. Эстонцы и латыши появятся даже в Новой Зеландии, на морских работах; многие из них будут искренне завидовать «русским эстонцам» – тем, кто (целые деревни) живет на Кавказе, например – в Красной Поляне.

«Независимая газета», Сергей Пархоменко, опубликовали – однажды – их письма друг другу. Целой полосой.

Страшное чтение.

Именно так: страшное…

И на всей планете… всей-всей!.. не только «от Москвы до самых до окраин», но и в Европе, в Америке, на умудренном вековыми философией, культурой Востоке, Ближнем и Дальнем, не нашлось ни одного человека, кто разрешил бы себе громко, как и подобает настоящему человеку, сказать: врагу не пожелаешь то, что сделали – сами с собой – прибалтийские страны.

Все молчало на всех языках. Сначала народ (спасибо коммунистам) был превращен в толпу полубесправных людей, а потом стал (спасибо демократам) стадом ягнят.

На глазах…

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии