Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть одиннадцатая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть одиннадцатая)

Часть первая                  Часть пятая             Часть девятая

Часть вторая                  Часть шестая           Часть десятая

Часть третья                   Часть седьмая

Часть четвертая              Часть восьмая

Глава двадцать вторая

Сначала пост премьера Ельцин предложил Юрию Скокову, но против Скокова тут же ополчились демократы: Скоков – бывший «красный директор». Больше всех горячились Бочаров, Явлинский и Старовойтова. В 1990-м, год назад, Бочаров сам очень хотел стать премьер-министром РСФСР, но Ельцин неожиданно поддержал Силаева, ах так? Бочаров развонялся, обещал «вбить Скокова в землю по плечи» и отдать в газеты «его досье».

Пришлось отступить. Ельцин растерялся, почесал в затылке и – неожиданно для самого себя – позвонил офтальмологу Федорову: что он скажет, понимашь, если Ельцин сделает его премьер-министром?

Святослав Николаевич – обомлел. Попросил дать ему время, чтобы все обдумать. Ирэна Ефимовна, его жена, кричала, что если Федоров «станет Косыгиным», его сразу убьют! Да он и сам, без всякой Ирэны Ефимовны всю жизнь боялся, что его убьют, и поэтому никогда, даже ночью, не расставался с ТТ. И хотя Вячеслав Кириллович был у него надежнейшей крышей («стопудовой», как говорили бандиты), страх его не оставлял*.

У МНТК, института Федорова, построенного по особому постановлению Совета министров СССР, было очень много недвижимости – одно Протасово чего стоит!

Ельцина напугал Коржаков. У Федорова были очень тесные отношения с Хасбулатовым… Ну что ж, Гайдар, так Гайдар, черт с ним, пусть кто-нибудь сделает наконец первый шаг и начнет эти проклятые реформы, ведь пока – одна говорильня, никто не хочет «нáчать», как говорит Михаил Сергеевич, тычут пальцем друг в друга, рвут друг на друге воротники (ярче всех выступает Явлинский), а толку – ноль, «зеро»!

Ельцин злился. Выкатывал глаза, раздувал ноздри и – злился: какой же он царь, если не может дать народу обещанное!..

«Ельцин открывает «Макдоналдс»! Но это забегаловка!.. В какой другой стране мира Президент открывает забегаловки? Кто скажет?» – Бурбулис злился и не находил себе места.

Нет, он видел, конечно, что Гайдар – это смешение истины с ложью; Гайдар и сам не знает, что он то и дело врет, просто он так, по-своему, видит страну, о которой он знает только по газетам. Впрочем, Гайдар, как и Ленин, оба журналисты, только Ленин – политический журналист, а Гайдар пишет об экономике. Пишет, но не занимается: он – не хозяйственник, не ученый, нет у него в экономике какихто ярких открытий. И не ярких – тоже. «Правда» и «Коммунист», где работал Гайдар, очень боялись самого этого слова – «рынок». (В отличие от «Литературки», где мелькало иногда что-то свежее.)

В конце концов Бурбулис убедил Ельцина, что Гайдар – это отныне «коллективный разум». То есть: Бурбулис плюс – Гайдар, плюс – Чубайс, плюс – Полторанин, Черномырдин, которого Ельцин знал еще по Тюмени, они ж – соседи, Свердловск и Тюмень; Ельцин часто, раз в месяц, приезжал к Богомякову, Первому секретарю Тюменского обкома, на заимку, и Черномырдин там всегда играл на гармошке…

Прорвемся! Сейчас Бурбулис придумал СНГ. Сам проект, его юридическую часть, разработал Сергей Шахрай. Не один, конечно: привлекли Алексеева, Калмыкова, Собчака (но Собчак слаб в теории), Станкевича…

Трудились узким кругом, в секрете, боялись, что тайна выскользнет и Горбачев – проснется, примет меры…

Заговор?

Зачем же так грубо? Это игра ума, политический спектакль, если угодно, ведь в стране все, по сути, остается как есть – армия, финансы, экономика, связь и – т.д. Бурбулис и Шахрай просто выдернут из СССР Горбачева!..

…Пискнул телефон. Молнией сверкала лампочка – на фамилии «Илюшин».

– Геннадий Эдуардович, – тараторил Илюшин, – Руслан Имранович только что вышел от… – Бурбулис встрепенулся, бросил трубку и вылетел из кабинета.

«Волнуюсь…» – подумал он.

Кабинет Ельцина был через этаж, на четвертом. Бурбулис терпеть не мог старые лифты: можно застрять. Он резко, ногой, распахнул дверь на лестницу. О, сколько солнца! он зажмурился, из глаз побежала слеза. Надо же, конец сентября, Москва, а какая теплынь!

– Один? – Бурбулис быстро вошел в приемную Президента.

– Доброе утро, Геннадий Эдуардович, – Мусиенко, секретарь Ельцина, поднялся из-за стола. – Президент ждет. Виктор Васильевич уже доложили.

Бурбулис быстро вошел в кабинет Ельцина. И – приготовился к худшему.

– Разрешите, Борис Николаевич?

– Проходите. Здравствуйте.

Бурбулис хотел перехватить взгляд Ельцина, но не сумел. У Ельцина в глазах… не было глаз. Щеки, нос, ямочка под носом – все есть… а лица нет, как бы исчезло, лицо Ельцина сейчас – как опрокинутое ведро.

– Легки на помине, – буркнул Президент. – Я… посмотрел вашу записку.

Часы пробили четверть одиннадцатого. «Ему ж в «Макдоналдс» надо», – вспомнил Бурбулис.

– Затея… неплохая, конечно… – начал Ельцин. – Конкретных возражений – нет. А… не по душе мне, понимашь… не по душе… – вот как быть?

Бурбулис понимающе кивнул:

– Чего-то опасаетесь, Борис Николаевич?

– Опасаюсь, – согласился Ельцин. – Не нагадать бы худого…

– Обком давит? Тяжесть прошлого? Психологическое переусложнение не по существу?..

Ельцин обмяк, он не любил лобовые удары.

– Ну, может быть… может быть… – согласился он. – Садитесь, если хотите поговорить. Идея, говорю, неплохая. Но как-то все сложно. СНГ вместо СССР? Сложно.

Ельцин был совершенно трезв и говорил очень жестко; он был уверен сейчас в своей правоте. Бурбулис уселся в кресло и закинул ногу на ногу.

– У Президента Ельцина есть долг, – вкрадчиво начал он. – Если хотите – историческая миссия: убрать Горбачева. Под Советский Союз заложена мина замедленного действия: Михаил Горбачев. Если мы хотим – а мы хотим – спасти Союз, это может сделать сейчас только один человек. Кто? Президент Ельцин. Если Борис Ельцин возглавит СССР, он уже никогда не развалится. Но вот проблема: Борису Ельцину настойчиво мешает Горбачев.

Значит, рассмотрим такую комбинацию. Союз висит на волоске. Почему? Отвечаю. Потому что Россия никогда… никогда, Борис Николаевич… не стояла во главе этого Союза. СССР унизил Россию. Пятнадцать республик – пятнадцать сестер. Что Молдавия, что Россия – права-то одинаковые! Не больше, не меньше. Понятно, что такой Союз, где Россия всего лишь одна из многих… многих, Борис Николаевич, – повторил Бурбулис с нажимом, – в конце концов полностью себя изжил. Пришел Борис Ельцин и громко, на весь мир, заявил о правах России.

Весь мир услышал Президента Ельцина. Весь мир его уважает. Значит, срочно нужен другой Союз. Какой? Во главе с Россией!

Ельцин вздохнул.

– Но тогда должен быть референдум, – возразил он. – Обязательно, понимашь.

– Референдум?.. – встрепенулся Бурбулис. – Зачем?! Зачем делать глупости? Референдум тут же сорвет Горбачев. Он что, идиот… рыть себе могилу?!

То есть он идиот, конечно, я не спорю! Но погубить себя он не даст. «Нет денег в казне», – скажет Горбачев. Баста! А люди хотят свободы, личной ответственности за свою жизнь и устали бесконечно ожидать светлое будущее, которое вот-вот будет спущено откуда-то с вершин Советской власти. Я, Борис Николаевич, представитель массового и активного победного послевоенного поколения. И я, вместе с этим поколением, пришел к Борису Ельцину, потому что Борис Ельцин для меня – как Юрий Гагарин. Тот открыл дорогу в космос, а Ельцин – дорогу в будущее. И неизвестно, какая дорога длиннее, какая короче. Только Ельцин может взвалить на свои плечи страну без всякого референдума. Разделаться с Горбачевым как с досадным пережитком нашего прошлого. «Какой референдум!» – завопят коммунисты и – будут правы. У нас есть достойные, легитимные представители народа: депутаты Верховного Совета. А Руслан Имранович поможет им определиться! Сегодня я ищу схему, которая могла бы обеспечить хотя бы максимальную управляемость тем пространством, которое все еще называется «Советский Союз» и которое, как мы чувствуем, стоит на пороге кровопролитной гражданской войны. Чтобы предотвратить подобный сценарий, Борис Ельцин должен принять срочные политические решения, ибо ждать, что на такие решения способен Горбачев – просто глупо.

Отсюда – и моя записка. На самом деле, это не записка, а конкретный план конкретных действий. Но я хотел бы, Борис Николаевич, сразу договориться: Президент Ельцин – это не Агафья Тихоновна, а Бурбулис – не Подколесин. Если Президент говорит: «Нет!», значит – нет. Но я надеюсь на честную и глубокую дискуссию!..

…Сам себя Бурбулис никогда не обманывал. Если он и ошибся, то только один раз – с Дудаевым, в Грозном.

Чечено-Ингушская автономия во главе с коммунистом Доку Завгаевым поддержала ГКЧП. Ельцин скривился и – поставил перед Бурбулисом задачу: идеологический переворот. «Шоб-б без крови», – говорил Ельцин.

Без крови? Сказать легко! Переворот без крови невозможен… ну да ладно: грязную (очень грязную) работу взяли на себя генералы Ельцина – Баранников и Дунаев, а на роль нового, демократического, лидера Чечни Бурбулис (по совету Хасбулатова) выписал в Грозный из Тарту проверенного человека – Джохара Дудаева. Сначала – политрука, потом – командира дивизии тяжелых бомбардировщиков, дважды орденоносца, генерал-майора и «подснежника» из ГРУ – тайного сотрудника военной разведки.

Переговоры с Дудаевым провели главком ВВС Дейнекин и Герой Советского Союза Громов, знавший Дудаева по Афганистану.

Информация, что Дудаев – «грушник», произвела на Ельцина очень серьезное впечатление. На «грушников» можно положиться! Когда Борис Николаевич был с визитом в Прибалтике, Скоков доложил Ельцину, что, по оперативной информации «осведомленного источника», Горбачев собирается взорвать их самолет – на обратном пути.

Плевать, что это обычный, гражданский рейс. (У Ельцина не было тогда своего самолета.) Решили – черт его знает, Горбачева, он же подранок, на все способен, – не рисковать. Из Прибалтики Ельцин и его свита, шесть человек, вернулись в Москву на автомобилях, через Ленинград. Один из автомобилей – это «Волга» Дудаева!

Само слово – ГРУ – вызывало у Ельцина абсолютное доверие. Шамиль Басаев, правая рука Дудаева, тоже сотрудник ГРУ, боевик; агент Коржакова на Лубянке, офицер контрразведки (управление «В») Константин Никитин лично докладывал Ельцину, что Басаев прошел обучение диверсионному делу на Майкопской базе ГРУ под руководством генерала Гусева.

Да, это хорошо, Дудаев и Басаев – это очень хорошо, теперь на Чечню Ельцин может всецело положиться!..

Бурбулис поддакивал и улыбался. Чеченцы – грозные люди, серьезные. С помощью Дудаева (Кавказ – это тоже Россия!) Ельцин может теперь контролировать весь юг страны.

Джохар Мусаевич Дудаев свалился – на головы чеченских депутатов – с неба. В полном смысле этого слова: по приказу Бурбулиса его доставили из Тарту в Грозный спецрейсом военного самолета. Ну а чтобы грозненские депутаты не сомневались, что в Чечено-Ингушетии есть (теперь) новый лидер и без колебаний, быстро, в одно касание утвердили бы Джохара Мусаевича на пост руководителя республики, его бойцы налетом ворвались в здание Верховного Совета республики и показательно выбросили в окно председателя горсовета Куценко – с четвертого этажа.

Кровь всегда производит впечатление, но горсовет не сдавался.

Связь по рации! По приказу Дудаева его парни, вооруженные ножами, набросились на не лояльных депутатов.

Пятнадцать человек оказались в реанимации. Они ведь все старики…

Бунт молодых против аксакалов – такого на Кавказе никогда не было! Узнав о смерти Куценко и о драке в Парламенте, Бурбулис развел руками: что ж поделаешь, коммунисты не сдаются без боя. И постскриптум – дураки, нашли же с кем воевать!

В Грозный явилась демократия. Все, как хотел Ельцин: крови почти не было.

Один труп, пятнадцать покалеченных… разве это кровь?

Бурбулис знал: у Ельцина – избирательный слух. Если Ельцин вдруг становится «глухонемым», значит, решение у Ельцина уже есть. И наоборот: если Ельцин – в раздумьях, ему очень нужен честный разговор. Вот такой, как сейчас, без поддавков.

– Я хочу… задать вопрос, – медленно начал Ельцин. – Как вы считаете: почему тогда… после пленума… Горбачев меня не убил?

«Приехали, бл…» – разочаровался Бурбулис.

– Не смел, Борис Николаевич.

– Смел. Еще как смел, – махнул рукой Ельцин. – Пара таблеток, понимашь, и Борис Ельцин тихо умирает… в собственной кровати… А они вон, значит, кого… из бутылки выпустили…

– Джинна.

– Его!

– Рука не поднялась, Борис Николаевич.

– Вот… – Ельцин поднял указательный палец. – Правильно: рука! Горбачев затаил страх. Каждое убийство так устроено, понимашь, что оно не бывает на пользу. Убийство не снимает проблемы, а рождает их. Кого в России убили правильно? То есть… правильно сделали, что убили? – поправился он.

– Троцкого, – уверенно сказал Бурбулис. – Троцкий был страшнее, чем Сталин.

– Я про… сичас говорю, – отмахнулся Ельцин. – Н-нету! Не найдете! А то, что предлагает мой помощник Бурбулис, это… даже не убийство. Это – больше, чем убийство!

Бурбулис растерянно смотрел на Ельцина.

– Вы чего-то не поняли?

– Да все я понял, – разозлился он. – Я… этот ваш замысел насквозь, понимашь, вижу… не дурак!

Бурбулис даже перегнулся от гнева, его вдруг как током прошибло, но он – машинально – все еще улыбался, пока улыбка не застыла на нем, как гримаса.

– О целесообразности убийства, – начал он, – у Фридриха Шиллера есть умнейшая пьеса – «Заговор Фиеско в Генуе». Мы сейчас говорим о другом. Мы… по вашему поручению, между прочим… ищем единственную взаимоприемлемую формулу выживания в сложившихся сегодня условиях, ибо переговоры о новом Союзном договоре, как мы знаем, уже опоздали. То есть: Советский Союз нужно срочно спасать от Горбачева, иначе сам Горбачев, спасая себя, зальет страну кровью, такова «реал политик», как он выражается!

Разве Борис Ельцин – спрашиваю я Президента России – может допустить, чтобы страна… тот народ, который счастливым образом позвал его, Ельцина, совершить исторический шаг, захлебнулась в крови? Ведь Михаил Сергеевич уже сделал первый чудовищный шаг. Сам, своими руками, создал ГКЧП и отвалил в Форос – ждал, чья возьмет!

– И шта-а?.. – не понимал Ельцин.

В кабинете стало очень тихо. Ельцин вынес даже настенные часы, чтобы ходики не мешали ему сосредоточиться. Его выводила из себя любая мелочь. Он мог резко подскочить от зазвонившего – в тишине – телефона, громкого голоса, мог разозлиться (и не на шутку), если Мусиенко, не получив от Бориса Николаевича ответ по внутренней связи, сам, деликатно и осторожно, почти на цыпочках, входил к нему в кабинет…

– Так ведь все дело стоит! – развел руками Бурбулис. – А Горбачев… Горбачев вместе с «вазой» своей дражайшей, Раисой Максимовной, сейчас опять что-нибудь придумает!

Ельцин согласился:

– Придумает, конечно… Это правда.

Он, похоже, все-таки задумался.

– Значит, пора наносить удар, Борис Николаевич!

Бабий страх, преследовавший Ельцина, имел серьезные причины: его психика истощалась, не так от водки, как от работы. Как и Гайдар с его мальчишками, он не был готов руководить страной. Ошибка с Дудаевым прибавила ему бессонных ночей, ведь командующий внутренними войсками МВД СССР генерал Саввин (имевший, похоже, свои собственные, несанкционированные отношения с Дудаевым) оставил «новому режиму», Дудаеву и Басаеву, весь мобилизационный запас оружия, имевшийся в Грозном на случай войны.

Правда, молодой генерал Анатолий Куликов успел – на свой страх и риск – вынуть из всех автоматов затворы и спрятать их сначала в конвойном полку, а затем вывезти в Ростов, на надежный склад.

Дудаев пожаловался Ельцину:

– Оружие досталось, но оно не стреляло…

Ельцин ничего не сказал, положил трубку. Его колотила мелкая дрожь. Это у них с детства, у уральских парней –  предчувствие драки. Самовольный хлопец, этот генерал, себе на уме – подумать только: он сразу закрыл в Грозном аж 27 школ! На ремонт? Если бы! Белый от гнева, Дудаев кричал о том, что образование чеченским девочкам – только в стыд. Девочки обязаны посвятить себя мужу и семье, это национальный обычай, значит, им, девочкам, и четырех классов достаточно. В крайнем случае – пяти!

Вот школы и опустели…

В республике был введен военный режим. Дудаев (тем временем) прибрал к рукам всю грозненскую нефть и взял под личный контроль аэропорт Северный. В руках у Дудаева сейчас свыше двухсот самолетов и вертолетов – не только учебных. В его распоряжении – Ту-134, захваченный (последний рейс из Москвы) в аэропорту Северный. Теперь это личный самолет Президента Чечни. На нем Дудаев полетит в Афганистан и в Саудовскую Аравию.

С официальным визитом. Как руководитель страны

Местная интеллигенция, учителя и врачи, сопротивлялись как могли, но над республикой – вдруг – повисла безысходная тишина. Казалось, что и солнце светит уже не так ярко, чеченцы пересели на лошадей и вооружились до зубов, они всегда подчиняются силе. Разве Дудаев – не сила? Ну а кто не знает «закон предков» и считает, что у всех чеченских ребятишек должно быть полноценное среднее образование, кто в голос, не стесняясь, смеется над Джохаром Мусаевичем (а в нем и впрямь есть что-то от опереточного героя), кто с ужасом видит, что «мятежная Чечня» превращается в большой-большой лагерь для подготовки террористических групп, эти люди, чеченцы и русские, терские кумыки и украинцы, аварцы и ногайцы – здесь, в этой республике, проживают граждане почти десяти национальностей – эти люди, десятки тысяч человек (десятки тысяч!) двинулись – колонной – на Ставрополье, в Ростов, Краснодар, Москву…

За защитой.

Все русские – ушли. Все до одного.

Чеченцы и ингуши (те, кто хорошо образован, умен) тоже уходили.

Великое переселение народов…

Ты этого хотел, Геннадий Бурбулис?

Да, после Дудаева, закрытия школ и бегства десятков тысяч людей (кто их ждет на Ставрополье, в Ростове, тем более в Москве? Где им жить? Кто им даст работу? Особенно сейчас, осенью, когда урожай – уже собран, впереди зима…), так вот: Ельцин уже с опаской поглядывал на Бурбулиса. Слушать его – это как ртом копейки глотать… Втянет, понимашь! Куда-нибудь! Во что-нибудь! Втянет обязательно…

Дудаев и его «дикая дивизия», его опричники, убивали без разбора, как матросы в 1917-м. Сотни людей были замучены как в подвалах домов, так и в собственных квартирах. Целые семьи пропадали без вести. В августе-сентябре 1991-го были разграблены все предприятия и колхозы Чечни, а в Грозном Дудаев срыл и отправил в Рустави, на переплавку, трамвайные рельсы. По всей республике срезались медные провода. И вообще: все провода

Ельцин закрывал глаза и видел эту жуткую картину. Падая от жары, цепляясь друг за друга, эти люди, бывшие жители Чечни, с чемоданами в руках и рюкзаками за спиной, двигались на север, подальше от Дудаева, как будто север, центральная Россия, – это спасение…

Неужели те, кто притащил Ельцина в Кремль (вот просто… взял за шиворот и – притащил), не понимали, не догадывались, идиоты, что Кремль убьет Ельцина, что Ельцин – это не тот человек, который способен держать страну на своих плечах?

…С плачем, с криками, люди оборачивались к брошенным жилищам. Чечня: как здесь красиво, особенно – в горах, где все… все родное, все абсолютно, каждый камень, каждая травинка…

Поднимался ветер. Осенью в Чечне всегда ветры. И деревянные журавли над большими, широкими колодцами тоже жалобно прощались с ними: вдогонку кивали им на ветру. Все понимали, даже дети: сюда, на родную землю,  они уже никогда не вернутся. В этих домиках еще много что осталось. Прежде всего – детские игрушки. Они валялись повсюду: куклы, машинки, оловянные солдатики…

Когда умирают маленькие дети, их кладут в гроб вместе с игрушками – самыми любимыми. Все другие игрушки раздают по соседству, другим деткам. А тут ведь и отдать некому: люди снимаются сейчас целыми деревнями и тупо бредут подальше от Дудаева, потому что там, где Дудаев, пахнет смертью, а эти люди – хотят жить.

С Кавказа никто никогда не уходил. Выселяли – да! Но добровольно, сам по себе, никто никогда не уходил – разве можно бросить Кавказ? Как это?!..

Кто и когда обижал на Кавказе русских? Кого и когда здесь, на Кавказе, обижали русские?

…Интересно, однако. Сейчас, во время исхода, они, жители Чечено-Ингушской АССР, самого благополучного региона Советского Союза (в Чечено-Ингушетии всегда был самый низкий уровень преступности; «Ежегодник МВД СССР» за 1990 год сообщал, что по количеству воров, бандитов, убийц Чечено-Ингушетия стоит в СССР на последнем месте; Михаил Сергеевич называл Грозный «оазисом благополучия»), – интересно: они, беженцы, на этих ужасных, пыльных дорогах вспоминали Советскую власть? Свои колхозы? Яблоневые сады? Здесь же повсюду были яблони. Самые большие – во всем мире – яблоневые сады.

Да разве только яблони!..

«При родах ребенок всегда идет кровавым путем», – объяснял Государственный секретарь Российской Федерации.

Ельцин был застигнут врасплох. Жизнь каждый день, каждый час застигала его врасплох.

Он – не справлялся. Он – потерял сон.

Что делать? Когда Ельцин не знал, что делать, он тут же доставал бутылку. А что еще ждать от человека, если этот человек – постоянно нервничает?

– Если бы царевна Софья, – осторожно начал Бурбулис, – не была б дурой и зарезала царя Петра… разве Россия стала бы Россией? А если б Петр не перебил бояр? И стрельцов? Предателей? Если б не было казней? Каким, хочу спросить, был бы на Руси… восемнадцатый век?

Ельцин сидел чернее тучи и не знал, что сказать; Бурбулис действовал ему на нервы своей бодростью и своими мыслями, но ведь предан. Скажешь: кидайся на нож – кинется!

– Так кого мы убиваем?! – завелся Бурбулис. – Советский Союз, которого давно нет? Тот Советский Союз, где под Союзным договором, кроме автографа Президента Ельцина, должны стоять, как разъяснял Горбачев, визы всех российских автономий?! Как будто татары, чуваши, калмыки… – это уже не Россия!

Кому он нужен, такой Советский Союз? Нам нужен? России?!..

Это, увы, правда: испугавшись национализма, Горбачев (по совету Лукьянова) заявил, что новый Союзный договор должны подписать все российские автономии. Так называемый «принцип матрешек». Самая маленькая матрешка – это автономия или область, которая отныне может назвать себя «суверенной территорией» и как субъект права войти в большую матрешку – Российскую Федерацию, а Россия – в СССР. Иными словами, сама Россия, состоящая – спасибо, Михаил Сергеевич! – исключительно из суверенных государств, не имеет реального суверенитета, ибо Россия, вся Россия, – это маленькие матрешки, независимые страны: Чувашия, Якутия, Татария, Мордовская АССР, Калмыкия, Чечня, Ингушетия и т.д.

По Союзному договору, нынешний СССР исчезал – с заключением нового договора. И Горбачев вроде как был готов отменить СССР. Но отменить его, как оказалось, нельзя. Оставались еще шесть республик (минимум шесть), которые договор не подпишут.

Иными словами, эти республики входят в прежний СССР. И на них не распространяются новые условия жизни. С ними Горбачев будет обращаться так же, как если бы прежний СССР существовал…

Сплошное наращивание абсурда. Принцип правовой и политической безответственности возводится в добродетель: теперь каждая автономия сама выбирает, какой у нее, в этой республике, экономический строй.

«Пусть хоть феодальный!» – кричал Горбачев.

– И… – пошел в атаку Бурбулис, – Президент России не видит сейчас того, что видят все его соратники?..

– Президент России… – тяжело вздохнул Борис Николаевич, – он – Президент! Это вам не Шиллер, понимашь…

«Запомнил, дьявол», – скривился Бурбулис.

– Хватит нам заговоров… – уверенно говорил Ельцин. – Взвесьте потери, Геннадий Эдуардович! Жизнь течет и течет, сама себя исправляет… россияне так устроены, понимашь, что они всегда что-нибудь придумают, схватят себя за волосы и, если надо, сами вытащат себя из болота… Так нет же, понимашь! Бурбулис на этом пути… плотину поставил. Либеральный Днепрогэс! Ш-шоб наводнение было и ш-шоб невзначай смыло кого – Горбачева, например. И – Раису Максимовну!..

Бурбулис опешил: никогда прежде Ельцин не говорил с ним так резко.

Что-то случилось?

Что? Что?!

– Руки чешутся?.. – закричал вдруг Борис Николаевич. – Чешутся, да? Не было в России, – гремел Ельцин, – такого заговора, чтоб всем от него хорошо стало, это вам не Генуя, понимашь! Вы меня своей Генуей не пугайте, надо историю знать!..

– Да где, где заговор… где?! – не выдержал Бурбулис. – Я что, заговорщик?!

– Ну это вы, понимашь, сказали, – сказал Ельцин, чутьчуть успокоившись. – Заговор Шиллера в Генуе.

– Борис Николаевич, – кипятился Бурбулис, – еще раз: мы предлагаем россиянам право торжественно выбр… Он не договорил, так и застрял – на полуслове.

– Вы из меня дурака не делайте! – вдруг грохнул Ельцин. – В моей политике есть нравственность! Ельцин – это вам не Горбачев!

Бурбулис встал и резко отодвинул стул:

– В таком случае я подаю в отставку, – сказал он.

*В.К. Иваньков, он же «Япончик», «Батя» и «Ассирийский зять»: вор в законе, отличавшийся – это все знали – азиатской жестокостью. Используя свои могучие связи, академик РАН С. Федоров сделал все возможное и невозможное, чтобы лидер криминальной Москвы, страдавший шизофреноподобным психозом травматического генеза, досрочно, под личное поручительство Федорова, вышел из тюрьмы после очередной, уже третьей, отсидки. – Прим. ред.

Глава двадцать третья

Это же особый человеческий тип: тип всемирного боления за всех. Уже в «Судьбе человека» (или раньше?) было ясно: герои Бондарчука так правдивы, что их жизнь кажется зрителям абсолютной реальностью. Он столько передумал всего за последние годы и так скрупулезно, так тщательно готовился к каждой своей работе, что в какой-то момент перестал, наверное, воспринимать себя всего лишь как актера или режиссера. Он – уже больше, чем просто актер или просто режиссер. Он – Бондарчук, который может и должен изменить все человечество. Сделать его лучше, честнее, самое главное – сделать так, чтобы люди жили без войн, потому что мир после войн – любых войн – лишь кажется миром…

– Если б, Кеша, ты выступил… – твердо сказал Бондарчук, – да хоть бы с одним словом, как Никита… Никита Михалков… ты б мне… – Бондарчук взял его за руку, – ты б мне жизнь продлил, понимаешь?.. Я же не сделал тебе ничего плохого… так ведь?

Сжавшись и робея, он заглянул ему в глаза.

У Смоктуновского забилось сердце… И забилось вдруг с такой силой, будто там, у него в груди, билось не сердце, а барабанил оркестр.

– Ну и что, если б тебя согнали?.. – рассуждал про себя Бондарчук. – Пятьсот пятьдесят!

– Что «пятьсот пятьдесят»? – испугался Смоктуновский.

– Голосов.

– А, голосов…

– Четыреста шестьдесят против. Меня. В кино нет великих, понимаешь?

– Нет. В кино есть великие. Помнишь «Моцарта»? «Как ты да я…»

Ему вдруг захотелось уйти; Сергей рвет себе сердце и рвет сердце ему, Смоктуновскому, а его сердце нельзя рвать, поздно, оно само вот-вот разорвется на мелкие кусочки…

– Не может быть великого в искусстве, если этому искусству всего сто лет, – уверенно сказал Бондарчук. – Идет время. И Чаплин – уже не Чаплин. Не смешно! А Грета Гарбо? Ты видел «Мату Хари»? Это же чудовищно. Иуда в шляпке!

Смоктуновский засмеялся:

– Как-как? – переспросил он. – Иуда? В шляпке? Ха-ха!..

– Когда телевизор давал «Весну священную», – оживился Бондарчук, – мой попугай, Кеша, чуть не покончил с собой. Прямо в клетке.

У Смоктуновского не получалось смеяться. Вместо смеха из него вылетали какие-то хрипы – к-хе, к-хе, к-хе… один смешнее другого!

– От музыки? – улыбался Смоктуновский.

– От ужаса. Это не музыка, а ужас. Визг угоревших.

– В бане!

– Да хоть бы и в бане. Нет, правда: беситься начал. Башкой жердочку поднимал. Как штангу! Поднимет – опустит, поднимет – опустит… Во как его Стравинский взбодрил.

– Какофония, да…

– Если бы я звук не убрал, он бы подох.

Смоктуновский задумался.

– А если ему Чайковского включить? – спросил он.

– С вашим участием? – угодливо подсказал Федька.

– Не помрет?..

И опять Сергей Федорович опустил голову. Его разъедала такая душевная боль, что он и в самом деле сейчас никого не видел, говорил как бы с самим собой, один за всех:

– Люди внушаемы, Кеша. Если все орут: «Стравинский, Стравинский!», если мир просто сошел с ума… – ведь трижды прав Женька Светланов: стой за шторкой и не спрашивай у музыкантов, кого они исполняют: Шнитке, Губайдулину или Эдисона Денисова? Без бутылки – не разберешься.

– А с бутылкой – тем более, – подсказал Федька.

– И ведь, как заведенные, твердим: «Броненосец «Потемкин», «Броненосец «Потемкин»! Или – «Земля», «Гражданин Кейн»… гениально, гениально, гениально!

– Нет?

– Рано. Через столетие скажем: гениально или не гениально, а сейчас – рано. «Джоконда», пока «Джоконду» не украли, вообще не входила в первую сотню мировых шедевров. Сколько романсов, Кеша, написал Римский-Корсаков?

– Сто.

– Около ста. Ну и что осталось?

– Все остались, по-моему, – растерялся Смоктуновский. – Рукописи не горят.

– Ну, хорошо, – кивнул Бондарчук. – А что поем? Мы? Сегодня? «На холмах Грузии»? «Не пой, красавица, при мне…»?

– Шедевры.

– Шедевры, кто спорит! А что еще? Из целой сотни? Назови, – предложил он.

Смоктуновский так сконфузился, что стал похож на ребенка. Он сжался, будто напроказил, и растерянно крутил глазами по сторонам.

– Не назову…

– Евреи поют «Еврейскую песню».

– Я не слышал.

– Ты не еврей.

– Да? – удивился Смоктуновский. – Правильно! Я не еврей.

Бондарчук оживился, кажется – отпускало…

– Представь, как Римский завидовал Чайковскому? Что у него самое сильное? Правильно: «Моцарт и Сальери».

– О себе… – обмер Смоктуновский.

– О себе, конечно. Сильнее всего получается правда. Народное искусство, Кеша, вот самое великое, что есть на земле, – уверенно сказал Бондарчук. – Кинематограф – мертвая жизнь. А мир вокруг, красиво снятый – декорация. Зато вокруг нас, каждого из нас или… почти каждого – истинная жизнь. Человек встает, трудится, видит рассвет, рожает детей, воспитывает их и умирает. Жизнь, понимаешь? Жизнь!..

Смоктуновский растерянно улыбался. Он всегда улыбался, когда не знал, что ему сказать.

Потеплело… Сугроб, свалившийся с ветки, растаял у них под ногами; даже струйки воды побежали. Недавно Иннокентий Михайлович видел гравюру (кажется – XVI век): кремлевский холм, все зелено, на холме пасутся коровы. Надпись – «Январь в Москве»!

– Не ожидал, Сережа, я таких толстовских мыслей…

– Я их и сам боюсь, – вдруг грустно сказал Бондарчук. – Но Пятый съезд мне многое подсказал. Теперь я знаю цель своей жизни.

– Ты… ты же не будешь, как Гоголь, да? Второй том «Мертвых душ»…

– Что?.. – поднял голову Бондарчук. – …ты же не будешь уничтожать свои старые ленты?

– Не беспокойся! Это и без меня сделают!

– Нет.

– Да! Негатива «Судьбы человека» – уже нет. «Война и мир» снята на семидесятимиллиметровке. Ну и где ты посмотришь сейчас оригинал?

Смоктуновский хотел было пошутить, что если бы он, а не Тихонов, играл в «Войне и мире» Андрея, оригинал бы не уничтожили, но осекся: Бондарчук опять сделался как покойник.

В этом человеке и впрямь было уже что-то обреченное. Мысль о скорой смерти не покидала его. Она так прочно, так глубоко вошла в его сознание, что он теперь и не думал бороться за жизнь: испанцы называют смерть Утренней феей, а утро – это всегда обновление…

«Работать так, чтобы в твоих работах была бы крупица бессмертия…» – крутилось у Смоктуновского в голове. А Мышкин? Гамлет? В них, в его людях, то есть – в его работе есть, как говорит Сережа, «крупицы бессмертия»?..

А смерть, похоже, действительно вошла уже в его сознание. В России тоже есть сказки о смерти. В России все сказки о смерти. Даже сказка о колобке. Ведь его лиса прикончила, колобка-то!

Но самая страшная русская сказка о смерти – это сказка о Снегурочке, сгоревшей на глазах у всех: казнь на медленном огне*…

Русский народ – это одна большая-большая сказка – о Снегурочке…

– Мне б понять, Кеша, как я не сдох… на этой картине? – задумался вдруг Сергей Федорович.

– «Война и мир»?

– Две, две… понимаешь? – Сергей Федорович поднял указательный палец, – две клинические смерти. Две! С разницей в год. В год, Кеша…

– Ужас, – согласился Смоктуновский и рассеянно оглянулся по сторонам.

Подскочил Федька:

– Ты бы умер, но встал бы из гроба и – доснял бы.

– Но мы же всю жизнь, Сережа, играем ненормальных людей, – взорвался вдруг Смоктуновский. – Павка Корчагин – это что? Нормальная жизнь, что ли?!

Бондарчук усмехнулся:

– Но Павка куда интереснее, чем Абрамович.

– Какой Абрамович? – не понял Смоктуновский.

– Да любой!.. Воздух (в самом деле) стал вдруг теплее, снег быстро намок, начал трескаться, исчезать, а в небе появилась голубоватая дымка.

«Как весной…» – подумал Смоктуновский…

Привыкнув демонстрировать – перед людьми – собственную странность, Смоктуновский очень часто прятался, рассуждая вслух, за длинные, совершенно невнятные рассуждения о природе и закономерностях бытия. Да, игра в прятки с людьми: он все время, настойчиво и твердо, упрямо, пытался увести своих зрителей (или читателей) от самого себя – от себя и своей биографии. Куда? Да хоть куда – в дали неоглядные, лучше всего – за горизонт, в край неведомых рек, лесов и полян, где живут какие-то необыкновенные люди, ведь все его герои – необыкновенные люди, каждый человек как сонет!

Все его рассуждения о природе – это отличный повод запутать следы; улитка… он же не шутил, и не шутил, говоря о Черчилле и об улитке с монтажером Леночкой: улитка живет так, что ее никто не видит, из-под панциря она вылезает только когда хочет. И обычно по ночам!

– У ненормальной власти – ненормальные герои, – уверенно подхватил Бондарчук. Так уверенно, что спорить с ним было бесполезно, да Смоктуновский бы и не решился.

– Ты вспомни, кого мы играли всю жизнь… – поддакивал Иннокентий Михайлович.

Бондарчук разозлился:

– А я играл Льва Толстого.

– Я тоже! Но еще я играл «Обратную связь» и эту сраную «Серебряную свадьбу» у любимого нами Олега Николаевича. Бороду клеил! Мы… бились, бились, бились! За что? За кого? За Ленина? За Советскую власть! Я всю жизнь умирал за Советскую власть. Ты – на съемках, я на фронте, – осторожно напомнил он. – А может… было бы правильно не умирать? каждый день? как Павка? или эта… черт бы ее побрал… – Смоктуновский не мог вспомнить название пьесы.

– «Иркутская история», – подсказал Бондарчук. – Я там был, я видел… этот провал. С роялем в центре сцены.

– Калмыцкие сказки у Товстоногова! – закричал в сердцах Смоктуновский. – А «Так победим»? Сказки Мишки про Ленина! «Тамада»?! Я всю жизнь играю не то, что я хочу!

Бондарчук удивился:

– А что же ты хочешь?..

– Я?

– Ты.

– Я? Я хочу сыграть Сталина. Или улитку. Я хочу понять, как этот человек, Иосиф Сталин, всю страну превратил в улитку. Которая всегда спит!

Бондарчук задумался, стало интересно.

– Ты в роли улитки – это гениально, – согласился он. – Это лучше, чем Павка Корчагин. И даже чем Абрамович. Любой!

…Федька умирал от восторга: великие всегда найдут, что им сказать друг другу.

Главное, чтоб не расплевались потом…

*Спарилась: «только и услышали подружки, как позади простонало что-то жалобно: «Ау!»

Все! Нет больше Снегурочки. «Лишь эхо им в лесу и откликнулось»…

Жалко?

Жалко, конечно. Но подружки – довольны. Хорошо повеселился народ! – Прим. авт.

Продолжение следует…

 

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии