Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть двадцать вторая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть двадцать вторая)

Глава сорок четвертая

Часть первая   Часть пятая    Часть девятая         Часть тринадцатая

Часть вторая   Часть шестая   Часть десятая         Часть четырнадцатая

Часть третья   Часть седьмая  Часть одиннадцатая  Часть пятнадцатая

Часть четвертая Часть восьмая  Часть двенадцатая Часть шестнадцатая

 

Часть семнадцатая    Часть восемнадцатая  Часть девятнадцатая

Часть двадцатая        Часть двадцать первая

 

Октябрь 91-го: катастрофа похлеще Фороса. Триумфатор Ельцин и раздавленный – в прах – Горбачев, – целился он в Ельцина, попал в Раису Максимовну.

Рабинович стрельнул,
Стрельнул – промахнулся
И попал немножечко в меня…

Такой вот стрелок…

…Ближе к ночи Раиса Максимовна ощутила непонятную тревогу. Сколько лет они вместе с Михаилом Сергеевичем, целая жизнь, но Раиса Максимовна всегда нервничала, если не знала, что с ним происходит, где он сейчас, как он себя чувствует и как он провел этот день.

Курить, курить, ужасно хотелось курить…

Если Раиса Максимовна нервничала, ей всегда хотелось курить.

Никто, кроме Михаила Сергеевича, даже Ира, их дочь, никто не знал, что она – курит.

Кто-нибудь видел Ленина в очках? Есть хоть одна фотография? Осталась? Ленин стеснялся носить очки. Еще и потому, наверное, что в очках он был похож на Троцкого.

Нервы, нервы… разгулялись, разлетелись во все стороны, выворачивают душу…

Раиса Максимовна хорошо помнила тот вечер. Она была здесь же, в ЦКБ, в этой же палате. Где положили, там и была: Раиса Максимовна всегда доверяла врачам, особенно – советским. Она – очень послушный пациент; все делала, что они говорили, не перечила. Или в больничной палате в людях сразу появляется что-то обреченное? Даже если их болезнь – сущий пустяк?..

Вошла майор Копылова, заместитель начальника охраны Раисы Максимовны. В «девятке» всегда служили женщины, но в охране первых лиц государства они появились совсем недавно. Американцы подсказали: женщине с женщиной легче найти общий язык.

Майор Копылова была бойцом неопределенного возраста. Она – особенный боец. Никакого обаяния! У майора Копыловой – лицо мужчины. И одевалась она как мужчина; впрочем, в брючном костюме, под пиджаком, легче прятать оружие.

– Раиса Максимовна, просили передать: Михаил Сергеевич будет через пятнадцать минут…

– Хорошо, Анюта…

Едет! Раиса Максимовна улыбнулась и отложила в сторону томик Баратынского. И посмотрела на часы.

Едет! А он ужинал?

Нынче днем Раиса Максимовна занималась необычным для себя делом – она гадала. Так, как у них в деревне в детстве гадала ее бабушка, Мария Максимовна.

Кухонный нож. Его кладут в центр обычной разделочной доски – для рыбы или для мяса. По бокам надо разбросать бумажки с ответами: «да», «нет», «слезы сменятся радостью», «тюрьма», «потери», «вести издалека»… – многомного самых разных бумажек…

В такие минуты нужно сосредоточиться на вопросе. Мысленно повторить этот вопрос несколько раз. Главное – не отвлекаться. Главное – покой. Глаза – закрыты. В тот момент, когда руки наполнятся (если наполнятся) невиданной прежде энергией, надо быстро крутануть нож.

Так его крутануть, чтобы он – от энергии – мог бы взлететь.

Самое трудное для Раисы Максимовны – это сосредоточиться. Говоря по совести, она и сама не очень-то доверяла своему «колдовству». Ира, дочь, ко всему относится очень серьезно. Она и по жизни серьезная девушка. А Раиса Максимовна все время посмеивалась сама над собой. И вдруг ее руки, протянутые над зажженной свечой, начинали предательски дрожать, а в ладони бил жар – верный признак, что «потусторонним силам» сейчас что-то не нравится, поэтому «контакт» – не получится…

Гораздо больше, чем себе, своим «гаданиям», Раиса Максимовна доверяла советам тех женщин, которых зовут «колдовки». Чаще всего это были старые цыганки. Во избежание пересудов ее встречи с «колдовками» всегда происходили в одном и том же месте – в доме Ларисы Васильевой, автора очень хорошей книги «Кремлевские жены», близ Москвы, у самой Кольцевой.

То, о чем ей с лёта говорили «колдовки», было ужасно: Горбачев увлечен одной молоденькой телеведущей, имя – Ирочка, фамилия у нее – ласковая-ласковая, как ручной зайчик…

Дикость! Невозможно слушать! Васильева, кстати, все время порывалась показать ее психотерапевтам. Где их взять? Чтоб тайно? Чтоб диагноз (если он есть) не прорвался в общество, в газеты…

Гадать приходилось самой. Напряженные минуты! Вокруг ножа Иринка раскидала бумажки: «Горбачев», «Ельцин», «Горбачев», «Ельцин». Погасили свет. Горел только торшер. Долго сидели, уставившись на нож. Не решались его крутануть!

Встретившись в Москве с Вишневской и Ростроповичем, Раиса Максимовна сразу, искренне, стала нахваливать их «великие семейные узы», «потрясающий брак» и их дочек, «таких красивых-красивых!» Россия, – говорила Раиса Максимовна, – «всегда была сильна семьей», вот в чем ее «главная сила»!..

Мстислав Леопольдович только и делал, что улыбался. Опытный царедворец! А Галина Павловна – женщина прямая. У нее на сердце – старая обида на Раису Максимовну. Вернувшись из эмиграции в СССР, Ростропович вместе с Национальным симфоническим оркестром дал концерт в Большом зале Московской консерватории. Горбачев – отказался, а Раиса Максимовна – пришла. И не одна! Вместе с Софией, королевой Испании, специально прилетевшей в Москву из Мадрида. После концерта Ее Величество пожаловали за кулисы. Мстислав Леопольдович, Галина Павловна и королевская семья – давние друзья. А Раиса Максимовна не пришла. Даже букет цветов не прислала. Приказ Михаила Сергеевича: нельзя обнимать Ростроповича и пожимать ему руку, коммунисты, мол, ее не поймут. Кстати: о том, что Президент СССР вернул им, Ростроповичу и Вишневской, советское гражданство, Галина Павловна узнала совершенно случайно. На улице – от Марчелло Мастроянни, их соседа по дому. А он – из утренних газет. Галина Павловна никогда не читала газеты! Из Москвы, из Кремля или из МИДа, из советского посольства во Франции хоть бы кто-нибудь позвонил… – Горбачев, в сердцах, назовет посла Рябова «идиотом», поменяет его на Дубинина, но… надо знать характер Галины Павловны! – Через день Ростропович и Вишневская публично, на пресс-конференции, откажутся от «этого подарка Горбачева». Мы, мол, не просили о гражданстве, мы «не просили его у себя ни отбирать, ни возвращать»!

Так вот: слушая, как Раиса Максимовна нахваливает их брак, Галина Павловна недовольно фыркнула.

– Редко видим друг друга, успеваем соскучиться! – объяснила она.

Тут обиделась уже Раиса Максимовна: это что за ответ такой? что она себе позволяет?

– Вы только поэтому вместе? – съязвила первая леди.

Галина Павловна презрительно оглядывала «мадам Горбачеву»:

– Когда люди – все время вместе, задница к заднице, это очень трудно, наверное?

– А Плисецкая и Щедрин? – не отступала Раиса Максимовна.

Галина Павловна скривилась:

– Ну… это же не сцена! Щедрин – композитор.

– Максимова и Васильев… – перечисляла Раиса Максимовна.

– Они больше партнеры, чем муж и жена!

И – засмеялась: как хорошо она сказала, как точно.

Ростропович покраснел.

«Господи, какая дура!» – подумала Раиса Максимовна…

Почему она вспомнила сейчас о Вишневской? Может быть – потому, что они, Слава и Галя, не таясь, изменяли друг другу, жили всегда как хотели, то вместе, то врозь, и от этого (от свободы?) лишь больше любили друг друга: измены всегда укрепляют семью, если это – действительно семья! Страсть – быстро проходит. И тут вдруг оказывается, что твоя жена или твой муж не идут… с этой страстью… ни в какое сравнение!

Иринка разлила по рюмкам коньяк, они чокнулись, выпили и молча уставились на нож.

Не подведи, родной: Ельцин или Горбачев?

Ну?..

Раиса Максимовна с силой, очень зло, запустила нож, потом вдруг скомкала все бумажки в кулак, а ту бумажку, на которую показал нож, швырнула, не читая, под кровать.

Иру выгнали, гадание закончилось.

Когда-то ее безумно волновала история «исчезнувшего императора» – старца Федора Кузьмича. – Может быть, правда: Александр? У Раисы Максимовны был блестящий английский, она неплохо разбиралась в литературе, особенно – в поэзии; Горбачев всегда говорил (шутил, конечно), что он не знает и половины из того, о чем свободно говорит Раиса Максимовна. Твердь и флюгер; она – твердь, он – флюгер – антиподы уживаются! Как же Раиса Максимовна любила своего мужа, Господи… Она обвивала его, как плющ обвивает дерево. Если муж падает от усталости, – говорила ей бабушка, – жена обязана подставить ему свои плечи: жене падать нельзя!

Они уже давно не спали вместе; когда Раиса Максимовна строила дачу в Форосе, она сама, своей рукой определила себе с мужем разные спальни. Более того, архитектор так спроектировал «барский дом», что войти в их спальни можно было только с разных сторон, через двор. Горбачев знал: верность – внутренняя потребность его жены, она никогда ему не изменяла. И – не изменит! Даже если он уйдет от нее. Только он от нее никогда не уйдет…

– Анюта! – встрепенулась Раиса Максимовна. – Ужин Михаилу Сергеевичу! Любые овощи, салаты, рюмку «Арарата». Горячее он закажет сам.

Соскучился… Любовь, если это любовь, всегда видна по сто раз на дню!..

«Как я сегодня? Быстро, быстро, где мое черное платье?»

– Анюта, переодеться!

На самом деле Раиса Максимовна всегда чувствовала в себе некое государственное начало. Она считала, что может понять каждого человека и каждый человек готов доверить ей свои тайны. По сути, первая леди Советского Союза всю жизнь тяготела к клубной работе; таким клубом стала для нее вся страна.

– Застегни…

На Раисе Максимовне было красивое черное платье.

«Надо что-то яркое сюда, на грудь…»

Когда Горбачев направлялся за границу, в делегации всегда были известные писатели, актеры и музыканты. В 91-м, весной, планировалась поездка в Японию. В список официальных лиц кто-то из сотрудников секретариата Горбачева (уж не Игнатенко ли?) включил Наташу Негоду – актрису, которая в стиле ню снималась в «Маленькой Вере».

– Или я, или она, – возмутилась Раиса Максимовна. – В самолете только стриптиза не хватало!

(Григорий Ревенко, помощник Горбачева, даже обиделся! «Девочка эта, – говорит, – не актриса, она больше чем актриса, сексуальный символ перестройки!»)

Она давно поняла: руководителем СССР может быть только тот человек, который по своим личным качествам выше и сильнее, чем все государство.

Таким человеком был Сталин. Это ведь не человек – это океан.

Океан может быть плохим или хорошим?

Порывисто, не раздеваясь, в палату вошел Горбачев.

– Ну здравствуй!

«Выглядит замечательно», – оценила Раиса Максимовна.

– Здравствуй, Михаил Сергеевич, – она протянула к нему обе руки. – У нас все в порядке?

– Как всегда! – улыбнулся Горбачев.

Майор Копылова быстро вышла из комнаты.

– Ну как ты?..

– Потом, все потом… – она быстро стянула с него пальто. – Мой руки, и за стол!

Горбачев бросил пальто на пол и вдруг поцеловал ее в губы.

– Слушай, а что здесь-то сидеть? Может, поедем куда-нибудь, поужинаем?

Она улыбнулась:

– Ты приглашаешь меня в ресторан? –

Ну… – замялся Горбачев, – давай на дачу, а утром тебя привезут – без проблем!

– Мой руки, – приказала Раиса Максимовна.

Она нагнулась, подняла его пальто и аккуратно положила на стул.

– Я не ужинала… знала, что ты приедешь…

– Между прочим, уважаемая Раиса Максимовна, мы не виделись шесть дней.

– Да, я ждала…

– Мне было не до любви.

– Не злись!

– Нет-нет, я не злюсь, что ты, что ты…

За тридцать восемь лет, проведенных вместе, Горбачев так и не нашел для Раисы Максимовны ни одного интимного словечка. Иногда он звал ее Захарка. Однажды, еще в студенческие годы, они были в Третьяковской галерее, где Раиса Максимовна влюбилась в картину Венецианова «Захарка». Горбачев говорил, в этот момент их любовь стала настоящей страстью.

Стол накрыли в соседней комнате.

Здесь же по стойке смирно застыл официант: в бабочке и с салфеткой на согнутой руке.

– Хорошо живете, – бросил Горбачев, увидев «Арарат».

Официант пододвинул кресло Горбачеву и только потом помог первой леди.

– Салат Михаилу Сергеевичу!

– Погоди, а огурчики соленые есть? – крутил головой Горбачев. – Чтоб прямо из бочки?

– Сейчас выясню, – официант наклонил голову и ловко поднял бутылку коньяка. – Разрешите, товарищ Президент?

Горбачев кивнул:

– Разрешаю!

– Я, Михаил Сергеевич, – строго начала Раиса Максимовна (в присутствии посторонних у нее для Горбачева была одна и та же интонация – уважительная и деловая) – хочу показать тебе одно письмо. Из Бахчисарая. Сегодня передали от Дмитрия Сергеевича из Фонда культуры. Помнишь Бахчисарайский фонтан? Представь себе: его больше нет.

Горбачев поднял рюмку:

– А куда он делся? Сперли, что ли?

В бокал первой леди официант бережно налил немного красного вина.

– Там, Михаил Сергеевич, перебои с водой, – объяснила Раиса Максимовна. – Фонтан есть, воды нет.

– Погоди, это тот фонтан, где Гоголь плакал?

– Ой, там все плакали, Михаил Сергеевич! И иностранцы тоже: «Фонтан любви, фонтан живой, принес я в дар тебе две розы…» – напоминала она.

– У них что, у бл…ей этих, воды сейчас даже на слезы не хватает?! – возмутился Горбачев. – Ты сделай так… – Горбачев внимательно посмотрел на официанта. – Найди начальника моей охраны, и пусть Губенко, министр культуры, проверит эти факты и включит воду. Понял? Про огурцы не забудь.

– Вы свободны, – кивнула Раиса Максимовна.

Обращаясь к обслуживающему их персоналу, Раиса Максимовна не говорила, а как бы выцеживала из себя слова.

Она внимательно следила за Горбачевым. «Возбужден, – понимала она, – очень возбужден, надо с ним сейчас как-то поспокойнее, деликатно… Как бы не взорвался!..»

Официант вышел.

– Ну давай…

– За тебя, родной! Возьми салат.

Горбачев мгновенно опрокинул рюмку.

– Салат, говоришь…

Ей не терпелось:

– Ну как дурдом? И – что этот? Дикобраз?

«Дурдом» – это съезд и депутаты, «дикобраз» – это Ельцин. В их семье его фамилия не произносилась, Раиса Максимовна говорила всегда коротко и ясно – «дикобраз». Иногда еще жестче: «корова с мушкетом»!

Горбачев жадно запихивал в себя салат. Он всегда ел очень неряшливо, и крошки летели от него сразу во все стороны.

– Шапошников, стервец, подвел, – обрадовал Горбачев с полным ртом еды. – Предал, стервец!

– И он тоже?!.. – всплеснула руками Раиса Максимовна. – Ты посмотри… все предают! Черняев написал про Форос книгу. И пишет: я доверяла Болдину самое интимное!..

– Ты?

– Я!

– Что доверяла? – не понял Горбачев.

– Это ты у Черняева спроси! Яковлев Саша… каждый день дает по два интервью. И каждое для нас с тобой – хуже предыдущего.

– Да ну? Почитай!

Раиса Максимовна взяла с соседнего столика номер «МК» и развернула его на второй полосе.

– «Чтобы представить себе масштаб влияния Раисы Горбачевой, – читала она, – скажу только одно: Болдин, если хотел сказать мне что-то о тех решениях, к которым она подталкивает Горбачева, выводил меня во двор Кремля и говорил шепотом на ухо…»

Горбачев – замер, даже есть перестал.

– Ну как, Михаил Сергеевич? Нравится? Шеварднадзе – еще хуже… – она что-то хотела сказать, но Горбачев перебил:

– Эдик – да, – он взял «Арарат» и сам налил себе новую рюмку, – Эдик окончательно раскрылся! Сам рвется в президенты. Яковлев тщеславен, как баба. Открыто предать не может, страшится и ищет путь, как бы ему быстрее к Ельцину сбежать!

Разогреты жадностью, короче говоря, – продолжал Горбачев, смакуя коньяк. – Зато я неплохую комбинацию разработал. А Шапошников, вижу, не готов. Тогда мы с Вадимом Бакатиным быстро отыграли назад, только пришлось с царьком нашим, с Горохом… встретиться. Я загрузил его контраргументами. Смотрю – вроде поддается, и в целом нормальный был разговор.

Твое здоровье, Захарка! – Горбачев опять плеснул себе немного коньяка. – Как, скажи, твое здоровье?

– Скажу, не спеши, – вздохнула Раиса Максимовна. – Интрига, значит, не вышла?

Раиса Максимовна смотрела на Горбачева так, будто в эту минуту решалась ее судьба.

– А интриги нет! – усмехнулся Горбачев. – Я ведь пока только прощупывал; Ельцин хочет, чтобы я одобрил его ошибки. А нам – надо вылезать, просто я пока не знаю как.

Раиса Максимовна погрустнела.

– Пора не прощупывать, а что-то делать.

– Сделаем! – заверил ее Горбачев. – Так что там здоровье?

– Не переводи тему: у тебя есть план?

И опять она смотрела на Горбачева так, будто от его ответа зависит сейчас вся ее жизнь.

Горбачев отодвинул салат и повернулся к Раисе Максимовне глаза в глаза:

– План есть в общих чертах, просто мы продолжаем пока то, чего уже много наделали. Ельцин изнурен; от него все сейчас чего-то ждут, и он от всех тоже чего-то ждет.

– Ты что-то задумал, Миша?

– Сейчас скажу, – Горбачев оглянулся на дверь. – Включи музыку, лучше – телевизор.

Раиса Максимовна включила радио и подсела поближе к Горбачеву.

– Говори!

– Все просто, Захарка, – улыбался Горбачев. – Я сейчас вплотную слежу за настроениями в обществе, даже надоело чуть-чуть. Сейчас мы снова выйдем на Союзный договор, – понимаешь?

– Объясни.

– Конфедерация республик. Кто подпишет, тот и подпишет. Нам с тобой – какая разница? я ж все равно у них Президент. Если больше двух, я Президент. Все, что устроится, мне на руку. И не ждать Россию! Пусть скользит, не жалко! Позже сама подойдет. Главное, чтоб больше двух. Нурсултан подпишет, Каримов, киргизы и туркмены подпишут (они что угодно подпишут), Тер-Петросян подпишет, они ж христиане, а вокруг – мусульманский мир, – то есть этот Союзный договор уже не пойдет под откос!

Раиса Максимовна заботливо подкладывала в его тарелку то помидоры, то листики салата, но Горбачев уже так увлекся описанием своего плана, что не видел больше тарелку и забыл, что у него ужин.

– Гамсахурдиа заставлю! – горячился он, – чингисханчик чертов! Вадим говорит, он предавал там всех поголовно и сидит у КГБ на «подписке». То есть проблема у нас – только Россия.

Раиса Максимовна погрустнела еще больше. Снобизм Ельцина заложен с детства, поэтому он такой упрямый. А Михаил Сергеевич – болтун, просто болтун. И все знают: Горбачев – болтун. Его шапкозакидательство – раздражало; Раиса Максимовна давно уже не верила своему мужу, он теряет ощущение реальности, и все, о чем он говорит ей сейчас, «пытается донести», это утопия, больше чем утопия – это полная ерунда!

Как это? Советский Союз – всего две республики? Чтоб «больше двух»?! Но он – взвинчен, с ним нельзя сейчас спорить, такой разговор лучше оставить на утро, на свежую голову.

Может, правда, поехать на дачу?..

– А Украина? – спросила Раиса Максимовна.

– Погоди с Украиной, – оживился Горбачев. – Наш народ – я о хохлах – никогда сам с собой не разберется, это же ясно! Из Сечи вышли. Жестокие очень. Если жестокие, их надо на потом. А пока – пусть перегрызутся. – Снегур решил сегодня преподнести: Президента страны, говорит, должны назначать парламенты суверенных государств! Тут уже я вконец разозлился: быть куклой, свадебным генералом… чтоб каждый ноги вытирал о Президента? На это, – объясняю, – идти нельзя. Я – и в подручные к комуто? Кто пашет, на том и едут? То есть: я прямо сказал о своей приверженности. Только равноправная основа!

Ельцин, смотрю, рожу отворотил. Но молчит, кушает…

Раиса Максимовна красиво пригубила вино.

– Трезвый?

– Так утро было! – засмеялся Горбачев. – Уломал-таки: Президент избирается гражданами всех суверенных членов нового Союза. А как эти выборы проводить в самих государствах, пусть каждый решает, как хочет; можно через народ, можно через выборщиков, скажем – сто лучших людей… аксакалы или еще там кто… но тут, гляжу, Ельцин дернулся. Это хорошо, говорит, что будет через выборщиков, но я-то вижу, наш самородок… уральский… понятия не имеет, как Америка избирает Президента! А дальше – пошло-поехало: Ельцин настаивает, чтоб парламент у нас был бы однопалатный. Я – круто против. Я ж опять тогда как марионетка!

Хорошо, говорю. От Туркменистана – пятьдесят депутатов. И от России. Тоже пятьдесят.

«Что?!» – взревел Ельцин.

Тогда я парирую:

– Так ты думай, что выносишь!

Смотрю: сдался. 29-го подпишем! Новый договор – новое государство. Сильно меняем историю. Но вперед же идем между прочим, а не топчемся, как раньше, так что в этом нас – все поддержат.

– Запад?

– Конечно! Остается Кравчук. Но тут несложно; Кравчук до одури деньги любит, еще больше чем баб. Не успел в Президенты пробраться – сразу купил себе дачу в Швейцарии.

– Да что ты… – ахнула Раиса Максимовна.

– Представляешь?

– А где?

– На Женевском озере.

– Это под Женевой, да?

– Ну… где-то там, конечно.

Это известие ошеломило Раису Максимовну. Всю жизнь она понимала лишь один язык – язык успеха. Год назад, на очередном «дурдоме», в антракте, Раиса Максимовна вышла из-за кулис в банкетный зал. Там, в комнатах президиума, всегда очень скучно. Поговорить не с кем – ее все боятся. А здесь, в буфете, жизнь! Сбившись в кружки, народные депутаты СССР громко смеялись, о чем-то все время спорили, даже за грудки друг друга хватали, поэтому когда Раисе Максимовне становилось скучно, невмоготу, она выходила «в народ».

Навстречу, грудь в грудь, шел известный пародист Владимир Винокур. А рядом с ним – смазливый мальчишка, по лицу – вчерашний школьник.

Винокур не был народным депутатом СССР. Винокур – гость съезда. Кое-кто из гостей покупал это «право» за наличный расчет.

– Что вы тут делаете? – притворно удивилась Раиса Максимовна.

– Я всегда там, где смешно, – объяснил Винокур.

И добавил:

– Познакомьтесь, пожалуйста: мой друг, Станислав.

– Вам… шестнадцать?.. – заинтересовалась Раиса Максимовна.

Какой хорошенький!

– Шестнадцать, шестнадцать, – успокоил Стасик. – Даже больше. Послезавтра – у меня день рождения: 22!

Стасик Якубовский был младшим братом Дмитрия Якубовского, секретаря Союза адвокатов СССР. Тому – 24.

Стасик не растерялся. Он словно всю жизнь готовился к этой приятной встрече!

– Раиса Максимовна, как же так получается? – начал он. – Ваш муж юрист. Товарищ Лукьянов юрист. Сколько у нас юристов. А Союза юристов – как не было, так и нет. Одно дело – товарищ Сталин. Он боялся юристов и не любил их, ибо вершил беспредел. Но у нас – Михаил Сергеевич и перестройка. А у всех юристов страны даже комнаты нет, где им можно было бы собраться. Не то что зала там или… дома какого-то. У юристов вообще ничего нет!

Стасик болтал еще лучше, чем его знаменитый братец. Потирал в затылке и думал про себя: какая удача, Господи, Всевышний Райку послал!

– Есть союзы журналистов, архитекторов, писателей… – напоминал Стасик. – Даже адвокатов! А Союза юристов нет. Почему?

В этот момент прозвучал третий звонок.

– Пойдемте в зал, – предложила Раиса Максимовна. – То, о чем вы сказали… о-очень важно, – и она кивнула Стасику, чтобы он, недогадливый, взял ее под локоть.

Обычно Раиса Максимовна садилась недалеко от сцены, в бельэтаже. Стасик тут же уселся рядом с ней. И так приноровился к ее уху, что Раиса Максимовна (чтобы лучше слышать, разумеется) наклонялась к нему все ближе и ближе.

Горбачев остолбенел. Когда он вел заседание, он все время, по привычке, искал глазами Раису Максимовну: одобряет она или нет? Если хватается за лоб, значит – дело плохо. А если кивает – все о’кей. – А тут? Боже, что это? Голова Раисы Максимовны, красиво убранная, лежит – а со стороны это выглядело именно так, – на плече у какого-то мальчишки, и они воркуют, как голуби.

Дрожащей рукой Горбачев подсунул записку Лукьянову: «Это кто?»

«Не знаю, – пишет Лукьянов, – не отвлекайтесь. Я веду наблюдение!»

Вечером на даче Горбачев закатит Раисе Максимовне истерику. Он, блин, чуть инфаркт не получил, – что она себе позволяет? В зале! Под телекамерой на всю страну?!..

Через месяц Станислав Олегович Якубовский стал секретарем Союза юристов СССР, только что созданного.

С Раисой Максимовной он никогда больше не встречался.

– Вот это Кравчук!.. – негодовала Раиса Максимовна. – В Швейцарии отдыхает!

– И еще как отдыхает, – подтвердил Горбачев. – По фигуре видно, что он поклонник хлеба, а не зрелищ. Но, как оказалось, с характером. Трубин, прокурор, сразу ко мне: «Что нам с Женевой делать?»

Звоню Кравчуку: «Эй ты, нэзалежный? Может, на озере у тебя и прописка есть?»

Кравчук в слезы: «Михал Сергеич! то ж не дача, то ж хатынка… Нызенька-нызенька!»

Раиса Максимовна была чернее тучи. Она давно, она сразу поняла, что демократия – это не есть Царство Божие на земле. Что Ельцин окончательно опутан змеями, – Лаокоон, черт возьми! – А Геннадий Бурбулис – самый главный и самый вонючий удав, намертво связавший Президента России по рукам и ногам.

Или это только так кажется? И Ельцин сильнее, чем эти удавы?..

– Рыбу будешь, Миша?

– Что рыбу? – не понял Горбачев.

– Ты голоден.

– А, рыбу…

– На горячее.

– Нет. Без рыбы посидим…

Горбачев разделался с салатом и принялся за ростбиф. А к коньяку даже не прикоснулся: хватит!

– Бурбулис с лета, чтоб ты знала, – продолжал он, пережевывая мясо, – строчил меморандумы, как лучше и быстрее развалить Советский Союз. Варианты просчитывал. Одну такую папку Саня Руцкой сразу ко мне приволок. Он же государственник, Саня, а тут – развал!

Это они, все бурбулисы эти, ставят Ельцина на наклонную плоскость, причем – по сильно скользящей! – Я объясняю: немцы выполнили все наши требования. На территории ГДР запрещены атомное оружие и войска НАТО. Успех? Еще какой, но Ельцин – не признает. Войска ФРГ сокращены в два раза. Было 600 тысяч, сейчас – 300. Хорошо? Глубоко? Да куда уже глубже? Но Ельцин – опять не признает, поэтому, здесь я разделяю, его нельзя недооценивать как опасность. Он – как гвоздь, вставленный Бурбулисом в часовой механизм уже запущенной бомбы. То Ельцин крутится как заведенный, то опять: «работа с документами». Недели на две, пока не очухается. Они там все веселятся сейчас, я же чувствую, но – как перед смертью. У них под ногами – не земля, а скольжение, просто Ельцин пока не отведал предательства. Мы подкрутим, конечно, и власть у него поубавится. Тогда его бурбулисы ко мне переметнутся. Выбора нет: либо ко мне, либо обратно в Свердловск лекции читать. Что лучше?

Проглотив ростбиф, Горбачев встал, чтобы размять ноги. У него пухли вены – это еще не варикоз, это предбедки, но ноги, сами ноги просятся походить, им тяжело в этих креслах. Почему Сталин все время расхаживал по кабинету? Потому что привычка такая: Сталин любил мерить землю ногами и не любил заседать.

В отличие от Михаила Сергеевича!

– Русский национальный характер, Захарка… – вдруг сказал Горбачев, – сформировался на колоссальной, с полмира территории. Значит, в русском человеке генетически есть все: вся Европа и вся Азия.

Кого ты в русском разбудишь, тот и выскочит. Безбрежные люди! Потому и такие сильные. Поставь рядом с русским еврея. Он сразу скукожится…

– На всякий случай?

– Чтобы не огрести, – согласился Горбачев. – Сталин разбудил в русском героя. И – в других, в тех, кто рядом; большевизм, революция – это, между прочим, мужские дела. Мужское движение! Сталин здорово раздул страну и ее народы. Сделал их героями. Если ты – герой, воин, твое место на фронте. Бурбулис – другой. Он хочет разбудить в русском человеке вора…

– Правильно говоришь, – кивнула Раиса Максимовна, не поднимая головы; у нее полностью пропало всякое настроение.

– Думаешь, не получится? – завелся Горбачев. – Разбудить в русском вора. Сталин – героя. А эти – вора.

– Еще как получится…

– Вот, Захарка! Ты знаешь Ельцина. И какую страну он может построить? Его выпендреж от Урала идет, от могучей природы, от гор, но это – дикие горы, да и на горы эти горы мало похожи.

– Мы знаем, что он построит.

– То ж будут полузадушенные люди! – воскликнул Горбачев. – Сначала эти люди перестанут читать, а потом – думать. Все вернется! Сталин вернется! Будут озираться на каждом шагу. И в театрах для них будут представлять черт знает что. Обязательно – с матом. И голой задницей! Так это хорошо, если голыми у них будут только задницы. А не дети, например.

– Господь с тобой! – ужаснулась Раиса Максимовна.

– Втянулись в дебаты, чтобы отсеять одно от другого, и, откровенно говоря, сейчас теряем время. Просто таким народом – забитым и испуганным – легче управлять, легче поставить его на наклонную плоскость, причем – по сильно скользящей! А с другим народом (с таким как нынче) Ельцин просто не справится!..

Тихо вошел официант и застыл у дверей.

– Что вам? – спросила Раиса Максимовна.

– Огурцы сейчас будут, Михаил Сергеевич…

– Ладно, я передумал, – отмахнулся Президент.

– Несите, несите! Михаил Сергеевич любит огурцы, – властно сказала Раиса Максимовна.

Первая леди страны была очень печальна.

– Политическая карусель, Миша, настолько тебя закрутила, что ты, по-моему, хватаешься за любую соломинку. Ты же понимаешь: дикобраз ни за что не подпишет документ, который нужен Горбачеву. Любой документ. А без России, без Кремля ты никому не интересен. Если нет России, где твой кабинет? В Ташкенте, что ли?

– Знаешь… – Горбачев откинулся на спинку стула, – если я с ним один на один, он ничего, вполне вменяемый!

– Ты… так… меняешься к нему…

– Я? Никогда! Но в плане видения ближайших перспектив у нас с Борисом принципиальных различий нет. Точнее, пока… нет, – поправился Горбачев. – Конвертация рубля, конвертация рубля!.. – вдруг закричал он. – Далась она им, черт возьми! ГУЛАГ опрокинут, но все опять хотят встать на колени, теперь уже – перед долларом.

Значит… – Горбачев загибал пальцы, – что мы имеем? Усугубление всех противоречий – раз. Выходим на Союзный договор и сразу создаем определенное умонастроение. Быстро итожим говоренное и выбираем все, что прижилось. Снова получим нормальную картину, хотя вчера был Президентский совет и Ельцин принес герб.

– Что?

– Герб России, решил похвастаться, ума же за ним никогда не водилось. Гляжу: кустарник какой-то, а на кустах – орел при двух головах. На каждой башке – по короне. «Ну, – тычет Ельцин пальцем в орла, – на кого похож, говорите!» Намекает, видно, что на него, на Ельцина.

– Двуглавое чудище?.. – всплеснула руками Раиса Максимовна.

– А Стасик Шаталин возьми и брякни: «Урод, господин Президент!»

Горбачев захохотал.

– Правда такой герб? – не верила Раиса Максимовна.

– Я им говорю, дуракам, – подхватил Горбачев. – Глупо искать вкус в дерьме! Я ж ради них упразднил сейчас восемьдесят министерств. Шестьдесят пять тысяч чиновников пошли под нож накануне зимы. – Вы хотели? Хотел, Ельцин? Россия твоя? Пожалуйста, получите! Минфин России в ответ закрывает счета для всех вузов союзного подчинения. Так Гена Ягодин, министр, беспокоится. У нас, говорит, будет Тяньаньмэнь! Я наливаюсь гневом. Опять уперлись в бюджет. Хоть умри, до конца года надо тридцать миллиардов.

Ельцин тут же набычился. Ну и орет, как он умеет: «Я не дам включить печатный станок!» – Явлинский ему… и так и сяк, объясняет по-деловому. «Н-нет, – кричит, – ваши деньги и так ничего не стоят!»

Вызываем Геращенко. Он разъясняет: денег в Госбанке нет совершенно, а государство без денег не может!

«Не дам, и все!» – рычит Ельцин.

На окнах, у кроватей, висели обычные белые занавески. И вдруг прямо в окне появилась луна, словно это – не больничная палата, а помпезная театральная декорация в духе Ильи Глазунова.

– Боже мой, Боже мой… – причитала Раиса Максимовна.

– Еле-еле, короче, уговорили Ельцина не разгонять сейчас хотя бы Минфин. А он и правда: то ли водкой оглушен, то ли еще чем-нибудь, но оглушен здорово. Что ни слово, то истерика. Помнит, наверное, сукин сын, что двадцать пять миллионов людей вообще не пришли голосовать. Его выбрали сорок миллионов из ста трех…

Раиса Максимовна качала головой:

– Сорок миллионов идиотов… Сорок миллионов!

– Ты пойми, – оживился Горбачев, – если Союз государств не сделаем мы, значит, его сделают они, «незалежные»! Встретятся где-нибудь подальше от Москвы и бабахнут: Срочный Славянский Союз! Нарисуют новую карту. Народу пообещают дешевую водку, это ж большие мастера обещать! Французскую революцию, мы с тобой помним, совершили не крестьяне с Луары, а толстомордые юристы и аристократы. Ельцин уже заявил, что Гайдар в декабре отпустит цены. Так Явлинский Григорий чуть со стула, смотрю, не свалился! Что будете делать, спрашивает, если народ на улицы выйдет?

Все молчат. И Ельцин – тоже молчит! Мой вывод, Захарка, такой: додержаться, додержаться надо. Это как конечная цель. Вина хочешь?

…Что, что случилось с Раисой Максимовной? Почему именно сейчас, в эти минуты, она вдруг остро, вот просто до боли поняла, что все, о чем только что сказал ее муж, – это не конец, нет, это хуже чем конец, это смерть.

Она смотрела на Горбачева с болью, свойственной матерям, которые вдруг перестали понимать собственных детей.

– У нас с тобой начался путь на Голгофу, Михаил Сергеевич… – тихо сказала она. – Иисус был один. А мы – вдвоем. Значит, нам легче…

Было слышно, как здесь, в столовой, стучат настенные часы. Раиса Максимовна кивнула на бутылку вина:

– Ухаживай, Президент! Я пью за человека, который изменил мир.

– Ух ты!..

– Именно так, – улыбалась Раиса Максимовна. – И возвысился над своим веком!

– Ну давай… Красивая рюмка и красивый хрустальный бокал звонко столкнулись друг с другом.

– Рыбу будешь?

– Не сейчас!

– Михаил Сергеевич, рыба – это фосфор.

– Знаешь что? Я остаюсь с тобой. Здесь!

– Ты не выспишься!

– Встань! Встань и подойди ко мне, – приказал он. – Не бойся, никто не войдет! Да подойди же! Слушай, здесь действительно холодно? Или мне так кажется?

– Я соскучилась… – улыбнулась Раиса Максимовна, – я просто люблю тебя, Миша! Я просто тебя люблю…

– Скажи, это трудно… любить меня?

– Мы с тобой делаем друг друга сильнее!

– Так… трудно? – спросил он.

– Нет.

– Надо же…

Раиса Максимовна вдруг резко вскинула голову.

– Хватит играть в кругу близких! – вдруг властно сказала она. – Ты – деревенский олух! Забыл, что смелым судьба помогает? Запомни: такому дураку, как Ельцин, может проиграть только дурак!

Глава сорок пятая

– Ирина?

– Кто это? Кеша? Как неожиданно! Что случилось, Иннокентий Михайлович? Ты с месяц, наверное, не звонил!

– Люблю быть неожиданным, – улыбался Смоктуновский. – Скажи, у тебя есть роль?

– Какая роль?

– Настоящая. Для меня. Роль как смысл всей моей жизни. Есть?

– Ну ты даешь!.. – засмеялась Ирина Петровна. – «Дядя Ваня» – это не смысл жизни? В субботу – последний спектакль. Не забыл?

Ирина Петровна имела в виду, что в эту субботу Московский Художественный театр закрывает сезон.

Они дружили, но не близко; Ирина Петровна если и дружила с кем-то, то только – сама с собой. Смоктуновский не нуждался в дружбе. Единственный человек, с кем он находил отраду для души, был он сам, ведь Смоктуновский – это Вселенная, космос. В жизни Смоктуновского все только ему и подчинено. Так, как он, живут только ученые. Те ученые, которые не могут, не умеют отвлекаться от формул. Любой человек в их жизни – это удар. Формулы – это открытый космос. Ну и как так, да? если ты – там, среди формул, если ты – весь в каких-то интегралах, таблицах… это же – полет, математика или физика только тогда достигают космического пространства, когда есть полет, когда человек парит среди формул, да так парит, что он в самом деле отрывается вдруг от земли… – а тут вдруг звонок в дверь или звонок телефона: «Привет, это я!..»

Ирина Петровна не любила, когда ее отвлекали. Она с утра до ночи крутилась как заведенная: тысяча звонков, тысяча приглашений; у Ирины Петровны – бурный, безумный роман с самой собой, репетиции в театре так же важны для Ирины Петровны, как заседание жилищного кооператива, где она – председатель, а Елена Андреевна, – в субботу – спектакль! – так же важна, как и ее сольный концерт (сразу после «Дяди Вани», в ночи) в клубе «Шанс», для педерастов и лесбиянок. Она всегда врывается в последнюю минуту! Именно врывается – это такой мотор, который если заводится, то с пол-оборота, и который так сразу, быстро, одной кнопкой, не остановить; он – уже разогрелся, уже заведен и может работать двадцать суток подряд, ему не знакома усталость! – Ирина Петровна жила на Тверской, в самом центре Москвы, в бывшей квартире Николая Горчакова, автора книги «Режиссерские уроки К.С. Станиславского», за которую Сталин наградил Горчакова премией своего имени. Здесь, в этом доме, были такие высокие потолки, что Ирина Петровна надстроила еще и второй этаж. Широкие деревянные антресоли, на которых поместилась вся ее библиотека.

Даже небольшой письменный стол влез, за которым, впрочем, никто никогда не работал. Когда-то у ее мужа, драматурга Шатрова, был письменный стол невероятных размеров, за которым тоже никто никогда не работал. Стол был завален грудой бумаг; их никто не трогал, бумаг здесь – такое количество, можно утонуть! Шатров писал где угодно, обычно – на кухне, за обеденным столом. Или в гостиной, под абажуром. Но это, конечно, комплекс такой. Если из твоей писанины на кухне получается какаято ерунда – не страшно, это же кухня! А вот если – кабинет, огромный стол с лампой, все условия, так сказать, а из-под пера вылезает чистая галиматья… – тяжелый удар по нервам, однако, можно не выдержать!

У Ирины Петровны был огромный кот. Бориска, или Борис Николаевич: в зависимости от того, где, когда и при каких обстоятельствах он нагадил. Так вот, Борис Николаевич обожал антресоли. Его хвост свисал с них так низко, что Олег Николаевич Ефремов, например (он часто бывал у Ирины Петровны), любил подпрыгнуть, поймать Бориску за хвост и с силой стащить его вниз, в свои неуклюжие руки. Ирина Петровна сердилась, конечно, но Олегу Николаевичу и тем более Борису Николаевичу прощалось все что угодно.

Здесь, с котом в руках, на антресолях, ее застал звонок Смоктуновского. – В самом деле: неожиданно! Он действительно давно не звонил. А если звонил, то на полчаса! Понимая, что разговор обязательно затянется, по пустякам Иннокентий Михайлович никогда не звонит, она аккуратно, чтобы не уронить кота, который орал как резаный и рвался обратно, в свой пыльный «туннель» под полками (мыши там, что ли?), распутала телефонный провод и сошла с котом в руках и телефоном на первый этаж, к окну: здесь было не так душно.

– Чехов всех обманул, – заявил вдруг Иннокентий Михайлович.

– Что-что?.. – не расслышала Ирина Петровна.

Ее лоб напрягся, а глаза сузились. Так происходило всегда, когда она не понимала собеседника.

– Я говорю: Антон Павлович нас всех обманул, Ирочка. А меня, дурака, больше всех!

– Как это?..

Ирина Петровна даже остановилась на лестнице.

– Как это? – повторила она.

– Да так! – отвечал Смоктуновский. – Так!..

И он – замолчал.

«Ну как дядя Ваня, ей-богу… – подумала Ирина Петровна. – Надо ж так вжиться! Станиславский млел бы от счастья. Смоктуновского больше нет. Есть один дядя Ваня…»

От телефона током бьет – так он нервен сейчас…

– Огонь, Кеша! – засмеялась Ирина Петровна. Ей хотелось хоть как-то его успокоить. – Девять утра. Я – почти голая. Вдруг – ты. И говоришь: «Чехов всех обманул». Убиться веником, ей-богу!

Смоктуновский обрадовался совсем по-детски:

– Удивил? – Нет, я сейчас на седьмом небе, – сообщила Ирина Петровна. – Может, объяснишь что-нибудь?

– Объясняю, – оживился Смоктуновский. – Иван Петрович Войницкий – это не человек, а мокрое место. Столько лет перебирал каждую осень мешки с овсом и вдруг сообразил, что в искусстве, извольте видеть, он понимает больше, чем профессор Серебряков, его злейший враг!

Он с чего это понял, Ирочка? Когда? С чего он – вдруг – так поумнел.

– Ну…

– Чехов не объясняет. «Дядя Ваня» плохо написан. Там все чувства просто сложены в кучу. Одно на другое – понимаешь? Они не рождаются; у Шекспира – рождаются, а у Чехова – сложены в кучу. Они – как матрешки. Вставлены друг в друга. Под деревянной скорлупой. Просто это Чехову нужно, чтобы его Иван Петрович, деревенский барин, разбирался бы в Шопенгауэре, а не только в навозе. У меня вопрос к Чехову. А он-то сам – не дядя Ваня? Он разбирался в Шопенгауэре?..

– Удивительно!

– Что?

– Тебе не все равно?

– Нет! – закричал Смоктуновский. – Нет!.. Если мне будет все равно, то как мне играть? Просто Иван Петрович, Ирочка, давно опустился и с таких колен уже не встают. Если бы он мог, он давно в Питер бы сбежал. Или в Москву! Но дядя Ваня даже до станции не доедет, заснет по дороге. Ты можешь представить себя на мешках с овсом? В деревне? В заточении?

– Ну…

– Уму непостижимо! Если человек на веки вечные сослан в деревню, хотя он не может без искусства, театра, без премьер и концертов, без споров и диспутов, он быстро умирает. Воздуха нет… понимаешь, воздуха!.. Как у нас, в Норильске. Там столько воздуха, ты в нем теряешься. Сам себя теряешь. И тебя – больше нет. Все кончено. Не туда ты попал и потому – умер. Прямо на мешках с овсом!

– Подожди… – остановила его Ирина Петровна. – Чехов хочет в каждом человеке увидеть Шопенгауэра…

– …какая глупость…

– Тогда о чем пьеса? – Ирина Петровна сразу перешла на деловой тон. – Что мы играем?

– Мы?! Мы ничего мы не играем, – воскликнул он. – Треплемся, вот и все. И пытаемся связать все эти концы. В какой-то узел, – понимаешь? Один конец с другим концом, а ведь между ними, Ирочка, вся жизнь человека, если задуматься! У Чехова – все рывками.

– Правда? Я как-то не задумывалась. Идет скольжение – и хорошо.

– Вот! – выдохнул Смоктуновский. – Вот… – повторил он. – Как хорошо ты сказала! Я устал. Я устал от скольжения. Я не хочу больше скользить. Я жить хочу, – не досказывать за Чеховым то, что он не сказал, не врать, что это я у него открыл, а не у себя нашел… мы ж только и делаем, что врем! Ты Чайковского любишь?

– Очень.

– Мусоргского?

– А почему… ты спрашиваешь? – насторожилась вдруг Ирина Петровна.

– Задумайся: Чайковский мог бы стрелять в Серебрякова? И выпалить: «Двадцать пять лет я… как крот… сидел в четырех стенах! Все наши мысли и чувства принадлежали тебе одному! Днем мы говорили о тебе, о твоих работах, гордились тобою, с благоговением произносили твое имя; ты был для нас существом высшего порядка, а твои статьи мы знали наизусть… Но теперь у меня открылись глаза! Пишешь ты об искусстве, но ничего не понимаешь в искусстве! Все твои работы, которые я любил, не стоят гроша медного! Ты морочил нас! Ты погубил мою жизнь! По твоей милости я истребил, уничтожил лучшие годы своей жизни!..» – скажи мне, Ирочка, только честно скажи… Кто? Кто из великих мог бы выговорить такой вот текст и… броситься за пистолетом? Чайковский? Менделеев? Мусоргский? Репин? Циолковский? Курчатов?!

– Дядя Ваня – это не Менделеев. Мог бы быть…

– Да не мог, брось! – оборвал ее Смоктуновский. – Если человек не реализовал свой талант, он разорвет его изнутри. Он не даст ему жить.

– Ну…

– А если он – не Менделеев, о чем мы играем? О зависти? Об убийстве профессора в усадьбе Войницких? Он же чудом в него не попал. А если б попал? О чем пьеса? О чем «Дядя Ваня»?!

Борис Николаевич вырвался все-таки из рук Ирины Петровны и с визгом, больше похожим на собачий лай, снова кинулся на антресоли – туда, где есть мыши, наверное…

Борис Николаевич неплохо разбирался в людях. В ком еще разбираться Борису Николаевичу, как не в людях? Если его не выпускают на улицу? Он видел, что Ирина Петровна сейчас малость не в себе, и тут же этим моментом воспользовался: знай наших!

– Если ты – Чехов или Чайковский, хватай лист бумаги и твори!.. – убежденно, даже как-то яростно, говорил Смоктуновский. – Сочиняй! Чего трепаться? Время тратить! Зачем счеты сводить?!

– А если нет, то…

– Если нет, значит, ты… просто дядя Ваня. А для кого-то – уже дедушка, наверное. Поверхностный человек! Мы играем пьесу из жизни ничтожеств. Понимаешь, Ирина? Я играю… мокрое место. Я устал играть мокрое место! Это Чехов мой злейший враг! Это он меня обманул! В России нет честных людей. Это Чехов пишет об искусстве, ничего не понимая в искусстве. А я взял да купился: Чехов, Чехов!.. Я сам сделался дядей Ваней. Уже – дедушкой! А Чехов сам не знает, что хочет. И вообще: все мои герои портят мне настроение! – закончил он.

За окном шумели машины; здесь, на Тверской, они – круглые сутки. Странная улица, равнодушная. До всего равнодушная, совершенно не московская. Машин больше, чем людей. И так – всегда. Это нормально?

Ирина Петровна растерялась. Она ведь еще даже не завтракала. А тут – Смоктуновский, и он чуть не плачет: Чехов для него – это Серебряков, а он – дядя Ваня!

– Скажи еще, Чехов погубил твою жизнь… – предложила Ирина Петровна.

– Пока нет, – твердо сказал Смоктуновский. – Потому что я, чтоб ты знала, не могу застрелиться. Ваня – может. Я – нет. Видишь, мне даже до него… далеко…

Он замолчал, и Ирина Петровна вдруг подумала, что Иннокентий Михайлович, наверное, скоро умрет.

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии