Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть двадцать восьмая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть двадцать восьмая)

Глава пятдесят шестая

Часть первая   Часть пятая    Часть девятая         Часть тринадцатая

Часть вторая   Часть шестая   Часть десятая         Часть четырнадцатая

Часть третья   Часть седьмая  Часть одиннадцатая  Часть пятнадцатая

Часть четвертая Часть восьмая  Часть двенадцатая Часть шестнадцатая

 

Часть семнадцатая    Часть восемнадцатая  Часть девятнадцатая

Часть двадцатая        Часть двадцать первая   Часть двадцать вторая

Часть двадцать третья  Часть двадцать четвертая Часть двадцать пятая

Часть двадцать шестая  Часть двадцать седьмая

 

Фроська была уверена, что ее убили. Она ничком уткнулась в сугроб. Смерть – это так просто, оказывается, жизнь оборвалась, вот и все!

И вдруг Фроська открыла глаза:

– Что это? Я живу еще раз?..

К Фроське подбежал мужичонка, одетый по-бабьи. Бомж, мать твою за ногу, настоящий бомж! Фроська боялась бомжей: эти люди потеряли все человеческое. Да, – только бомжей сейчас не хватает. Для полного крысиного счастья!

– Ну ты… ешкин кот, фашистка! – кричал мужичонка какой-то женщине, стоявшей поодаль, у арки. – Убивать-то пошто? В войну у нас фашистюга был, так он с балкону в пленных пердячил. Убьет человека и обратно за стол сядет. Сожрет яичко – и опять на балкон. Пострелять!

На женщину было стыдно смотреть: совсем еще девочка, но на вид – гнилая капуста с грядки.

Одета с помойки, это ясно. Что отрыла, то и носит. Ватник – грубый, бесполый, как в тюрьмах, с дырками на рукавах. Зато (московский обычай!) ватник перевязан кушаком. Это для «крутизны», – фонарь хорошо освещал женщину и Фроська сразу ее разглядела. Да: совсем еще девочка, но – какая-то убитая, лицо как камень – ничему не удивляется!

Мужичонка склонился над Фроськой и дышал ей в лицо перегаром. От перегара потеплело; это ж как пар из котельной! От такого перегара и окосеть не грех, да и приятно: хоть кто-то согреет тебя перед смертью…

– Не, девка; ты – точно гестапо. Камнем в крыску кидаться – это по-ихнему, по-фашистски!

Девочка подошла совсем близко:

– А ты, бл.., откель что знашь, стесняюсь спросить?

Мужичонка тут же съежился, будто был задет за живое.

– Так я кину глядел! – объяснил он. – Немец в бараке был главнейший начальник. Оттого и дуплил по людям бездумно. Он же – фашист!

Фроська слышала все, что они говорили, эти люди.

– Ску-у-шно с тобой, – сплюнула девочка.

Плевок попал прямо на Фроську, поэтому она даже чутьчуть ожила. Но не от плевка, конечно, а от гнева: на Фроську никто никогда не плевал.

– Фашистка, говоришь? – Девочка презрительно смотрела на мужичонку.

– Иш-шо какая! – подтвердил он. – Ты пошто в нее каменюгой всадила?

– Так я – на ужин. На охоте я, понял? Зверя добываю.

Мужичок презрительно уставился на девчонку:

– Эт-то ты так жрать хошь?

– Не-а, уже не хочу… – вздохнула она. – Смирилась! Мне теперь поступок нужон. Или – пожрать, или поступок, камень – это отмщение.

– Че?

– То самое! Мстю я.

– Крысе?

– Кто подвернулся, тому и мстю, – понял?

– Эка тебя перекосило…

– Пострадай с мое и тебя перекосит. Ну пошли, што ль? Че на эту сволочь пялиться?

Мужичонка поднял голову.

– Так ты так и человека долбанешь?

– Уже могу, – вздохнула девочка.

– Осатанела?

– Хуже. Упала я.

– Когда поднимишси?

– Никогда.

– Да ладно! – возразил мужичонка.

– Точно тебе говорю. Я… такая… никому не нужна, – понял? Как тут поднимешься?!

Девочка говорила с вызовом, и Фроська почему-то подумала, что девочка, наверное, бьет этого мужичонку. Иначе что же он ее так боится? Вон, даже скрутился весь. Ушмыгнуть от девочки хочет!

Фроська лежала мордой в сугроб. Хорошо, у крыс глаза по бокам; все, что окрест, видят.

Девочка презрительно склонилась над Фроськой:

– Мыргает?

Запах от нее еще хуже, чем перегар; помыться-то ей негде, похоже, да и кто из бомжей, если холод такой, моется?..

– Не-а, кранты, – сообщил мужичонка. – Эх, девка… без покою живешь. А я – старой веры, потому мне – хорошо. И даже очень! Всяк человек на себе образ Божий носит!

– Он-те, Бог твой, пожрать-то дает? – издевалась девчонка. – А, Егорий?

– Бог не повар, – звеняй! Слушай… – задумался вдруг мужичонка. – А крыс едят?

Отряхнув с себя снег, они медленно шли в сторону подъезда.

– Ф-фи! – присвистнула девочка. – Точно осатанел! Как это… крысу жрать?

– Ну это… это я так… спросил.

– Врешь! Жрать хочешь…

– Хочу.

– А крысиный яд? – не унималась девочка.

– Что… крысиный?

– Яд.

– А он есть?

Еще как есть!

– Врешь…

– Не вру.

– Тебе, Котенок, верить нельзя. Ты, Катька, завсегда врешь.

Девочка усмехнулась.

– Крысиный яд – самый вредный на свете.

– Убивает?

– Еще как! – заверила Катя.

– Яд-то им на хрена?.. – не понимал мужичонка. – Крысам?

– От дебилов защищаться.

– Кого?

– Да таких, как ты.

– Я?

– Ты, Егорка, ты!

– Почему-й-то я?

– Потому что – пень тупорылый!..

Фроська распласталась на снегу и впрямь как убитая. Она знала, что жить ей осталось не больше минуты.

Сожрут? Запросто! Особенно под водку. Им под водку один черт что жрать; под водку бомжи и друг друга сожрут! Крыса крысу никогда не тронет. А люди? Особенно те, кого ужас сейчас охватил. Мужичок этот, Егорка, был какой-то упалый. Настрадался, поди, – всех, кто страдает, за версту видно. Во времечко! Самое оно… да? чтобы умереть…

Егорка вдруг развернулся и быстро пошел обратно к сугробам.

– Ты куда, клиторман? – удивилась Катюха.

– Как-кой я т-те… дурра… клл… – ни за что в жизни Егорка не выговорил бы это словечко. – Я с-ща, с-ща… Я за мясом. Щ-ща, Катька, труханину пожрем!..

Катюха еле его догнала.

– Ты чо задумал-то?

И она как-то жалобно, по-детски, повисла у него на руке.

Камень пробил Фроське брюхо и на снегу было пятнышко крови. Из брюха у Фроськи медленно лезла кровавая нитка: кишки идут, значит, смерть точно здесь, где-то рядом, за сугробом, наверное, или за фонарем, на подходе…

– Жи-и-рная, – протянул Егорка.

– Трупешник, – скривилась Катюха. – С-ча меня вывернет… не могу на трупы смотреть!

Егорка склонился над Фроськой:

– Знать бы еще, как их едят…

– Ой, бл… – Катюха сплюнула. – Слышь, ты? Тобой когда-нибудь жопу подтирали? Ты с-ча эту тварь сожрешь… а потом ко мне пососаться полезешь?

Егорка встал и презрительно распрямил плечи.

– Это кто к кому лезет? – возмутился он. – Че за хрень, я не п-понял?

– Ударить хочешь? – улыбалась Катюха.

Ее кулачки сжимались сами собой.

– Все равно ты – не человек.

– Я?

– Душу открывать не умеешь.

– Тебе, что ли? Открывать?

– Да хоть бы и мне! Это ж ты как ханки вдаришь… меня за грудки к себе тас-шишь.

– А ты и рад? – сплюнула Катя. – У мужиков – одно на уме. Каждый день в этом убеждаюсь!

– Так что не надо тут… ля-ля… – строго закончил Егорка.

Его задевала любая несправедливость. В эту секунду пискнула Фроська:

– Ы-ей…

Это был не писк, конечно, а стон. Но крысы стонут именно так: «Ы-ей, ы-ей, ы-ей, ы-ей…»

– Заголосила, поди ж ты… – встрепенулся Егорка.

– Ы… ы… Фроське, наверное, помогал мороз. Боль притормозилась, но кровь вдруг опять плесканулась на снег.

– Голосит… – протянула Катюха.

– Ага, голосит…

– Бедная…

– Так это ж ты камнем саданула.

– Рука сама поднялась.

– Ну и руки у тебя…

Катя пожала плечами:

– Как у всех.

– Вот я и говорю: без покою ходишь. Бога в тебе нет, потому даже лед под тобой тает!

Не сговариваясь, они молча склонились над крысой.

Пошевелиться Фроська уже не могла. Ее жизнь шла строго между смертью и жизнью, которая в любую минуту могла оборваться.

– Перевязать надо… – испугалась Катюха. – А вот чем, бл…?

Она глядела на Фроську так, будто Фроська у нее – родная душа.

Егорка задумался.

– Бинтов не найти… – промямлил он.

– На, шарфик возьми…

Катюха быстро размотала ленту, скрывавшую шею.

Как назло разыгрался ветер, да еще какой – с воем!

Егорка знал двенадцать ремесел, он ведь – на все руки мастер. Но перевязывать крыс (да что там крыс – и людей!) он не умел.

– Э… дед, дай я…

– Какой я-те дед! – снова обиделся он. – Все б тебе человека подшпилить!

– Да тебя… подшпилишь… – Катюха положила Фроську на шарф и бережно его завязала.

Морским узлом.

– Ты и по-людски, с простотой, уже и словечка не скажешь… – бормотал Егорка. – Потому как пьешь с утра. А с утра – это неправильно. С утра надо жить!

– Да? Ты ж больше меня запитый!

– Я? – удивился Егорка.

– Нет, што ли? А, правдолюб?!

Шарфик был очень кстати. Фроська – очнулась, она сейчас все хорошо слышала, но уже мало что понимала. Сначала эти люди ее убили. А теперь – спасают.

Интересно, что будет потом? Опять убьют? Их можно понять? Мечтают о бессмертии и не знают, чем бы заняться им сегодня вечером! Это нормально?

Егорка словно читал ее крысиные мысли.

– А вот если б, Катюха, крыс продавать… – вдруг размечтался он. – Продали б – и в магазин… Только сейчас Фроська поняла, что значит быть при смерти. Смерть, оказывается, не бывает внезапной. Она медленно, исподволь, готовит тебя, твое тельце, чтобы… окутать тебя. Своей пеленой.

Это ритуал такой, наверное. Объятие… Неужто так у всех?

Ее глаза закатились.

– Ты что, девочка? – испугалась Катюша. – Ты што?..

Егорка махнул рукой:

– Не-а, не успеем, – ага! Отходит, вишь!

Его чуть слеза не прошибла.

– Да отойди… пень! – Катюха кричала как ненормальная. – Ей же воздух нужен… девочке! А от тебя – отравой несет!!!

– Ы-г… ы-гх…

Егорка покорно отодвинулся в сторону. Ему вдруг стало неловко: Катюха возится с крысой, вся вон… кровью измазюкалась, а он, здоровый мужик, вроде как стоит в стороне, хотя это не женское дело – возиться в крови.

– Счас, моя девочка, счас…

Она любовно смотрела на крысу, будто крыса – это ее ребенок. А Фроська – вдруг – замолчала.

– Конец, – сказал Егорка и перекрестился. – Отлетела зверюга…

Катюха лихорадочно перевязывала крысу:

– Потерпи, малыш, потерпи… – сча тебе легче бу…

Она была уверена, что Егорка прав, крыска умерла, но бороться за жизнь надо всегда до конца. Так положено, если подходить по-человечески!

– Вот ведь… – изумился Егорка, видя, как Катюха колдует над Фроськой. – А била-то по ней по што?.. – не унимался он.

– Дурой была, – отрезала Катюха.

– А ща?.. Жалко стало?

Девочка не отвечала. Она силком, будто ее кто-то учил, снова перетягивала Фроську своим грязным шарфиком. А он был такой грязный, что даже кровь на нем – уже не видна.

– Жалко? – издевался Егорка.

– Жалко – у пчелки в попке. Отпрыгни, черт!

– Да я все жду, когда ж ты к Богу наконец повернешси. Не делай зла, девка, и Бог с тобой завсегда будет. Потому как добрые люди – всем нужны. И Богу – тоже нужны!

– С-ща, девочка, с-ща тебе полегче будет… – тихо просила Катюха. – Только дыши, голубушка! Дыши пожалуйста! У меня водка есть… я тебя в подвале сеча промою всю и водки – не пожалею, вот увидишь, только… дыши…

Егорку чуть слеза не прошибла.

– Здесь врач нужон, – твердо сказал он. – Те, шо псов режут. Староверы.

– Ветеринары, дура ты сибирская! Какие, бл…, староверы!

– У нас вон в Ачинске… Борис Борисыч – самый главный по зверям специалист. Если коза у кого не доится, а собачка по-большому не ходит, все к нему шли… – сконфузился Егорка. – Один раз пиенеры ему ужа поднесли. А он… шо? Разве выгнал их? Не-а, – он даже ужа принял. Так о Борис Борисыче даже в газетке у нас пропечатали: вот, мол, какие мы золотые люди, не только, блин, пить могем…

Фроська слабела. Весь мир вокруг Фроськи сейчас кудато поплыл, не думая возвратиться.

– Померла, – вздохнул Егорка и перекрестился.

– Нет!

– Померла, померла, – заверил Егорка. – Ты ж под дых ее рубанула. Так и взрослому конец, а эта – маленькая…

Фроська почти не дышала.

– Молчи, сука! – сорвалась Катюха. – Я и для тебя каменюгу найду!

– Эт-то ты можешь, – спокойно согласился Егорка. – Этто у тебя запросто, потому как ты – от Бога отвернутая. Но ничего, я тебе помогу, – заверил он.

Прозвучало от сердца. Егорка осторожно взял Катьку за плечи:

– Ну пошли, што ль?

– Куда? – заплакала Катя.

– К себе. Или сожрем? Катюха вытерла слезы и встала перед ним в полный рост.

– Ты кого сожрать решил, алконавт?

– Я?..

– Повтори, сука!..

– Я… – животную эн-ту, – испугался Егорка. – Не мясо, што ль? Иван вон… кошек жрет! Так ничего, нравится! Будто баранина, говорит…

Его дружок Иван, бродяга с Курского вокзала, сдружился с каким-то китайцем, таким же чалдоном. И китаец этот к кошкам его приохотил. Особливо к котятам! Сам бы Иван не допер, конечно, кошек жрать. Не наша кухня! Но китаец – угостил и Ивану – понравилось.

– Так ты и человека сожрешь, – вздохнула Катька.

Она окончательно вытерла слезы и немного успокоилась.

– Врешь, девка! – не согласился Егорка. – Ни убить, ни сожрать мне нельзя! Я… – он зачем-то снял с себя варежки и вытер руки о грязные штаны, – …я же в Бога верую. И в директора своего верую, в Чуприянова! А китайцев… – что б ты знала, совсем не люблю. Китайцы, с-сука, на клопов похожи. Это Ивану – все фигово. И опустился Иван бесконечно. Но мне… – помедлил он, – …ты пойми, мне… на пробу охота. А вдруг – и впрямь баранина? Хотя я Ивану не верю, – признался он. – Пропащему человеку как верить?

– Пропащему – нельзя, – согласилась Катя. Она не отрывалась от Фроськи, – Кате казалось, что Фроська – жива, хотя лапы и морда у нее были уже как кусок льда.

– А продали бы – и в «Шоколадницу»… – мечтательно бубнил Егорка.

– Да кто тебя пустит, загреба рукастая?

– Это… правда. Меня даже из церкви прогнали. Потому как… как… – замялся он, – …есть, значит, такая действительность: воняю я очень.

– Кто?

– Я.

– Да прогнал кто?

– Бабы. Они правы, конечно, но все равно: нельзя ж так с человеком, если ему – помыться негде, а он – к Богу пришел. Кто в Бога не верит, тот и в людев не поверит. Тогда люди, выходит, что пыль. Но я – не пыль. Я еще совсем недавно человек был. И если б Игорек, значит, меня из Шатуры не выпер, я б человеком остался. Это ты «мичуринку» пьешь, а с такой гнилушки прет всегда не по-человечески. Если б мне, Катюха, бабы из церквы помогли бы домой добраться, я бы дома опять человеком стал. Понимаешь… меня? – Егорка жалобно, по-детски, заглядывал ей в глаза. – Это здеся, в Москве, я сейчас никому не нужон и потому – уже не человек. Вот и выгляжу так, будто клопами объелся. Меня как от жизни отключили. То есть счас я, короче, не человек. Потеря – я! Но сердце у меня на месте стоит, потому и переживаю я очень. Так надо-то всего ничего: помытьси немного, новую рубашку справить и в поезд сесть. А в поезде народ завсегда таких, как я, временно потерявшихся, накормит…

Егорка заплакал. Слезы медленно ползли по его измазанным многомесячной грязью щекам и от этого сразу чернели.

– Вот тогда, Катюх, – мечтал Егорка, глотая слезы, – я ж опять человеком стану! Главное мне – в поезд сесть. В Ачинск! Человек должен знать свое место. И чего я с этого места слез? Зато там, дома, я ни за что не потеряюсь. Даже если Наташка давно от горя спилась. И так спилась, – всхлипнул он, – что на бабу уже не похожа…

Катя обняла Егорку и хотела промокнуть его слезы варежкой, но варежки у нее тоже были нечистые. Тогда Катюха наклонила Егорку к себе поближе и стала быстробыстро слизывать языком его грязные слезы.

Егорка отпрянул.

– Что ты делаешь? – оторопел он.

– Тебя вытираю.

– Зачем?

– Жалко!

«Жалко у пчелки в попке», – хотел было сказать Егорка, но вдруг спросил:

– Знаешь, девочка, что я думаю?.. Те, кто у нас по кремлям сидит, им что? неужто наплевать, что у них в Москве целый человек потерялси?

Катюха усмехнулась.

– Ты б молчал лучше, – попросила она. – Не человек ты у меня, а… одна невнятица. Очень темная личность.

– Не-а… – по-детски возразил Егорка. – Светлый я. Просто очень домой хочу, потому как исчез я не по-человечески. Да и т-тя, девка, бросать уже боязно. Ты ж без меня снова идиоткой заделаешься. Голова ведь у человека думать должна. А так у тебя – я существую. Это ж немало, если есть к кому прислонитьси.

Катюха засмеялась:

– Ты когда домой-то последний раз звонил? Бабе любимой?

– Я? Вчерась.

– Звонил?

– Хотел. Но меня и с почтамту выперли. Плохо одетый, говорят. Так что я теперь письмо писать буду.

– А че сразу не написал?

– Голос хотелось услышать. Одиноко без голоса.

Катюха осмотрела перевязку, затянула шарфик потуже, хотела, похоже, что-то сказать, но Фроська вдруг застонала:

– Ы-х, ы-х… Ы-х, ы-х…

– Жива! – закричала Катя. – Жива!..

Егорка обомлел.

– Ы-х, ы-х… Ы-х, ы-х…

– Раз жива – значит, долго теперь жить будет…

Фроська не то пищала, не то плакала.

– Смотри, как дите… – удивлялся Егорка.

Налетел ветер, и закружилась снежная пыль. Ноябрь нынче и впрямь очень холодный, ледяной; таких ветров, как нынче, давно не было, полвека – с 41-го года.

– Так она и есть дите, – кивнула Катюха на Фроську. – Давай, динозавр сибирский! Понесли девочку. Поздравляю: у тебя, Егорий, теперь внучка есть. Девица-крыса. Я ее беру, а ты меня сзади держи, шоб ноги не разъезжались, потому как я запитая и мне скользко… – все понял?

Катька опустилась на колени, скинула варежки, нашла чистый снег и стала чистить снегом ладошки.

Егорка растрогался, но вида не подавал.

– Моешься?

– Готовлюсь.

– Так ты и так ниче…

– В смысле?

– Девки сейчас – одни плоскодонки! Сбой в природе, сплошное каллечество. А ты – пирожком!

– Каждое утро молюсь, – усмехнулась Катюша. – Господи! отправь все калории в сиськи!

– А г-дей-то ты молишьси, интересно? Че я… ни разу не видел?

– В подвал, Егорий, нам бы иконку неплохо. Хотя б картинку…

Катька сбросила с рук комочки снега, подула на руки (вдруг станет теплее?) и бережно подняла Фроську.

– Ы-гх… ы-гх…

– Счас, девочка, счас…

– Не причитай так, – попросил Егорка. – Душу рвешь…

атюха прижала Фроську к груди, и они осторожно шли к подвалам.

– Ы-гх… и-и-и…

И в этот момент произошло непредвиденное.

Егорка давно уже понял, что в Москве у него – одни неприятности. Хоть бы раз удача была! Только когда человек в самом деле никому не нужен, он что есть, что нет – природе все равно, какая, черт возьми, может быть удача?..

В темноте, у арки, стояла Анечка, дочь Ольги Кирилловны, старшей по центральному подъезду.

Это была очень хорошая, светлая девочка с косичками и одета она была хорошо: красивый беличий тулупчик, купленный на вырост.

Подражая маме, Анечка стояла, запустив руки в бока, и крик у нее получился грозный, почти как у мамы.

– Куда претесь, нелюди! – закричала Анечка. – Пошли вон, хорьки! Не ясно?! Мне что? Повторять надо?!

Для устрашения Анечка даже завизжала. Совершенно по-взрослому.

Ольга Кирилловна, мама Анечки, была у бомжей лютым врагом. Она не знала (не нашла пока), в каком из подвалов соорудили «хорьки» свой уголок; Егорка – вот хитрый парень! – завалил вход в коллектор грудой кирпичей. О том, что есть боковой лаз, она не знала. Этот лаз случайно обнаружила Катюха. Заблудилась, пьяная, в подвалах; ползалаползала, как змея, а очнулась там, где тепло, у центральной трубы с паровым отоплением.

Здесь, подальше от всех, и соорудили они глухой, потаенный уголок. Довольно уютный, надо сказать: Егорка и Катюха спали на широкой куче старых опилок. Катюха называла их «сеновалом». Воздуха мало, конечно, зато есть электричество. Да и пол здесь из досок, – почти все, короче, как у людей!

Ольга Кирилловна работала в доме консьержем. Настоящую зарплату, 150 рублей, Ольге Кирилловне (как и всем консьержам) в домах рядом с улицей Горького платили в районном отделе КГБ.

Рядом, по соседству, стоял дом Большого театра. Здесь жили – когда-то – Иван Петров и Леонид Утесов, но об Утесове (в дом Большого пролез!) Ольга Кирилловна отзывалась крайне отрицательно.

Утесов ездил на «Чайке» с шофером, «Чайка» – подарок правительства, то есть Утесов, как считала Ольга Кирилловна, нагло демонстрировал свое неравенство перед другими жильцами.

Однажды Ольга Кирилловна попросила у него взаймы – пять рублей до получки.

Дал. Тут же взмолился:

– С отдачей не томи!..

Времена сейчас изменились. КГБ полностью отказался от оперативной работы. Нет денег, профессионалы – разбежались, доклады принимать просто некому. Но Ольга Кирилловна была сама себе КГБ: она часами сидела у своего окна на кухне и внимательно наблюдала за двором.

У Ольги Кирилловны даже бинокль был. На свои деньги купила! Если за двором никто не наблюдает, значит, бомжи расплодятся как мухи и – по пьяни – либо газ взорвут, либо подъезд запалят.

Ольга Кирилловна очень любила порядок. Нельзя превращать Москву в проходной двор.

Столица как-никак, не какой-нибудь там… Душанбе…

Если Москва превратится в Душанбе, где же будет Москва? Только в подворотнях?!

Катюха смерила Анечку презрительным взглядом.

– Слышь, ты, херувим в телогрейке! У тебя бинт есть?

– Что… есть?.. – обалдела Анечка.

– Бинт есть, идиотка? Малышку нашу перевязать?

– Ой… – ахнула Анечка. – А это кто тут у вас?

– Доченька.

– Крыса?

– Девица-крыса.

– Красивая… – протянула Анечка.

– Вся в меня, – сплюнул Егорка.

– А что с ней?.. Упала, наверное?

Анечка подошла совсем близко. А она и правда хорошенькая! Катюха очень боялась злых девочек. Злые, значит – вероломные; они всегда выглядят старше своих лет. Нет, – у Анечки – открытое, очень приветливое лицо с большими глазами.

– Еще она очень жрать хочет, – объяснила Катюха. – Сама понимаешь: каково в снегу дурхаться? Наша девочка такая голодная, что крысу съест!

У Анечки открылся рот. Так она и стояла сейчас – с открытым ртом.

– Покормишь девочку? – переспросила Катюха.

– Я счас, счас… – Анечка развернулась и хотела было бежать. – У нас на кухне бульончик был!

– Давай, – приказал Егорка. – Гони во весь мах! И мамке своей буферястой… – ни гугу. Лады?..

– Я не дура, – обиделась девочка. – Не детский сад!

Она побежала к подъезду.

– Сча мамку притащит… – сплюнул Егорка.

– Ни в жисть! – усмехнулась Катя. – Она ж ее больше всех нас ненавидит! Крыса ей дороже, чем мамка!

– Ы-гх… ы-гх… оу-ыгх…

– Че встала? – заорал вдруг Егорка. – В уют пошли. Помрет же!..

В другой бы раз Катюха так рявкнула на Егорку, у него б все пуговицы поотлетали, но сейчас она только прибавила шаг.

– А я, знача, останусь… Буль-ен обожду.

Фроська не чувствовала боли, хотя рана кровила все больше и больше. Сколько же крови у крыс, если кровь – все еще капает?

Любят русские кого-то спасать; там, где француз или немец брезгливо прошастает мимо, русский готов на все.

Даже дети готовы!

…Анечка быстро вернулась. В руках у нее был большущий бидон для молока.

– Мамка в магазин ушла, – радостно сообщила Анечка. – А я всю кастрюльку вылила, – вот! Она протянула бидон.

– Ты, девка, наш человек, – похвалила Катюха. – Не запалишься?

Глазенки Анечки светились от счастья.

– Скажу – съела, – объяснила она. – Все остальное – пролила. Я там, на кухне, лужицу соорудила. Чтоб поверили!

– Ну ты даешь… – протянул Егорка.

– Так ее ж спасать надо, – ответила Анечка. Она ужасно гордилась, что участвует в заговоре, и уже решила, что никогда никого не выдаст.

Умрет, но не выдаст!

– Ты, што ль… добрая девочка? – улыбалась Катюха.

– Да. Как все.

– А че ж, давеча милицией тыкала?

У Анечки дернулся ротик.

– Не знаю… – призналась она. – Но я не со зла…

Анечка на глазах становилась взрослее.

– Давай бидон-то! – попросил Егорка. – Дома, знача, злыдня, а если что глубокое, сразу человек?

– Не злая я, – твердо сказала Анечка. – Не хочу быть злой.

– У нас в Сибири все такие, – похвалил ее Егорка.

– Так кому, дяденька, дома у меня доброта-то нужна?.. – вздохнула Анечка. – У нас в квартире за доброту никогда не похвалят… – добавила она и так посмотрела вдруг на Егорку, будто он стал для нее самым родным человеком на свете.

Только после мамы, конечно…

Глава пятдесят седьмая

Оставшись ни с чем, точнее – ни с кем, Руцкой проклинал абсолютно всех: моджахедов, Хекматияра, пакистанскую военную разведку, Андрея Федорова и даже посла России Якунина.

Как же ему хочется, черт возьми, вернуть в Россию хоть кого-то из пленных! К Руцкому было страшно подойти: изувечит. Да и свою башку разобьет, пожалуй, с досады.

Только что Полторанин опозорил Руцкого перед Ельциным. В Москве, на Профсоюзной, есть книгохранилище: огромное здание, 50 000 квадратных метров, великий советский «недострой».

Брошено! Здание (точнее, полуздание) заросло березами и лопухами.

Руцкой пригласил Полторанина и познакомил его с тремя немцами-бизнесменами. Они – за копейки, разумеется, – хотели забрать «недострой» в свои руки. Узнав цену, Полторанин разорался. Выскочил из-за обеденного стола, накрытого Руцким по такому (сделка века!) торжественному поводу, и тут же рассказал обо всем Президенту: Руцкой открыто лоббирует черт знает кого! В Германии!..

Если бы не Хекматияр, не его «постановки», Руцкой мог бы блеснуть.

В МИДе, куда вернулся сейчас Шеварднадзе, все открыли бы рты: возвращение пленных – это реальная политика; мало кто из дипломатов (даже дипломатов!) умеет договориться…

…Вылет из Исламабада был назначен на 8.30 утра! Следующая остановка – Наджибулла, Кабул, Афганистан. У Руцкого – такое выражение лица, будто на него всю ночь гадили мухи.

– Плохо без девчонок, Александр Владимирович, – подобострастно шутил Федоров. Он хотел хоть как-то растормошить вице-президента.

– Не-а… – зевал Руцкой. – Когда плохо без девчонок – это, Федоров, хорошо… – не согласился он. – А вот когда хорошо, Федоров, без девочек – вот это уже совсем плохо…

На аэродроме вокруг вице-президента России плясали что есть мочи танцовщицы в белых галабеях и гремели тамбурины. Одна из плясуний ловко накинула на Руцкого огромный венок из живых цветов, больше похожий на поминальный.

Такое ощущение, что Руцкой пришел на собственные похороны. Венок болтался на Александре Владимировиче, как спасательный круг.

– Господин вице-президент! Господин вице-президент! Задержитесь!..

По летному полю, как колобок, катился маленький толстый человечек:

– Одну минуту, господин вице-президент! Только минуту!

Как здорово, что моджахеды ненавидят друг друга…

Узнав, что Хекматияр отдает Руцкому кого-то из советских пленных, господин Раббани не захотел отставать. По его приказу в Пешаваре срочно нашли какого-то туркмена. Сейчас туркмена, бывшего советского солдата, привезут прямо в аэропорт. И если господин вице-президент пожелает, то туркмен, раб господина Раббани, с радостью вернется вместе с господином вице-президентом в Россию! Руцкой обомлел: «Федоров, ущипни меня. Я не сплю?!» От счастья Руцкой не только обнял Федорова, но и поцеловал его взасос. Вот это подарок!

Руцкой знает, ради чего он родился! Понял, Хекматияр? Есть же в этом мире высшая справедливость!..

Вылет задержали на два с половиной часа. Руцкой приказал оповестить всех журналистов, аккредитованных в Исламабаде. Не только российских, но и зарубежных: вот это событие!

А сам пошел в самолет – немного вздремнуть.

Алешка схватил такси: старую раздолбанную машину. Съездил в город, на базар (он там так и не побывал, не успел). Хотел купить что-нибудь из старого оружия – нож или саблю. Оружие он так и не нашел; базар, больше похожий на старую барахолку, огромный, с «Лужники», а время – поджимает, времени с Руцким всегда в обрез.

Психанув, Алешка купил – непонятно зачем – рюмки из бледно-зеленого оникса.

Какая глупость, эти рюмки! разве может русский человек пить водку из оникса?

Алешка вернулся вовремя, просто минута в минуту. Ну все: начинается!..

Алешка бросился к самолету. Что творилось на летном поле – невозможно передать. Журналисты из Европы и Америки – Би-би-си, Си-эн-эн, Deutsche Welle – отпихивали друг друга и лезли – с камерами и огромными, как большой крюк, микрофонами, лезли поближе к Руцкому. Он был прекрасен в эту минуту! Руцкой стоял в центре ковровой дорожки, протянутой через весь аэродром. Он по-богатырски сложил на груди руки и изобразил как мог «орлиный взгляд». Наступил торжественный момент. Появился туркмен. Вокруг него – каре из сорока моджахедов, в центре, естественно, сам Раббани.

Оркестр грянул «Прощание славянки».

Алешке показалось, что туркмен этот – какой-то странный. Раббани лично тащил его за руку. Туркмен извивался, как червяк: его ноги – скользили, он лизал Раббани руки, усыпанные – со всех сторон – перстнями, и что-то с жаром ему говорил. Моджахеды закрывали его двойным полукольцом, но Алешка заметил, что туркмен пару раз получил с размаха взашей.

Си-эн-эн ведет с аэродрома прямой репортаж на весь мир. Федоров строго следит, чтобы американцам сейчас никто не мешал – и отгоняет от них конкурентов: Си-эн-эн у Руцкого в приоритете. В карман их главного парня с микрофоном незаметно перекочевала бутылка водки из самолета. Сувенир! Федоров просит, чтобы Руцкого показали крупно и хорошо. У Руцкого сейчас – строгое и торжественное лицо. Он преисполнен величия и благородства. Момент истины! Триумф воли! Рождение политика мирового уровня: туркмен притих и встал перед вице-президентом Российской Федерации на колени. Такой сценарий, наверное. Все, как научили моджахеды, тютелька в тютельку!

– Хабибула, сын Барбакуля, – торжественно рекомендует его Раббани. – Забирай, твое превосходительство!

Самолет весело прогревал моторы. Алешка заметил, что переводчик Гаджиев хотел было что-то шепнуть Руцкому, но Руцкой – даже слушать не стал. Отстранился от Гаджиева, как от назойливой мухи. Руцкой влюбленно смотрел на туркмена, который, как неожиданно выяснилось, ничего не понимает по-русски.

Алешка подошел к Гаджиеву.

– Слушай, а че он орет?

Гаджиев окончательно растерялся; лица на нем не было.

– Хрень какая-то, – объяснил он. – Этот малый кричит, что он через неделю обратно вернется…

Увидев американскую телекамеру, Хабибула смачно плюнул в лицо оператору. Ему повезло, он промахнулся.

«Волнуется, – решил Алеша. – Домой летит…»

– Забирай, ваше превосходительство, – повторил Раббани. – Твое!

Руцкой откашлялся, торжественно подошел к Хабибуле и развернул к микрофонам.

– Не плачь, Хабибула, не плачь! – начал он свою речь. – Я, как и ты, сынок, пережил афганский плен. Сейчас все позади, Хабибула! Ты летишь в Россию, и тебя там встретят маманька и папанька. Я их знаю, Хабибула, особенно маманьку. Какая это женщина! Прибегала ко мне тут на днях. Носит твою фотографию как иконку! А ты на ней – такой молодой, такой красавец… любо-дорого посмотреть! Маманька все плачет, убивается; ждет тебя не дождется, знает, что Родина встретит Хабибулу как героя!.. Так встретит, мало не покаж… ну, как раньше… космонавтов встречали, короче говоря. Вся Москва, Хабибула, выйдет на улицы, потому что ты, Хабибула, настоящий воин и патриот!

Хабибула смотрел на Руцкого с ненавистью. Моджахеды делали ему какие-то знаки, но он все равно смотрел на Руцкого с ненавистью.

На аэродроме воцарилась глубокая и почтительная тишина. Один только самолет торопился, прогревал моторы. Скорее бы улететь, не то Хабибула передумает, объявят задержку, пока господин Раббани не найдет хоть кого-нибудь.

Руцкой снова, в который раз, поразил Алешку. Рядом с Алешкой были немцы из Deutsche Welle. Ничего не понимая по-русски, они слушали Руцкого как мессию, затаив дыхание: так убедительно, так красиво, так благородно он говорил! Все подчинялось сейчас его энергии. Алешка поймал себя на мысли, что Руцкой, конечно, притягивает людей, как магнит. Зато потом, если что-то вдруг меняется, он с такой же силой отталкивает их от себя.

Магнит есть магнит! Речь Руцкого невозможно пересказать. Его речь – это обвал в горах. Чувствуется, Руцкой во всем любит ясность. Формулирует как умеет, но ему во всем, в любом деле и в любом поступке, важна ясность. От этой речи, от ее пафоса даже ветер стих. Руцкой не умел говорить коротко: его речь должна облететь сейчас всю планету, поэтому он уверенно взвешивал каждое слово.

– Пройдут годы, Хабибула, – провозглашал Руцкой, – ты, я уверен, сочинишь об Афгане книгу. Свои мемуары. О всех своих… подвигах. Обо всем! И она, эта книга, станет бестселлером. Никто не знает, Хабибула, как мы сражались с тобой в горах Гиндукуша, брали штурмом Хост и налаживали там, в Афгане, счастье и мир!

Прошли годы, Хабибула, и ты – победил смерть. Россия сейчас тоже воспряла духом и скинула с себя тоталитарный режим. Вот почему нам дорог сейчас каждый человек. Каждый русский, каждый уз… то есть, прости, туркмен. Нам все дороги, все абсолютно, потому что все мы, Хабибула, братья и сестры!

Последние слова Руцкой отчеканил прямо в камеру телеканала «Россия», который появился на аэродроме позже всех. Посол Якунин так и не дозвонился до корпункта. После провала с Выродовым журналистам сказали, что они – свободны, тем более – воскресенье. Ребята на радостях загуляли. Да так, что оператора – еле откачали: вице-президент – сваливает наконец, какое счастье!

– Я лично, Хабибула, явился за тобой, – чеканил Руцкой. – От имени российского руководства выражаю глубокую благодарность господину Раббани за эту гуманитарную акцию и официально приглашаю его посетить нашу страну!

Пот с Руцкого лил ручьем: звездный час – это непросто. Руцкой театрально обнял Раббани и похлопал его по спине.

Оркестр исполнил гимн Российской Федерации.

Хабибулу затолкнули в самолет.

А он и впрямь какой-то странный! Во-первых, нервничает и – все время – плюется. На всех.

Устроившись у окна, Хабибула вдруг загорланил какую-то песню. Туркменская песня – она как молитва, но Хабибула пел так громко и так противно, что очень хотелось дать ему в морду.

Алешка переглянулся с Федоровым.

– На радостях, видно! – объяснил Федоров. – Но ва-аще странно как-то. Если этот черт ни бельмеса по-русски, то как же он воевал? У него в окопах переводчик был?

Белкин торжественно вручил Хабибуле две тысячи долларов. На новую жизнь! Хабибула схватил доллары и жадно засунул их за пазуху. Он так бы и орал свою песню, если бы стюард не подал ему котлету по-киевски.

Услышав, как аппетитно Хабибула чавкает, Алешка вежливо попросил:

– А мне можно? Такую же?!

Федоров открыл бутылку коньяка:

– Ну, коллеги? За Александра Владимировича?

Расправившись с котлетой, Хабибула отвернулся к окну и закрыл глаза. Алешка подумал, что самолет, наверное, для него в диковину, и взялся за вилку и нож: котлета выглядела очень аппетитно, а Алешка – проголодался.

В салон неожиданно заглянул Руцкой.

– Чтой-то ты в одну харю жрешь? – поинтересовался он.

– Простите, Александр Владимирович… – вздрогнул Алешка.

– Да ешь, ешь… я шучу…

Руцкой и Федоров ушли в президентский салон.

В команде Руцкого никто, даже Федоров, всегда поражавший Алешку своей осведомленностью, не знал, что Алешка будет работать с Бурбулисом, поэтому все относились к Алешке с абсолютным доверием.

…Руцкой, Руцкой! – нормальный же мужик, легендарный. Зачем ему власть? Что же это за страсть такая у русских? После Ленина, что ли?! Все хотят власти. Даже те, кто к ней не способен. Может – и способен, конечно, да опыта нет. А что делать во власти без опыта? Как руководить? Как? Если ты сроду никем не руководил. Кроме колхоза? Или эскадрильи?..

Расправившись с котлетой, Алешка включил диктофон, и они с Гаджиевым деликатно подсели к Хабибуле.

– Скажи, брат: как ты попал в плен? – начал Алешка.

Главное сейчас – не спугнуть. Тогда, глядишь, разговорится!

Хабибула удивленно глазел на Алешку:

– Какой еще плен?

– Ну, к Раббани? В застенки? К господину Раббани, – поправился Алешка.

– В тюрьму? – А!.. – сообразил Хабибула. – В 89-м.

Алешка и Гаджиев переглянулись.

– Хабибула… – ласково улыбнулся Алешка. Все-таки он очень опытный журналист!

– В 89-м, – напомнил он, – война уже закончилась.

– Ага, – кивнул Хабибула. – Закончилась, – согласился он.

– У тебя какое звание? – вдруг насторожился Гаджиев.

– Хурзабет, – выпалил Хабибула – и отвернулся к иллюминатору.

Гаджиев онемел.

– Какое, Хабибула? – не понял Алешка.

– Хурзабет.

– Хурзабет?

– Ага!

Говорили они довольно громко. Их услышал Белкин и подошел поближе.

К Белкину у Хабибулы было абсолютное доверие.

– Ты не волнуйся, пожалуйста, – вежливо попросил Алешка. – Скажи лучше: в каких войсках ты служил?

– Как в каких? – удивился Хабибула. – В наших!

– Пехота, авиация?..

– Да погоди ты… – Белкин нервно смотрел на Хабибулу. – Говори, чмо: советский паспорт у тебя… когда-нибудь был?

Хабибула вытаращил глаза:

– Что?

– Паспорт!

– Какой паспорт?..

– Красный. С серпом, бл… и молотом?

Гаджиев переводил, Хабибула слушал его раскрыв рот.

– При Наджибулле, господин, паспортов не было. Какой паспорт, если он – шах!

Хабибула испуганно смотрел на Белкина. Он боялся, Белкин отнимет у него доллары.

– При ком, при ком… сука?

– Наджибулла. Шах!

– Да кто ж ты тогда будешь?! – изумился Белкин. – Говори, сучонок!

Гаджиев все переводил слово в слово и от волнения заикался.

– Туркмен я… – объяснил Хабибула. – Из Кабула.

– В Кабуле родился?

– В Кабуле. А где еще?..

Первым очнулся Гаджиев: бросился к Руцкому, в главный салон. А там идет пир! Руцкой, Федоров и новый товарищ Руцкого, журналист Иона Андронов из «Литературной газеты», никогда не скрывавший, впрочем, свою работу в органах государственной безопасности, отмечают (уже четвертая бутылка пошла) исторический успех Российской Федерации и лично вице-президента.

– Сегодня «вице», завтра – «презе…», – намекал Андронов, слащаво улыбаясь.

Если бы Руцкой разрешил, Андронов сжался бы в стебелек и – это ж счастье великое! – с удовольствием залез бы в задний проход вице-президента Российской Федерации.

И тут Алешка все понял! Вице-президент России транспортирует в Москву гражданина непонятно какого государства, без паспорта, без визы, и кто он, этот гражданин, толком никто не знает. Самое смешное: сейчас Руцкой летит в Кабул, откуда Хабибула, сын Барбакуля, добровольно ушел к душманам, возможно – с оружием в руках!

А во Внуково-2 ему, афганскому туркмену, готовят торжественную встречу, ибо Руцкой абсолютно уверен, что Хабибула – гражданин Советского Союза.

Уже наверняка протянули красные ковровые дорожки. Построили – для праздничного салюта – кремлевских гвардейцев. И все мировые СМИ наперебой сообщают, что Александр Руцкой вырвал из рук моджахедов советского героя, который с триумфом возвращается на Родину!

Вошел обескураженный Саша Марьясов, полковник из Ясенева. Развернул списки:

– Ну вот же фамилия, вот… вроде бы похожая…

«Выгонят Сашу», – догадался Алешка.

– Да, братцы, не того мы словили, – подвел итог Федоров. – Значит, будем от него избавляться…

«Неужели убьют?..» – подумал Алешка.

Белкин отобрал у Хабибулы две тысячи долларов, хотя Хабибула – кричал и сопротивлялся.

– Будешь орать – наденем наручники, – предупредил его Федоров.

Самолет приближался к Кабулу.

Утром с похмелья Руцкой поинтересовался: как он там, Хабибула, со страха коньки-то не отбросил? Тараненко доложил, что Хабибулу в Кабуле сдали в отделение Красного Креста. А вот жив ли этот Хабибула – никто не знает, сдали – и сдали, тема закрыта, все остальное – не так интересно…

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии