Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть двенадцатая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть двенадцатая)

Глава двадцать четвертая

Часть первая                  Часть пятая             Часть девятая

Часть вторая                  Часть шестая           Часть десятая

Часть третья                   Часть седьмая          Часть одиннадцатая

Часть четвертая              Часть восьмая

Если у тебя, руководителя, нет сердца, если люди для тебя – это мусор, говно собачье, как ты поднимешься?

Азербайджан – народная страна. Возглавив КГБ Азербайджана, Гейдар Алиевич жил там же, где жили и другие начальники, – на Апшероне. Его резиденция – это небольшое старое здание, где все домики (каждый – на две спальни) соединялись друг с другом широченной верандой.

Как удобно! Сева запросто бегала к своей подружке, Ирочке, жившей в соседней комнате. – Общая ванная. И один туалет. На весь этаж…

В 1966-м проходил чемпионат мира по футболу. В финал вышли ФРГ и Англия. Рефери на линии – Тофик Бахрамов. Из Баку! Весь Азербайджан у телевизоров: Тофик судит! В общем зале – только здесь и был телевизор – Гейдар Алиевич устроился сбоку, у стены (Ильхам заранее занял места).

При счете 2:2, в дополнительное время, англичанин Херст с такой силой вмазал по мячу, что мяч, попав в перекладину, вертикально ушел в землю и – вылетел в поле.

Рефери не заметил, пересек ли мяч линию ворот. Он подбежал к стоявшему на боковой линии Бахрамову, который уверенно (даже зло) тыкал флажком на центр поля.

Немцы толпой окружили Бахрамова и доказывали, что гола не было. Но Бахрамов вновь, стиснув зубы, показывал на центр поля и подгонял их снова продолжить игру: «айн, цвай, драй…», показывая на циферблат часов.

Мол, время идет. Играйте!..

…Когда Тофик умирал, Гейдар Алиевич поехал к нему в больницу, проститься. Напомнил Тофику этот матч:

– Слушай! Ты же был далеко. Почему ты решил, что гола нет?..

Бахрамов (у него – рак горла, и он уже не говорил) с трудом поднял голову:

– Сталинград… – прошептал он, – Сталинград…

И – упал замертво.

Последнее слово великого бакинского спортсмена…

Если б тогда, в 91-м, Гейдар Алиевич не вернулся из Нахичевани в Баку, он потерял бы себя самого. Азербайджан, самое богатое государство (богаче, чем Турция) в Закавказье, умирал. Власть в стране – спасибо Горбачеву, перестройке – оказалась в руках «Народного фронта». Президентом стал бывший научный сотрудник краеведческого архива в Баку Абульфаз Эльчибей: клинический алкоголик, валявшийся здесь, на коврах президентского дворца, построенного Алиевым, в лужах собственной мочи.

– Эльчибей как взлетел… а? – разводил руками Алиев. – Из архива – и сразу в Президенты! Это ж какие крылья надо иметь…

Если здесь, в Азербайджане, люди, весь народ, выбирают во власть идиотов, разве они, эти люди, не дети?

Эльчибей: грязный, небритый и вечно пьяный…

Демократ, однако.

Это он решил, что он – демократ. «Народный фронт»!

Фронтовики нашлись… Когда боевики «Народного фронта» ворвались – революция! – в здание республиканского КГБ, в кабинете заместителя Председателя КГБ Рафика Садыхова раздался выстрел.

Никто не знает: сам он покончил с собой? Или «фронтовики» помогли?

…В Нахичевани, где Гейдар Алиевич, сбежав из Москвы (Горбачев готовил над ним процесс «почище рашидовского»), возглавлял почти два года местный парламент, проворовалась группа депутатов из «Народного фронта».

– В прокуратуру, – приказал Алиев. – Немедленно!

– Как можно, Гейдар-бей, как можно? – оробели сподвижники. – Это же «Народный фронт»!

– Если «Народный фронт»… воровать можно? – удивлялся Алиев. – Так получается?..

Придет время, и Гейдар Алиевич разберется со всеми: с полковником Суретом Гусейновым, сейчас – премьер-министром Азербайджана, с «нефтяным королем» Расулом Гулиевым, который возглавляет Мили меджлис… – укрепиться надо. Если он – сильный, если он – все может, зачем ему торопиться?..

Ельцин не ответил на приглашение посетить Азербайджан. Президенту России не о чем поговорить с соседями?

Американская миссия в Баку – шестьсот человек. Русская – девятнадцать, включая трех шоферов и технический персонал, все они – азербайджанцы…

Алиев отправил в Москву, Ельцину, дорогие подарки: картину-ковер мастера из Гянджи и швейцарский «Ролекс». За 18 тысяч долларов.

Такие же (один в один) часы были подарены и Виктору Илюшину. По-другому – нельзя, главный привратник. Как же все-таки были умны наши предки! Рядом с телом умершего человека в гробу обязательно лежал какой-то подарок: костяные бусы или головной убор с лисьими зубами. Зачем? Дар привратнику загробного мира! Чтоб двери открыл! Через Виктора Васильевича посол Азербайджана Рамиз Ризаев сразу получил «доступ к телу» Бориса Николаевича и лично вручил ему подарки, повторив с поклоном, что Алиев будет «рад видеть Бориса Николаевича в Баку».

Ельцин принял «дары» с удовольствием, особенно «Ролекс»…

И вдруг Барсуков отправляет «Ролекс» обратно в Баку. За подарки, мол, Гейдару Алиеву – великая благодарность, но «Ролекс» не примем, слишком дорогой…

Пощечина! Что ж, Алиев отойдет в сторону.

В какую сторону?.. Как в какую? В сторону Соединенных Штатов и Великобритании, разумеется. Куда же еще? Карабахский вопрос – это мощнейший рычаг в давлении на Азербайджан. Никто не знает: чтобы остановить войну в Карабахе, он, Гейдар Алиев, лично раздавал генералам Грачева деньги. Какие-то суммы Гейдар Алиевич выделил из собственных средств, но – самое главное – договорился с московскими бакинцами.

Никто не отказал. Только так, с чемоданами денег, можно было остановить Карабах: деньги способны вершить чудеса.

Армяне попросили у Алиева оружие. Сохранить государство, спасти миллионы человеческих жизней в обмен на взятки генералам и старые, почти небоеспособные, железки… Если война остановлена – это что? Высокая цена, что ли? Азербайджанская армия не умеет воевать. Есть же такие народы, которые не умеют воевать… Посол Ризаев выступил как посредник. Высокородным представителям армянского землячества в Москве задавался (на приватных встречах) один-единственный вопрос. Господа завоеватели! Что будет с Азербайджаном, если у армянской армии получится (скорее всего – получится) войти в Баку? Нельзя же, слушайте, всех перебить! ООН и США – не обрадуются, а Армения – зависит от США. Кто будет кормить полумертвый, разрушенный Азербайджан? Семь миллионов человек? Да еще и в условиях неизбежной партизанской войны? Господа армяне, у вас есть средства? Девять районов в руинах! Вы хорошо взвесили свои возможности? Финансовые потери?

Теперь это зона вашей политической ответственности – кормить (изо дня в день) миллионы людей, вами же обездоленных? Или… газовые печи появятся? Они тоже денег стоят, вы подумали об этом, господа завоеватели?

Ситуация Брестского мира: остановить нашествие любой ценой.

Алиев остановил. Никогда и никому (даже Ильхам не знал) Гейдар Алиевич не говорил о подлинных условиях карабахского «мира». Самое невероятное: никто… просто никто… не спрашивал у Гейдара Алиевича, каким чудом остановилась – вдруг – эта война?

Ему не принято задавать вопросы. Даже в его семье, среди самых дорогих для него людей… – не принято. Зачем? Он же из КГБ!..

Свою работу, свой кабинет в Президентском аппарате Гейдар Алиевич любил еще больше, чем дачу на Апшероне – официальную государственную резиденцию. Нахичевань, горный воздух, грубая и чистая деревенская еда, мед спасли Гейдара Алиевича после инфаркта. Здесь он ожил. Здесь к нему вернулось здоровье. Возвратившись в Баку «на ханство», Алиев почти целый год жил вместе с детьми в квартире брата. Комната, где он спал, была такая маленькая, что даже шкаф в нее не поместился, и парадный костюм «хана» висел на жирном гвозде, небрежно вбитом в стенку.

Гейдар Алиевич настоял: надо, чтобы официальная фотография Президента Азербайджана была сделана вопреки устоявшимся традициям. Черная водолазка, больше похожая на свитер, никакого грима и – руки, эффектно скрещенные на груди.

– Марлон Брандо! – засмеялся Ильхам, увидев новый образ отца.

Отца нации?..

На днях в Баку гостил Минтимер Шаймиев, руководитель Татарстана. Его неофициальный визит стал – вдруг – почти протокольным: в Азербайджане Шаймиева встречали так, как здесь встречают только глав государств.

Почетный караул, сводный оркестр, красные дорожки, и везде – вдоль дороги из аэропорта, на улицах Баку – люди с флажками Татарстана. Вечером – официальный концерт, который открыл Муслим Магомаев.

В резиденции Алиева на Апшероне они, Президент Татарстана и Президент Азербайджана, беседовали аж до пяти утра. И вроде бы попрощались уже, пожали друг другу руки, а все равно – говорили, говорили, говорили…

Алиев тревожился за Татарстан. Разве бакинцы забудут, что творилось здесь, на улицах города, в январе 90-го?

«Черный январь»; официально, «по Горбачеву», 200 погибших. На самом деле (и это твердо доказано документами) бронированные машины внутренних войск и десантники генерала Лебедя погубили почти тысячу мирных граждан, от грудного младенца до 90-летнего старика, зарезанного – в спину – офицерским ножом.

В 68-м, когда советские войска (и тоже на танках) ворвались в Прагу, погибли 108 человек – чехи, словаки, евреи. В 90-м Горбачев убил в Баку больше людей, чем Брежнев в Праге; через полгода Горбачев получит Нобелевскую премию мира

Многочисленные друзья Михаила Сергеевича в США и в Европе, в натовских странах, не заметили в Баку это море.

Море крови…

На полном ходу, с ревом, танки Язова врезались в толпу. Но сначала по городу прошлась «дикая дивизия» генерала Лебедя. Погибших (куски человеческих тел) сбрасывали в Каспийское море. Но Каспий взбунтовался, не принимал мертвецов. Один из трупов, семилетний мальчишка, вылетел из моря на пляж в двадцати метрах от резиденции Первого секретаря ЦК Везирова.

Труп мальчика порвали на части местные собаки. Куски детского тела некому было убрать; вызвав войска, Везиров сбежал в Москву.

Это он, Абдурахман Везиров, убедил Горбачева ввести в Баку «ограниченный контингент» людоедов.

Шаймиев всегда («с детства», как он говорил) выглядел старше своих лет. Осторожен и мягок, всегда улыбчив… – они, Гейдар Алиев и Минтимер Шаймиев, внутренне были очень похожи друг на друга: советская школа политики, школа первых секретарей. Эти люди всегда были очень спокойны, они мастерски (поучиться можно!) держали себя в руках и никогда не повышали голос. «Ссориться ни с кем нельзя!» – утверждал Шаймиев. В их системе ценностей (не только политической, но и нравственной) всегда был только один критерий, один единственный: результат!..

– Политологи Гарварда, Гейдар-бей, – осторожно начал Минтимер Шарипович, – нашли прямую связь между вашей отставкой и событиями в Нагорном Карабахе…

Алиев согласился:

– Я тоже так считаю, Минтимер. Я ушел в отставку 23 октября 1987 года. Через две недели академик Аганбегян в Париже, в газете «Юманите», дает обширное интервью. И прямо говорит: Нагорный Карабах должен стать частью Армении.

Мы с вами, Минтимер, хорошо знаем Абела Аганбегяна, – спокойно продолжал Гейдар Алиевич. – Лукавый человек. И – очень осторожный. Жаден до денег, поэтому – всегда управляем.

Потом аналогичное заявление делает товарищ Шахназаров. Он бы рта не открыл, если б не воля Горбачева и его прямое указание, ведь Шахназаров – чиновник. Помощник Генерального секретаря ЦК КПСС…

Ночной Каспий завораживал. Над головамимедленно плыли слоистые облака, и луна сейчас купалась в волнах…

Шаймиев насторожился. Он и сам не заметил, как подальше отодвинул от себя коньячную рюмку с «Ширваном» – любимым коньяком Гейдара Алиевича; он угощал им всех своих гостей.

Как это так? Пить во время серьезного разговора?

Сергей Михалков, автор гимна Советского Союза, рассказывал Шаймиеву, как Сталин, видя, что Михалков (был какой-то прием) уже еле стоит на ногах, положил ему руку на плечо и по-дружески сказал:

– Еще одна рюмка, Сергей, и с вами буд-эт нэ интыресно разговаривать!

Такие люди, как Алиев, как Шаймиев, никогда, конечно, ни на минуту не забывали о себе, о своем здоровье и берегли себя как могли. Алиев, например, совершенно серьезно полагал, что его жизнь и его здоровье – это достояние партии, всего Азербайджана. Но все они, эти первые секретари, все абсолютно, жили прежде всего для людей. Не для себя. А для людей. Для страны, если угодно!

Они могли годами ходить в одном и том же костюме и в одних и тех же ботинках. Алиев, например, никогда не расставался со своим бледно-розовым галстуком – последний подарок Зарифы-ханум. И принимали они прежде всего тех, кто приходил к ним без всякой выгоды для себя. Очень осторожные; если человек корыстолюбив, может подвести. И не под монастырь, если бы: под виселицу! Да, самые тяжелые обиды – это обиды в старости, поэтому на тех людей, кого он, Гейдар Алиев, привел когда-то в высокие кабинеты, сейчас надеяться глупо. Они – прекрасные профессионалы, они нужны Азербайджану, они незаменимы, но именно от них исходит сейчас главная опасность для его власти – его, Гейдара Алиева, личной власти. От тех, кого он опекал и растил все эти годы, кого он, перейдя в Совмин СССР, спасал от уголовных дел. Аяза Муталибова, например, сегодня – своего злейшего врага.

Да, они не были, конечно, сердечными людьми, эти члены Политбюро: закрытые, сухие (власть иссушила), осторожные… Но у этих людей было сердце. Люди с черной душой до Политбюро не доходили, ведь главная черта СССР – стремление к справедливости и равенству.

– Минтимер! – Гейдар Алиевич с удовольствием откинулся на спинку кресла. – Сколько армян в Соединенных Штатах? – спросил он. И сам же ответил: – Вот где завязался карабахский конфликт.

– В Америке?

– Был завязан. Конечно! Армянами в Америке. Ведь Шахназаров в «Нью-Йорк Таймс» выступал. Спросите у журналистов этой газеты: они знают, где находится Азербайджан? А Карабах? То-то и оно, Минтимер…

Сколько людей погибло, сколько покалечено, носят на себе… раны… И когда только этого Горбачева… земля поглотит, а? Или он потому и остался жить, чтобы мучиться?..

Еще не было случая, чтобы Гейдар Алиевич желал комунибудь смерти. Горбачеву – желал!

– Сколько он крови пролил… – медленно говорил Алиев. – Это же он пригнал сюда, в Баку, не только Язова, Лебедя, Бакатина и Бобкова. А главным у них был Евгений Примаков.

– Неужели? – не поверил Шаймиев.

Он бы, наверное, поверил в любую фамилию, но только не в эту: Примаков.

– Да, Минтимер, – повысил голос Алиев. – За день до ввода войск Бакатин и Бобков взорвали здесь, в Баку, на улице академика Аббасзаде, энергоблок телевидения. Чтобы никто в мире (и прежде всего – в Турции) не увидел страшное побоище…

Примаков сидел в штабе Закавказского военного округа и все время был на прямой связи с Горбачевым. Выслуживался как мог. По факту массовых убийств наш Генеральный прокурор возбудил уголовное дело. Если все эти преступники – Горбачев, Лебедь, Примаков, Бобков, Язов и Бакатин – пересекут территорию Азербайджана, их ждет суровое наказание. Думаю, пожизненный срок. О какой демократии, о какой перестройке… – взорвался Алиев, – о каком еще… новом мышлении идет речь? Это, что ли, новое мышление?!

Шаймиев бешено сорвал с себя обеденную салфетку и кинул ее на стол.

– Значит, Горбачева нужно судить, – воскликнул он. – Хотя бы заочно!

– Народ этого требует, – согласился Алиев.

– Раз нет суда, значит, Президент Азербайджана не хочет этого суда!

Прозвучало убедительно и резко.

– Почему я не хочу? – поднял голову Алиев. – Вы, наверное, знаете, Минтимер: в тот день, 20 января, рано утром, я поехал в постпредство Азербайджана. И там публично осудил действия Горбачева. Назвал всех, кто допустил эти бесчинства. Каждое имя назвал!

Мой друг, журналист Караулов, раздобыл телекамеры и все это снял на пленку. Представьте себе: мою речь показали даже здесь, в Азербайджане! А в Турции транслировали каждый час. По всем каналам!

– Гейдар-бей! – Шаймиев встал. – Я наслышан об этом.

– Садись, Минтимер, садись; я понимаю, почему ты встал, но ты садись: просто я не мог в тот день остаться дома.

– Другие остались, – усмехнулся Шаймиев и сел обратно за стол. – Выпить хочу. Сказать хочу и выпить: чтоб такие люди, как вы, Гейдар-бей, никогда не старели!

– Спасибо, спасибо, – откликнулся Гейдар Алиевич, и они чокнулись. – Мы всей семьей приехали в представительство: я, Сева и Ильхам.

Меня встречает полпред, молодой парень. И рыдает так, будто он – последний, кто остался в живых. Рядом стоит академик Ахмед Искандеров. Главный редактор «Вопросов истории». «Пойдем, Ахмед, – говорю ему, – выразим соболезнования». Смотрю, глаза опустил: «Гейдар Алиевич… можно, я здесь постою?…»

Человек с чистой совестью, Минтимер. Не мог не прийти. Пришел! И испугался, – понимаете меня? – что пришел…*

Стол был заставлен всевозможной вкуснятиной: хяфта-беджэр, кю-кю из зелени, кутумы, бастурма, фисинджан из лобио и из свеклы, кутабы с мясом и тыквой, три вида сыров: шор, чанах, мотал. Когда Гейдар Алиевич принимал гостей, скатерти не было видно, вся скатерть пряталась под широкими тарелками…

– Поэтому когда возник «карабахский вопрос», – продолжал Алиев, – меня надо было как можно скорее удалить из Кремля. Я заметил, что Горбачеву уже как-то неловко в моем присутствии. Словно я в Политбюро – инородное тело!

Опять подали чай. Сколько пиал они выпили в эту ночь?

Алиев не уставал любоваться Минтимером Шариповичем. «Вот же, вот, готовый премьер-министр… – думал он. – А у Ельцина – Гайдар. Это не дикость, а? Ельцин совсем не видит серьезных людей…»

– Любите китайский чай? – спросил вдруг Гейдар Алиевич. – Я вам скажу. Китайцы, Цзян Цзэминь, преподносят мне официальный подарок. Самый лучший в Китае чай. По листику в горах собирали. Очень дорогой и хороший чай.

Наутро подходит наш управделами: «Гейдар Алиевич! Чай принять не можем».

– Это же скандал… – удивился Шаймиев.

– Еще какой, – кивнул Президент Азербайджана. – Официальный визит. Все по протоколу. Но мои проверили чай на пестициды. Представляете?

– Та-а-ак… – протянул Шаймиев.

– Зашкаливает!

Шаймиев побледнел, приподнялся на стуле:

– Неужели… землю испортили, Гейдар-бей?

– Испортили, Минтимер! Миллиард людей. Как прокормишь? Вот и поднял Китай… урожаи…

Как все-таки одиноко Гейдару Алиеву в его родном Азербайджане! И как же возвышается он над всеми!

Политика – мир мужской. Алиеву прислуживал всегда личный официант. Из других рук он никогда не принимал еду. В Ашхабаде, на встрече с Туркменбаши, он сам, своими ушами, услышал официальную клятву туркменских школьников, они стояли «линейкой»: «Если я предам Великого Сапурмурата Туркменбаши, пусть остановится мое сердце…»

Восточные сладости…

В юности, когда Гейдару Алиевичу было лет шестнадцать, не больше, он очень любил рисовать портреты простых людей. Больше всего – железнодорожников, друзей отца. Да, у этих людей – тяжелая школа жизни заброшенных советских окраин, их лица – как затворы автоматов, но – строгие, ясные глаза и – никаких улыбок, никакого лукавства…

Когда в Баку были какие-то важные заседания или правительственные концерты, Зарифа-ханум появлялась в зрительном зале раньше всех. Если опоздала, если в зале уже кто-то был, Зарифа-ханум и дети поднимались в амфитеатр, на второй этаж, и быстро, не лицом, а спиной (им никого не хотелось стеснять) проходили на свое место, в пятый ряд партера.

Зато жены министров, нарочито кичась мехами и бриллиантами, специально появлялись в зале, перед всеми, только после третьего звонка, чтобы все – все! – видели их наряды.

Гейдар Алиевич разводил руками:

– Где же скромность? Что за вид?

Зарифа-ханум всегда кого-то защищала, но Гейдар Алиевич упрямо стоял на своем: бриллианты – это роскошь, в одежде должны быть вкус и культура!..

У Севы, кстати, никогда не было бриллиантов. Она хоть и была известной модницей, но одевалась скромно и строго, особенно – когда выходила с отцом.

– Даже представить не могу, Гейдар-бей, что Горбачев брал взятки, – признался Шаймиев. – В голове не укладывается. Как можно?

– Вот как, да?..

– И тот же Карабах – это взятка. Америке. Так неожиданно для меня…

– Почему удивляешься? – удивился Алиев. Он все время переходил с «вы» на «ты», с «ты» на «вы». – Горбачев четыре Польши отдал? Так? Так. На Тихом океане? Взял и отрезал океан от Советского Союза. Здесь-то, у нас, полегче будет. Отрезал Карабах? Спровоцировал конфликт? Но Карабах остается в Советском Союзе. Мне Буш рассказывал: Коль подарил Горбачеву остров в Балтийском море. Пусть небольшой, но остров! Потом жалел, потому что Горбачев сразу выставил его на продажу…

Шаймиев засмеялся.

– В-вах, – причитал он, – в-вах!..

– Как Горбачев сегодня зарабатывает? – продолжал Гейдар Алиевич. – Пиццу рекламирует? Женские сумки «Луи Вьюттон»? Лекции?

Сумки рекламирует, это верно. Но какие могут быть лекции, если само слово – «Азербайджан» – он ни разу в жизни не сказал правильно? А в Москве все знают: если на западной границе у тебя застряли фуры с товаром, срочно беги к Горбачеву. В его фонд. Он кому-нибудь позвонит. И пойдут фуры! Сразу пойдут! За десять процентов с каждой машины.

– Катастрофа, просто… – шептал Шаймиев.

На нем лица не было.

– Бизнес такой, – спокойно объяснил Гейдар Алиевич. – Бизнес… Еще чаю, Минтимер?

– На ночь-то? – удивился Минтимер Шарипович. – Вынужден отказаться!

…А расходиться действительно не хотелось; ночь была коротка, день уже начинался. Из-за гор пробивался робкий белый свет и медленно растекался по небу…

Шаймиев почему-то забыл, что он – в гостях: встал, прошелся, разминая спину, по веранде и вернулся обратно за стол, к недопитому коньяку. Гейдар Алиевич ценил коньяки, но пил не больше трех-пяти глотков – если больше, то это уже не коньяк, это уже – просто алкоголь, а он ценил не алкоголь, а коньяки.

Шаймиев вообще не пил, ненавидел, как он говорил, «свою вдруг поплывшую голову». «Голова всегда должна быть головой», – повторял он…

– В 87-м, Минтимер, я перенес инфаркт, – напомнил Гейдар Алиевич. – Тогдашнее руководство Азербайджана – это воспитанные мною люди: первый секретарь Багиров, Председатель Совета министров Сеидов, Председатель Верховного Совета Татлыев… И никто из них ни разу не позвонил мне в больницу: живой я или нет – уже безразлично!

Это был июль. В Москве созвали Пленум ЦК. Я лег в «Мичуринку» 17 мая. А они – все – должны быть на пленуме. Проходит один день, второй, третий… Нет звонка. Вдруг – Багиров: «Гейдар Алиевич, мы здесь, в Москве. Сейчас уезжаем. Хочу пожелать вам скорейшего выздоровления».

«Подожди, – говорю, – Кямран. Не надо так. Приезжайте, я же болен все-таки. Хочу посмотреть вам в глаза».

Между прочим, я ведь еще – член Политбюро! Пока не вывели. А у меня, Минтимер, был врач. Дмитрий Дмитриевич Нечаев. Хороший терапевт. Он догадался: предстоит нелегкий разговор. И просит меня: «Гейдар Алиевич, не делайте этого, поберегите себя. Вы только сейчас пошли на поправку…» Я, Минтимер, категорически возражаю: «Нет! Хочу встретиться!» Нечаев махнул рукой и вышел. А эти – приехали. Стоят у кровати, переминаются с ноги на ногу.

– Что же… вы им сказали, Гейдар-бей?

Шаймиев подумал, что эту ночь он никогда не забудет: так, как сейчас, с глазу на глаз, он никогда еще не встречался с руководителями государств, разве что с Ельциным, но всегда – сугубо официально, в деловой обстановке, в Кремле. Здесь, в Баку, на Апшероне, в этой – абсолютно дружеской – атмосфере Шаймиев как-то не чувствовал, что он в гостях, более того – его принимает сейчас Президент страны. Гейдар Алиевич и не думал говорить с ним о каких-то российских проблемах, о Ельцине – зачем ставить гостя в неудобное положение?

– Знаете, говорю, – откровенничал Гейдар Алиевич, – жизнь – длинная штука… Вам кажется, что Гейдар Алиев сейчас либо умрет, либо уйдет с работы. Потому вы и ведете себя подобным образом. Где ваша человечность? Почему вы боитесь навестить меня?.. Два года назад Гейдар Алиев спас Гасана Сеидова от смерти. Было такое дело, Гасан, говори! Смотрю, кивает головой. А у него был рак, Минтимер. В плохой стадии. Я направил его тогда к Николаю Николаевичу Блохину. Несколько раз звонил министру здравоохранения, просил за Гасана. Он потом со слезами на глазах благодарил меня: «Ваш звонок перед операцией, Гейдар Алиевич, меня воодушевил…»

А сейчас – все молчат! Что же случилось? – спрашиваю. – Почему вы перестали быть людьми?

Шаймиев не выдержал:

– Как будто про меня говорите, Гейдар-бей… С той разницей, что я пока не свалился. Все так же, все так же… – бормотал он, – волки, да… в овечьей шкуре. Как ягнята!

– И я, Минтимер, – набрал голос Алиев, – сказал им тогда: вы поторопились, соратники! Вы думаете, Гейдар Алиев никогда не выйдет из этой больницы? Плохо вы знаете Гейдара Алиева. Потому что вы о Гейдаре Алиеве по себе судите. Знайте, я еще вернусь. Как Наполеон Бонапарт с Эльбы. Зато вы показали сейчас свое лицо. Теперь уходите!

Шаймиев живо представил себе эту картину: опустив головы, руководители Азербайджана стоят перед Алиевым, как школьники…

– Моя мама всегда так говорила. Нам, детям. И мне как старшему. У каждого человека, Гейдар, есть недостатки. Мы все плохо умеем дружить. Хуже всего у людей получается с дружбой. Но если вместо недостатков, Гейдар, ты встретишь настоящего друга, значит – радуйся, потому что тебе – повезло. Что лучше? Радоваться? Или огорчаться?

Шаймиев оторопел.

– Как это мудро, на самом деле, – оживился он, – как мудро, Гейдар-бей! Мой отец, вот я вам расскажу, был коммунист. А дядя, брат матери – мулла. Мы жили все вместе. Настоящая была семья, ой какая крепкая! Коренники. И дядя в присутствии отца никогда не молился. Зачем ссориться? Не надо ссориться. «То ли не буди мира межи нами, то ли же камень начнет плавати, а хмель – грязнути»… – что дословно, Гейдар-бей: «Разве тогда нарушим договор свой, когда камень будет плавать, а хмель – тонуть на воде…»

Поэтому я решил так. Объявлю одним указом: у нас в Кремле мы восстановим два объекта сразу: мечеть Кул Шариф и старинный православный собор. Сделаем одну большую стройку. И – ни копейки из бюджета, только народные деньги, чтоб все у людей… от сердца было.

Алиев согласно кивнул головой и сам разлил по рюмкам коньяк.

– Одним указом! – воодушевился Шаймиев. – Такие земли вокруг… Пустошь, сплошная пустошь… Лысина! Всем, всем места хватит, если пустошь – в миллионы десятин. У нас плотность населения, Гейдар Алиевич, меньше чем в пустыне Сахара…

– Ой… ей-ей… – удивился Алиев. – В России?

– Конечно! Только дураки ставят заборы и делят землю, если этой земли – больше двух океанов.

– Хорошие слова, – заметил Алиев, бросая на стол салфетку.

Ну все, сейчас они разойдутся…

– Выпьем? – предложил Гейдар Алиевич. – На посошок, Минтимер. Как говорят в России!

Они выпили. «Ширван» не закусывают, но они закусили: кусочками сыра.

– Я помню, заболел Алексей Косыгин, – неожиданно начал Гейдар Алиевич. – Во время прогулки по Москве-реке его небольшой катер перевернулся. Косыгин упал в воду, его спасли, но от этих переживаний у него случился инфаркт.

Я приехал в Москву, на сессию Верховного Совета СССР. Все коллеги мне уверенно говорят: будет лучше, если Алексей Николаевич сам подаст заявление об уходе. Я развел руками. Человек болен, Минтимер. Пусть бы он вышел сначала из больницы. Так ведь нет, из больницы выдернули! Ты представь: он приехал на пленум, идет в президиум, и тут адъютант Брежнева выхватывает у него из рук заявление об отставке.

Через десять минут Брежнев зачитал заявление с трибуны. Тут же избрали Тихонова. А Алексей Николаевич, Минтимер, через несколько часов скончался в больнице. Повторный инфаркт. Добили! Как это просто: добить!..

Алиев задумался, в какой-то момент Шаймиеву показалось, что на глазах Гейдара Алиевича появились слезы.

Нет! Он не плакал, конечно. Он – из неплачущих.

– Но ведь Косыгин тоже… жестокий человек… – осторожно напомнил Минтимер Шарипович. – Помните его глаза? Посмотрите внимательно. Интеллигентнейший человек, воспитанный. А глаза – палача.

– Жестокий, жестокий, – кивнул Алиев. – Как все, однако. Мы ведь все… из одного теста.

– Из одной школы, – подсказал Шаймиев.

– Так тоже можно сказать, – согласился Президент.

Он замолчал. Эта ночь и в самом деле стала для них какой-то родной. Они, два Президента, с полуслова понимали друг друга. Шаймиев был прав, поэтому Гейдар Алиевич – не спорил: скромнейший Председатель Совета министров СССР в 1968-м, в Чьерне-над-Тисоу, грозно требовал (вместе с Брежневым, Подгорным, Шелестом и Мазуровым) ввести в Прагу 250 тысяч советских бойцов, а мятежников – врагов – «передавить к чертовой матери!» Он же, Косыгин, предлагал сослать Сахарова «лучше на Северный полюс, к медведям» – на постоянное место жительства. Брежнев предложил Нижний Новгород, а Косыгин его перебил: Северный полюс, на льдины! А когда Косыгин (1977-й? или позже?) ехал на охоту в Завидово, его ЗИЛ на шоссе столкнулся лоб в лоб с «москвичом». Премьер отделался легким испугом, но тут же, не разбираясь (зачем разбираться?!), потребовал, чтобы «прикрепленный» арестовал его шофера и отправил на Лубянку.

«Царь был алчен, как все русские…» – сказано у Алексея Толстого.

Все?

Все-все?..

Утром Гейдар Алиевич показал Шаймиеву палаточный городок близ Баку: беженцы из Карабаха и соседних районов. Почти миллион человек. За всю свою жизнь, даже после войны, в конце 1940-х, Президент Татарстана не видел картины страшнее.

Столько лет жить в палатках: зимой, когда температура под ноль, и летом, когда жара и полчища мух, особенно в августе…

Мир – весь мир – отвернулся от этих людей. Если Горбачев перекроил карту мира, если рухнула Берлинская стена, если развалилась великая коммунистическая империя… «Горбачев велик!» – кричала планета, и никому на земле не было никакого дела до каких-то там крестьян, землекопов из Карабаха!..

Через неделю из Казани в Баку пришли 120 «КамАЗов»: еда, одежда, дизель-генераторы, одеяла, полушубки для детей, теплые пальто, шапки, посуда, телевизоры…

Шаймиев позвонил Муртазе Рахимову, своему соседу.

Из Башкирии тоже пошли «КамАЗы»…

«Главное в людях – власть над собой», – говорила Зарифаханум.

Как же она была права!

*Гейдар Алиев почти полтора часа выступал в крошечном конференц-зале Постоянного представительства Азербайджанской ССР в Москве. Зал был набит журналистами. Би-би-си вела прямой репортаж на весь мир.

Так, как Гейдар Алиевич говорил в этот день, он не выступал никогда: скорбно и страшно, с затаенным гневом; Ильхам очень боялся, что отец опять получит инфаркт. – Прим. авт.

Глава двадцать пятая

Ева понимала: самое главное в ее профессии – научиться разговаривать с дураками. Только если человек – идиот, откуда у него такие капиталы?

Все девушки сейчас – как одна. Всех интересуют только деньги.

Звонков-заказов становилось все больше и больше. Каталог «Мадемуазели» (двадцать шесть принципиально-продажных девушек) разрывался на части. По выходным и на праздники барышни улетали – в разные руки – как горячие пирожки. Раз в месяц Ева поднимала цены: рынок отрегулировал!

– Ну уж мне-то, гражданочка, дай бесплатно! Я все-таки депутат, – просил у входа в Белый дом какой-то дядя. – Близкий, – как он говорил, – к самому Хасбулатову.

– Отойди, блин, – ругалась Ева. – Ты – неприкосновенный!

В России на госслужбе не бывает служебных романов, потому что там везде работают родственники. Однако каждый мужчина каждый день хочет секс. До тех пор, пока он не встретит женщину, которая тоже хочет секс каждый день.

В школе у Евы был мальчик Ванечка: она часто его вспоминала. Ванечка ходил за Евой по пятам. Сначала Ева доверила Ванечке носить свой портфель. Потом она доверила Ванечке относить этот портфель «правильным людям», и «правильные люди» набивали его косметикой, которую Ева тут же распространяла среди подружек. За наличный расчет!

Когда Еве исполнилось четырнадцать, она пошла по рукам; жить без секса она уже не могла. Ей четырнадцать, а она – как тигрица! Встретив красивого парня, Ева – мысленно – тут же его раздевала. Тигрицы не имеют душевной привязанности, им подай всех тигров сразу! Александра Петровна, мама Евы, понимала, что с ее девочкой что-то не так, но тут и сама Ева сглупила. Прочитав сказку о Золушке, она обратилась за разъяснениями к маме: зачем Золушка так стремилась к принцу, во дворец, если у нее до утра была свободна хата?

К традиционным разделам каталога «Мадемуазели» («проститутки», «эскорт», «любовницы», «элитные проститутки» – контингент в сущности был один и тот же, но цена… подарок сумасшедшим!.. отличалась в разы) прибавились новые «главы»: «секретарши», «мальчики», «переводчики» (парни и девушки). Для тех, кто вынужденно скрывался за границей, Ева организовала особый отряд. «Спецназ», как здесь говорили. Тема – «тоска по Родине». Предполагались девочки с длинными косами, с веснушками… Если кому-то нравилось, то и с детскими угрями по всей физиономии, от лба до подбородка.

Девчонок Ева искала повсюду. Самое надежное – это школы; девочек брали «на вырост». Ева выбирала школы с «английским уклоном», рассматривала – как в лупу – все девятые и десятые классы. Специально обученные люди ксерили для нее даже школьные журналы – с отметками. Но обычно девчонки сами находили Еву, хотя кастинг выдерживали не все. Кто-то не умел носить каблуки, кто-то красился под «Черный квадрат» Малевича, кто-то убеждал Еву, что Президент в России – это Ленин, а кто-то, большинство, вообще ничего не знали, только ногти грызли…

– Раздевайтесь! – командовала Ева. Если девочка сначала снимала колготки с трусами и только потом кофточку, Ева тут же указывала ей на дверь. Уцененный товар: у кого-то из них – шрам от аппендицита, у кого-то – кесаревы рубцы или (самое худое) папилломы…

Девушки злились.

– Почемуй-то я – «уцененный товар»?.. – кричала Соня. – А потомуй-то, – дразнилась Ева, – что твой Новочеркасск, овца, у тебя на лбу, как приговор, обозначен. Запомни, спорынья: это хуже, чем вши в волосах!

Их убивали незнакомые слова. Открыв рты, девочки растерянно переглядывались и не знали, что же им ответить…

Ева давила интеллектом.

– Тебе никто не говорил, что ты похожа на Настю Кински? Правильно, потому что ты похожа не на Кински, а на Юрия Никулина! И одеваешься так, что бабки на улицах крестятся вслед!..

Проституток и охотниц становилось в Москве все больше и больше. Девочки летели в Москву со всех сторон, особенно – из Сибири и с северов и были готовы на любое преступление, лишь бы в Москве остаться, обжиться; это ж срам какой: вернуться к маме с папой домой. Несолоно хлебавши!

В эпоху рынка Москва была как лютая барыня: ей, Москве, все мало и все не так! Огромная страна на глазах сужалась до одной точки – Москва. Здесь были деньги, здесь проще разбойничать! Столичные умельцы открыли агентство Red Stars, отвалили в Верховный Совет полтора миллиона долларов, и Верховный Совет (по предложению четырех «независимых» и семи депутатов-коммунистов, за которыми стоял их лидер, товарищ Зюганов) снизил «порог согласия» аж до четырнадцати лет, мотивируя тем, что так уже сделано «в ряде европейских стран», например – в Албании…

– Девочки, учите языки, – требовала Ева. – Визу в паспорт мы вам поставим, а целку, порванную случайным сперминатором, зашьем, в девочки вернетесь. Девственность – это тот товар, который никогда не падает в цене. Как уран и атомная бомба! Но если, овцы, вы не говорите на английском, это еще хуже, чем сопли в носу!

Ева где-то вычитала, что за Майей Плисецкой, чьи гастроли в США шли с колоссальным успехом, приударил сенатор Роберт Кеннеди – кандидат в Президенты. КГБ аж рот раскрыл: будущий Президент Америки просит у Плисецкой руку и сердце!

Самое невероятное: этот изворотливый парень (настоящий плейбой) так ошалел от Майи Михайловны, от ее гордыни, что готов был совершенно на все – да он бы и холодную войну отменил… какая еще война? Да товарищ Плисецкая, верная дочь советских народов, ему такую в постели «холодную войну» организует, что он, Кеннеди этот, вручную перевернет Конгресс и купит у Советского Союза все, что подскажет Леонид Ильич!

Девочки слушали Еву, раскрыв рты. И смотрели на нее, как на богиню.

– Леонид Ильич, – щебетала Ева, – сидел бы в самом центре стола и был бы у них как «посаженный отец», представляете, овцы?! А Майю Михайловну наш Славка Зайцев обвесил бы дорогими каменьями, уральскими самоцветами, чтоб русского духа на свадьбе было побольше! Члены Политбюро, конечно, – рассуждала Ева, – танцевать не умеют, топчутся как гуси, зато радость какая: конец холодной войне, рухнул железный занавес, его секс подорвал!

Девчонки не сомневались, что Плисецкая – она как Золушка, только круче: та принца схватила, недоросля, а эта – целого Президента!

– Ну а дальше, дальше… – приставали девочки, – где обломилось?..

– Грохнули! – объясняла Ева.

– Золушку?! – обомлели девчонки.

– Хуже.

– Клиента?..

– Ага!

Соня рыдала. Ева сказала, что другого Кеннеди, старшего брата, тоже убили – в Далласе. Их там всех перестреляли!

– Говно, а не страна, – кричала Соня, – все, как у нас!

Правда, однако: русские и американцы очень похожи. Когда роман Плисецкой и Кеннеди был «засвечен», начальник Пятого управления КГБ СССР Филипп Бобков приготовил для господина Кеннеди «великий русский подарок»: три килограмма черной икры.

Здоровенная банка – для Плисецкой она была неподъемной. Проклиная КГБ, Америку и «подарок века», Майя Михайловна… с отвалившимися руками… еле дошла до столика в ресторане, где ее, при свечах, ждал будущий Президент. Красивая история, романтическая; Голливуд хотел было снять фильм, но о чем снимать-то, о чем говорить, если романа – не было, всего лишь несколько встреч в ресторанах, и все – со словарем. Майя Михайловна не говорила по-английски (только «How much?» и «Ticket, please»), Кеннеди, естественно, не знал русский; можно, конечно, пригласить переводчика, но что это тогда за свидание!

– А знала бы, чмара, английский… – усмехалась Ева, – весь мир бы, девки, другим стал! Атомная бомба была б не нужна! Я б в Майами без визы каталась…

Ева мечтала о Майами.

– Посмотри, какие у меня чудные ручки! – заискивала перед ней юная Сандра, девочка-подросток из Ташкента, – какие линии на ладонях…

Сандра боялась Еву еще больше, чем милицию.

– Твои линии, овца, говорят только о том, что ладони иногда надо мыть. Лучше с мылом. А сама ты, овца, как беляш на вокзале: горячий, сочный и опасный…

Алька и Ева познакомились – по случаю – в «Сандунах». Там появились, наконец, отдельные кабинеты. Алька осваивала, как могла, «любовь в парилке». Билась на полке задницей об острые углы и все коленки изодрала, то и дело опускаясь на четвереньки. В неудобную позицию!

Всего две недели, как из Вологды, каждый вечер – «Сандуны».

– Ну, бери, детка, бери… – томился клиент.

В сексе люди очень похожи друг на друга. Потому, наверное, что делают они одно и то же!

Алька брала так, что аж гланды набухали:

– Ух ты, амурик мой ненаглядный! Дай подую на тебя, мой мальчик, жарко небось, вон как ты червячком-то согнулся!

В этот раз Алька сдуру оттянула на амурике кожицу и так на него дунула, что мужик (Прокопием звали) слетел с полки как сумасшедший. Температура – под сто, пар – огненный, а Алька, сволочь, дует как факир в старом цирке, лаву изо рта выпускает!

Прокопий орал как ненормальный.

Схватился обеими руками за свои «ананасы» и – прыг в бассейн, в ледяную воду…

Алька полностью сожгла его балдометр. Уметь же надо, черт возьми, это искусство! Банщики тут же вызвали «скорую», но что может «скорая», если у них такой случай – первый из тысячи?

Прокопий, конечно, мог бы Альку убить, он ведь – из «братков», не то «солнцевский», не то «таганский». Проколол бы ее, как курицу, кабинет-то отдельный, спокойный, а банщики – свои, прикормленные; ночью труп тихо вынесли бы из «Сандунов», тут ведь каждый день – тонны отходов, ну и – на ближайшую стройку, в бетон…

Как-то раз (на одном из совещаний) министр милиции Ерин поинтересовался у коллег, сколько людей в России исчезает без вести? По году?

Оказалось, нет такой статистики. Сейчас – считают. За несколько месяцев – 42 тысячи.

И ни одного уголовного дела. Альцгеймер, мол, Альцгеймер!

Ну хорошо, а люди-то где?

Если бы знать, если бы знать…

Разумеется, Альке попало. И здорово! Там же, в «Сандунах», ее обрили, идиотку, наголо. Как тифозную. И выгнали на улицу в чем мать родила, на мороз. Потом все-таки бросили ей в спину одежду – сжалились, можно сказать! Тогдато она и познакомилась с Евой, которая из-за угла наблюдала эту позорную сцену…

«Да, такая дочь принесет в дом богатство!» – подумала Ева, – но перед тем, как предложить ей работу, принять в агентство, Ева устроила Альке строгий экзамен.

Сочинение на любую историческую тему. Сходу, без подготовки и шпаргалок. Время исполнения – час.

– Я о Ленине напишу, – заявила Алька. – Ленин хороший. Он о народе думал.

– Валяй! – согласилась Ева. – Ленин – мой земляк!

Пыхтя от напряжения (и сняв кофточку, чтоб не взмокнуть), Алька уселась за письменный стол.

Текст получился многобещающий:

«Когда родился В.И. Ленин, никто не знал, что он будет предводителем коммунистов, о котором помнят и в наши дни. Это был великий человек. Ленин учился в школе, когда к нему приставали парни. Кончалось это разборкой на школьном дворе. Ленин не любил драться, но приходилось защищаться или защищать своих друзей.

Кроме школы, Владимир Ильич ходил работать, так как в те времена нужны были деньги, чтобы прокормиться.

Прилавки в магазине были почти пусты, хлебопродукты давали по карточкам, и Владимир Ильич жил не как богатый гражданин, а как все люди, которые его окружают.

Он бегал и раздавал листовки, ходил по улицам с огромной пачкой книг, подбегал к машинам и продавал им сигареты. Не знаю, как Владимир Ильич стал лидером, наверное, он как-то себя проявил перед людьми.

Когда он вошел на трон, то начал вести всех людей в будущее коммунистов. Ленин старался сделать так, чтобы на прилавках было побольше еды и чтобы было поменьше безработицы. Это ему, конечно, удалось, но ненадолго. Посевы в деревнях не всегда давали хорошие урожаи. Иногда урожай просто гиб.

Ленин очень любил детей. На парадах он брал ребенка и нес его на руках. Люди не возражали, что ихнего ребенка берет их предводитель.

Когда была Октябрьская революция, в стране началась паника. Владимир Ильич не мог удержать людей, приходилось успокаивать их силой. Всех парней старше 16 лет отправляли на войну. Некоторые люди боялись и прятались. Через некоторое время их приговаривали к расстрелу. Из-за революции в стране началась голодовка. Хлеб практически не привозили. Воды нигде не было. Если и привозили, то давали кусок хлеба да половину кружки с водой. Некоторые даже не могли дойти до машины с едой, так как, охваченные голодом, лежали на полу. Владимиру Ильичу Ленину было тяжело смотреть на все происходящее. Он не мог давать людям больше еды лишь потому, что немцы подходили все ближе и ближе к Кремлю. Они сжигали посевы, силой отбирали продовольствие у стариков и женщин, потом немцы расстреливали народ в деревне и сжигали ее. Ленин понимал, что немцы приближаются к Москве. Он посылал на войну все больше и больше людей, а сам сидел в охраняемом месте и ждал вестей.

Народ в стране взбунтовался и начал громить город. Ленин приказал солдатам успокоить людей. Солдаты не щадили ни женщин, ни детей, и, когда все немного затихло, Владимир Ильич захотел узнать о новостях в Москве и Московской области. Он выехал на своей машине вместе с охраной. Но он недолго ездил, ему устроили засаду революционеры. Ленина поймали и посадили за решетку. За решеткой Ленин читал книги при свече, на полях книги он писал молоком воззвание. Но революционеры узнали о его планах и отобрали книги. После нескольких дней советские войска дошли до того места, где находился Владимир Ильич Ленин. Они окружили революционеров и взяли их в плен. Ленин был свободен. В последний раз Ленин направил все свои войска на немецкую армию.

В этом бою советская армия окончательно разбила вражескую армию. После этой победы в стране началась перестройка. Теперь Ленин был не враг народа, а его друг. Стали привозить пищу, открыли новые заводы, и стали появляться новые постройки. Однажды вечером, как обычно он это делает, Ленин хотел сесть в свою машину, а потом поехать домой. Только Владимир Ильич открыл дверь машины, как раздался выстрел. Пуля настигла Владимира Ильича Ленина и попала в сонную артерию. Ленин помер. На месте выстрела оказалась только слепая старушка, которая не сопротивлялась. Ее поймали и расстреляли.

После смерти Ленину поставили памятники. Как заповедано нам самим товарищем Лениным, его перенесли в мавзолей на Красной площади, где он лежит сейчас каждый день.

Ленин умер, но тело его живет. Ленина тщательно охраняют, пускают в мавзолей, только чтобы посмотреть на него.

Сейчас Ленин почти весь состоит из протеза. Когда на него падает свет, то кажется, что он светится изнутри. Надеюсь, что в будущем его похоронят, как человека. Он лежит как манекен, и все на него смотрят, он тоже человек, как и мы. Пусть же его похоронят, как подобает, а не как манекена».

«А она трогательная, – подумала Ева. – О мертвом протезе хлопочет…»

– Ты не слыхала, что Ленин у себя в мавзолее спит, как в домике, потому что его околдовала злая фея Карабас? – допытывалась Ева. – И если Ленина поцеловать (взасос, разумеется), проклятие спадет и все тут же станут богатыми людьми?

– Ух ты, – обалдела Алька. Как все девочки, она слушала Еву, разинув рот. – Мне этот Мавзолей никогда не нравился. Растопырился, блин, как лягушка. На крематорий похож!

Офис «Мадмуазели» дважды сжигали. Проиграв Red Stars, Ева со вздохом снизила цены. Теперь «ночь любви» в «Мадемуазели» стоила всего сто долларов, тогда как Листерман брал с клиентов по целой тысяче!

На самом деле Ева добивалась от Альки щенячьей преданности (сбублит же, не ровен час), но такие девочки, как Алька, совершенно не поддаются здравому смыслу; у них в голове – ветер, и куда этот ветер унесет девчонку, где она окажется и с кем – никто не знает, даже Господь.

Быстро-быстро падала ночь. Там, за окном, пошел дождь; в гостиной вдруг стало как-то тоскливо. Ева нехотя поднялась и зажгла все светильники сразу. Здесь, в ее доме на Мосфильмовской, все было каким-то грубым, с сыростью, с запахом кошек в подъезде. Там, напротив, на другом берегу Москва-реки, торжественно смотрится Новодевичий монастырь, летом – много зелени, а рядом с домом – ни одного светофора, повезло, ведь Москва – город машин, прохожих здесь почти нет, одни машины!

Москва-река в Москве на реку не похожа; она здесь какая-то измученная – река, похожая на труп. К воде аккуратно спускаются широкие ступеньки, но по ним никто не ходит, а вода если и замерзает, то не в каждый мороз: сколько крови в ней, в этой реке, сколько тел разрубленных сюда спущено, а кровь – никогда не замерзает и остается в воде… для потомков…

При царе Петре виселицы ставили всегда вдоль воды, четырехугольником, чтоб трупы в речку было проще скидывать. И 37-й нигде так страшно не развернулся, как в Москве. Здесь все напоминает о смерти, не только Москва-река, Кремль, Красная площадь с Лобным местом или Лубянка; нигде русские не расправлялись так друг с другом и сами с собой, как в Москве; иногда кажется, что они специально стекались в Москву – чтобы подраться.

Москва – это город карьер. Чиновников и их карьер; здесь всегда кто-то мешает друг другу, поэтому Москва – самый злой город в России. А может быть, и не только в России…

И опять Алька заставила себя ждать.

В который раз, черт возьми!

Самое трудное в профессии «мамки» – это голосоведение. Открывая дверь, Ева смерила Альку презрительным взглядом, но ей – хоть бы хны; такие девочки, как Алька, летают по жизни, как мотыльки, а мотылек так глуп, что он никого не боится, просто летает – и все, сам не знает, зачем…

– Плохо выглядишь! – скривилась Ева. – С бодуна?

– С детства! – улыбалась Алька.

Как много нам открытий чудных
Готовит виски натощак, —

сморщилась Ева, но Алька в ответ ничего не сказала, плюхнулась в кресло и от нечего делать сразу стала крыть матом Сергея Иннокентьевича:

– Ненавижу мужиков с усами, понимаешь? Словно чья-то п… у тебя во рту!

Ева не спорила: битва за тестостерон Сергея Иннокентьевича напоминала девочкам борьбу за выживание в экстремальных условиях.

– Вошь под кумачом! – кричала Алька. – Я «охотница», а не колдунья!

Ева пожимала плечами:

– Мы и не такое терпели…

Она презирала людей, которые все время опаздывают. – Чай, кофе, кокаин?

– Ничего не хочу, – отказалась Алька.

Гордая! «Хочу быть столбовой дворянкой!» – говорила Алька своим коммунистам. А Сергей Иннокентьевич, гад, упрямо наряжал ее то горничной, то медсестрой… Да, от этого педокоммунизма сотрудницы «Мадемуазели» уже лезли на стенку. Настоящий секс – это чуть-чуть извращение. Или – не чутьчуть: позы – смешные, траты – огромные, удовольствие – на две копейки. Сергей Иннокентьевич, удрученный своей старческой немощью, заставлял Альку фигурять перед ним в детских трусиках и с пионерским галстуком среди голых грудей.

– Евик, я хочу, чтобы мужчина меня обожал, а не показывал мне, какое я говно!

– Мы не защищены от случайностей, – соглашалась Ева. Она удобно устроилась в кресле, достала из открытой пачки толстую «беломорину» и приготовилась к серьезному разговору.

– Случайностей?! — завопила Алька. – Сволочь зюгановская! Вошь под кумачом! «Здравствуйте, Иван Царевич, – защебетала Алька, копируя старческий тенор Сергея Иннокентьевича. – Мы получили вашу стрелу. К сожалению, все лягушечки сейчас заняты, но ваша стрела крайне важна для нас, побудьте на линии…»

Если он пьяный, сука, росу лижет вместо еды! Ударить может, а я боли боюсь. Ищи мне другого! Моя задница – это дорога в рай, понимаешь? Так ветеран до нее дотянуться не может!

Ева не знала, как ее успокоить:

– Может, покушаем?

– А что дают?..

– Карп. Сама запекала.

Алька чуть-чуть оживилась:

– Представляешь, я вчера кота накормила мойвой. Так он так обрадовался, что пришел ко мне спать.

– Безобразие… – поморщилась Ева. – Мурзик спит с тобой за еду! Будет, короче, один странный заказик…

– Что?.. – вздрогнула Алька. – Опять коммунист?.. – насторожилась она. – Во партия у них злоеб…чая! А это правда, что они рабочих представляют?

– Правда, – вздохнула Ева.

– Так «точки» тогда надо прямо у заводов делать! У проходных!

Она тоже потянулась за сигаретой.

– Ну что за «павлик»? Говори!

– Э, детка!.. – протянула Ева. – Этот «павлик» – всем нашим «павликам» «павлик»! В Президенты пойдет. Нацелился! И ты ему для вдохновения нужна. Моральной и сексуальной поддержки, ибо вдохновение, как известно, это комплекс мероприятий.

Алька вытаращила глаза.

– Кто пойдет? Мой?! Заместо Ельцина?..

– Ага.

– Шутишь, подруга?

– Уже год как не шучу…

– Вот это да!.. – Алька сорвалась с места и закружилась по комнате, – вот это да… Спасибо, мать! Ты меня в люди вернула! Это же свет… в конце панели!

– Красавчик, – улыбалась Ева. – И попка у него очень хорошая, я видела. Сама просит наказаний!

– Так в Президенты… – это же клево! А я буду первая леди.

– Конечно. Если закадришь малютку.

– Погоди… – насторожилась Алька. – А лет ему сколько? Он не пускает злого духа в штаны?

– Это не Сергей Иннокентьевич, – успокоила Ева. – То был испытательный срок!

– Погоди!.. – Алька остановилась и даже присела на стул. – Жирик… что ли? Если Жирик, то я сразу согласная!

– Не-е… – отмахнулась Ева. – Жирик – жадный. А наш «павлик» сразу весь заказ оплатил.

– Ого! А голос какой? Хрипучий? Я всегда на голос иду!

Ева задумалась.

– Больше петушиный, наверное…

– А х… у него есть?

– Ну какой-то есть. Тебе, бл…, не все равно?!

– Так, может, я так и до Борис-Николаича доползу? – не унималась Алька. – Если уж карьеру лепить, так с папы. Во, наверное, у кого денег…

– Я думаю! – улыбнулась Ева. – Мы, девка, если эту партячейку хорошо сейчас схватим, они только у нас отдыхать будут. Озаряться! Соньку в депутаты двинем. Она – из простых, там такие сейчас очень нужны. Может, и я в депутаты схожу…

– Ну ты… деловая колбаса!

– А что? – Ева закинула на нос очки от солнца, косо взглянув на Альку. – Чем я… не Галина Старовойтова?

Они закружились по комнате.

– Может, шампуписку жахнем?

– Давай, подруга!.. За нашего дорогого романтика, барона фон Траханберга! Пусть барон обмацает меня сразу и во всех местах! Я тут, Евик, грешным делом подумала… – начала было Алька, но Ева вдруг засмеялась – криком цесарки:

– Головой надо думать, а не местом! Я тебе, камбала, профессора подгоню! Из важного института. Всех врагов России тебе теперь в лицо надо знать, это пригодится. И – ненавидеть их, как еврей свинину. Главный враг у России – Америка! Кто Америку ненавидит, тот патриот!

Алька сама открыла «Абрау Дюрсо» и разлила вино по бокалам.

– Ну, давай!

Они чокнулись.

– А на экзамен, девка, – сообщила Ева, – я пойду вместе с тобой. Запомни: там, где взрослые и очень взрослые дяди срутся по идейному признаку, очень ангел нужен.

– С небес…

– А ты: Сергей Иннокентьевич, Сергей Иннокентьевич… – передразнила Ева. – Запомни, дурочка: покой нам с тобой только снится! Впрочем… – хмыкнула Ева, – это хорошо, что ты у нас – еще дурочка; тебя не надо учить легкомыслию.

Предъявлю тебя завтра, как проездной контролеру. Готовься, овца, калым за тебя уже внесен!

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии