Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть пятая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть пятая)

Глава девятая

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Вчера Борису Александровичу стало плохо: на Тверской, недалеко от Пушкинской площади, открылся мини-супермаркет. Сам магазин он не разглядел из машины, но через дорогу тянулся огромный плакат: «Твой мини-супермаркет на Тверской». И кривая стрелка подсказывала, где его разыскать: «супер», видимо, такой «мини», что его не сразу найдешь…

А еще на Тверской появился «Книголов».

Магазин книги.

«Господи, – застонал Борис Александрович, – вот же позор, да? А может, просто ошибка? Не «Книголов», а «Книголюб»?»

Больше всего Борис Александрович переживал за русский язык. Сначала большевики, потом коммунисты коверкали родную речь как хотели. У них же был свой язык, коммунистический! Язык «Правды» и ее передовиц. Но русский язык выстоял. Сохранил себя. Живым сохранил, не полумертвым. Вот кто на самом деле главный герой Советского Союза: русский язык!

«Какое варварство, – размышлял Борис Александрович. – Мини-супермаркет! Или «Жуковка-плаза»! А еще хлеще: «променад Серафима Саровского». Вместе с лавкой – поблизости – «Бутик мыла» и «Мастерская загара»…

Если народ теряет свой собственный язык, значит, мы действительно близки к Соединенным Штатам. Эти люди, будущие американцы, неслись туда, через океан, на землю краснокожих индейцев, со всего мира. Они быстро создали – назло Европе – великую экономику, упустив при этом (бравые парни!) самих себя, – вперед вылетел их эгоизм,  не интеллект, а эгоизм; американцы любят покупать все у других, в том числе – и культуру, выдавая эту культуру за свою собственную!

А газетные заголовки? Что происходит с журналистикой? Статья о Лобачевском: «Ковбой от геометрии».

Эти люди понимают, что они пишут?

Вчера Борис Александрович был в гостях у Михаила Ульянова, в Театре Вахтангова. И в коридоре, у окна, он услышал:

– Мне тут полис хаер попилил наголо, а я за цивильного шел! Предки мой фейс еще как одобряли. А если б я прикид совковый завел, они б, сука, просто глюки от кайфа словили…

Борис Александрович оторопел. Как шел, так и застыл, открыв рот.

Разговаривали двое ребятишек, им лет по двадцать: один сидел на подоконнике, другой устроился рядом и курил ему прямо в лицо.

– Такие приколы, брат, меня стремали; я без хайратника себя факменом чувствовал! Герла моя сперва стебалась, потом, сука, вообще скинула.

– Бл… – мычал другой мальчик в ответ.

– Ага! Вчера пошли по Бродвею. Один мой кореш обещал шузы на каше. И про котлы штатские гнал. Так не свезло, представь! Фраерок кинул. Совпаршив принес рижский…

– Утюг!

– Во! Штоб мою тещу молния поджарила! – завелся парень. – Обломал, сука, как липу! Я, бл…, неделю убитый ходил. Только и делал, что сидел как обдолбанный! На простое дринчил до крейзи, представь! И ничего не цепляло. Зато вчера мы двинули на сейшен. Там крутилась пара мочалок и одна систер. Послушали Цоя в пластинке и рванули в «Турист» – поаскаем, думаю, мани и похаваем, а на утро, с бодуна, помчимся на М2…

Михаил Александрович застрял на репетиции. Театр возвращал «Буранный полустанок» Айтматова, и Ульянов работал до седьмого пота. Бориса Александровича встретила Юля Хрущева; он и не знал, что Юлия Леонидовна – внучка Никиты Сергеевича.

– Это кто? – прошептал Борис Александрович, глазами показав на молодых людей. Он был ужасно любопытен, совсем по-детски.

– Театроведы из РГГУ, – усмехнулась Юля. – Подарок нам всем от Андрюши Караулова. Этот черт у Афанасьева кафедру открыл. Правда, позвал туда Гаевского и Туровскую.

– Надо же, а я думал, солдат какой ругается… – сконфузился Борис Александрович.

– У них в театре практика, – объяснила Юля. – Ничего не умеют и ничего не хотят.

– Зачем же тогда учиться? На завод!

– На завод сейчас никто не хочет, Борис Александрович…

Москва становилась чужой. Много новых людей, и все они – какие-то никакие. Но – с потрясающим нахальством. Пройдет лет 10–20, и вся страна, весь народ будут как бы по одному «формату». У людей – одни и те же мысли и одни и те же кумиры. Кто навязан в кумиры, тот и кумир! В Москве только что переименовали улицу Чкалова. Видимо, Чкалов был плохим летчиком. Два дня назад переименовали улицу Чехова. Коммунальщики грубо, по команде, содрали таблички, причем – ночью, по-воровски. Видимо, Чехов был плохим писателем…

«Подскажите, как пройти к памятнику Пушкину?» – «Без базара, дядя: мини-супермаркет, в боку у него – бутик «Гленфильд», потом – «Салон пятигорских шуб», а дальше – Пушкин, рядом с «Макдоналдсом»!

Покинув театр, на улице Борис Александрович услышал:

– Скорлупа свободна?

Это какой-то парень садился в такси.

– Куда плюнем? – громко спросил шофер.

– С бороды на лысину. – Куда?.. – не понял он.

– Ну, с Карла Маркса на Ленина! – объяснил парень.

Борис Александрович догадался, что тому надо сначала на Театральную площадь, а потом – на Октябрьскую площадь…

А добила его сцена в магазине. В воскресение перед обедом Ирина Ивановна, супруга Бориса Александровича, отправила его за колбасой. Нет вкуснее колбасы к чаю, чем наша «Любительская»! С маслицем. Вологодским!

Девочка-продавец быстро взвесила жирный батон:

– Вам наслайсать, дедушка?

– Что? – вздрогнул Борис Александрович, поправив очки.

– Наслайсать, спрашиваю? Борис Александрович беспомощно огляделся. Очередь была унылой и тихой, как на кладбище в минуту последнего прощания. Люди так уставали за неделю, что к выходным уже ничего не слышали и мало что видели.

– Давайте… – растерялся Борис Александрович, оглядываясь на очередь. Ему показалось, что он делает сейчас чтото не то. – Пожалуйста!

Девушка быстро порезала колбасу на кругляшки и крикнула, отгоняя Бориса Александровича, совершенно растерявшегося, от прилавка:

– Следующий!

Если б Борис Александрович знал, что Юля – внучка Никиты Сергеевича, он бы не мешкая расспросил ее о деде и об отце, расстрелянном Сталиным за чудовищный поступок: убийство его боевого товарища. Во время офицерской пьянки тот, по слухам, водрузил на темечко пустую бутылку из-под водки и заорал: «Ну, мужики! Кто попадет!»

Сын Никиты Сергеевича, такой же пьяный, вытащил пистолет и – попал. Но не в бутылку, а в лоб…

Несколько человек в Большом театре всегда выписывали журнал «Русский язык в школе». Певец Евгений Нестеренко, дирижер Борис Хайкин и он, главный режиссер оперы, Борис Покровский.

Где же он сейчас, этот журнал? Закрыли? Не нужен стал? А ведь тираж был – под двести тысяч! Горбачев хорошо сделал, конечно, что разрешил свободные поездки за границу. И счастье (действительно счастье), что отменили наконец эти ужасные заседания в райкомах, где перед поездкой в капстрану актеров мурыжили «ветеранские» комиссии.

Всем ветеранам, надежному оплоту партии и правительства, за работу в таких комиссиях, тщательно проверявших всех «отъезжающих» за рубеж с точки зрения их благонадежности, выдавали дешевые продуктовые пайки и, если повезет, путевки на отдых – в Сочи или в Ялту.

Перед поездкой в Сопот, в Финляндию, на фестиваль песни, Пугачевой, тогда еще молодой певице, кто-то из ветеранов задал вопрос:

– Кто такая Анджела Дэвис?

– Понятия не имею, – отрезала Пугачева. Она презрительно смотрела куда-то в сторону.

– Ну как же так, Алла Борисовна… Известная артистка, а не знаете… Анджелу Дэвис! Борца за мир! Во всем мире!

– А вы знаете? – спросила Пугачева. – Вот поезжайте и пойте!

Почему Россия сейчас входит в мир как-то бочком? Словно стесняется сама себя? Неужели Лермонтов прав: страна господ, страна рабов! И – никого больше?..

Нет! Тысячу раз нет! Сергей Сергеевич Прокофьев не был рабом! Даже когда писал «Семена Котко» и «Повесть о настоящем человеке». Его сердечно убедили написать эту музыку. Подвиг великого летчика Алексея Петровича Маресьева потряс Прокофьева. Потеряв обе ноги, на протезах, Маресьев вернулся на фронт и снова сел за штурвал самолета. Так ведь не он один! Прокофьев не знал, похоже, что в Туле, в общежитии летчиков, живет другой герой – Иван Леонов. В воздухе, в бою, он потерял правую руку, но снова вернулся на фронт, воевал – на своем штурмовике – одной рукой.

В вопросах культуры Сталин был ужасно примитивен. А Ленин – и того хлеще! В 1921 году он предложил «закрыть, к черту, Большой театр», это безобразное, по его словам, «дворянское гнездо», где «фигуряют полуголые лебеди», чуждые пролетариату.

Интересно: те товарищи, кто установил на фронтоне Большого памятную доску Владимиру Ильичу… они знали, что именно Ленин предлагал устроить в Большом театре «клуб культуры и отдыха», благо сцена большая!

Но «Повесть о настоящем человеке», опера Прокофьева о великом герое (с его славой никто не сравнится) и великом летчике, это же особое мышление композитора! Его личный восторг перед подвигом: передать дух войны, героизм, русский дух через музыку! Сначала в Кировском театре, потом, через два месяца, в Большом, на премьере своей «Повести…» Сергей Сергеевич так и не подошел к Маресьеву, герою своей оперы, чтобы лично с ним познакомиться: великий Прокофьев робел перед великим Маресьевым, «настоящим человеком», ибо он – величайший из великих!

В комнату вошла Ирина Ивановна, женщина с лицом царицы.

– Ты кашу съел?

Опять она со своими вопросами! Старость, старость, «как унижает сердце нам она…» – Борис Александрович и Ирина Ивановна всегда, каждый год, отмечали день рождения Александра Сергеевича Пушкина. Накрывали в этот вечер праздничный стол, зажигали друг для друга свечи и читали вслух стихи…

В свое время Борис Александрович увел Ирину Ивановну у великого Лемешева: она была его женой. Сергей Яковлевич болезненно ревновал ее к Ивану Козловскому. Даже не из-за голоса: у Козловского были роскошные, дивной красоты ноги. А Лемешев был коротышка. Лемешев рассвирепел, когда на репетиции «Евгения Онегина» в сцене дуэли Борис Александрович предложил ему мизансцены Козловского. Он перевернул скамейку, на которую Ленский-Козловский ставил – во время арии – свою красивую ногу, и убежал вглубь сцены, подальше от рампы, откуда неслась теперь эта неповторимая поэтическая молитва:

Куда, куда вы удалились,

Весны моей златые дни…

В Питере на трамвайной остановке премьер Александринки Юрий Михайлович Юрьев увидел молоденького солдата, приехавшего с фронта.

– Боже мой, какие ноги! – закричал Юрьев. Он почти насильно привел парня в Александринский театр.

Солдата звали Николай Симонов. Он стал великим актером.

Ну, хорошо: Юрьев был педераст, это известно, но ведь в русском классическом театре блистали всегда именно красавцы. Борис Александрович все чаще и чаще удивлялся сейчас самому себе: жизнь заканчивается, он – глубокий старик, но он так и не понял, не узнал, что же в этой жизни самое главное, ради чего люди живут, ведь не ради же себя самих?..

Прежде было четко и ясно: свинарник. Сейчас говорят: свинарий…

От дельфинария пошло.

«Кем работаете?» – «Я директор свинария…»

– Боря, я спрашиваю, ты кашу съел?! Суровый окрик Ирины Ивановны вернул его к обеду.

– Ты где была? – поинтересовался старик.

– Телевизор смотрела, – сказала Ирина Ивановна. – Сенкевич показывал Египет. Оказывается, Боренька, рабам хорошо платили за пирамиды…

– Ха! – воскликнул Борис Александрович. – Еще бы! – он закинул на нос очки, все время сползавшие вниз, и пододвинул к себе тарелку с кашей.

– Если им не платить, Ирочка, люди не будут работать. И палки тут не помогут. Рабы не ценят свою жизнь! Если им не платить, то они, пожалуй, сделают так, что все эти пирамиды просто рассыпятся, а худая работа – хуже воровства.

– Так уж и хуже?.. – машинально спрашивала Ирина Ивановна; она ходила по комнате и что-то искала, заглядывая во все ее уголки. – Представляешь, как хорошо платили рабам, если пирамиды стоят до сих пор?

– Да… представляю… конечно, представляю…

– А наши? Все время забываю это слово…

– Олигархи… – подсказала Ирина Ивановна.

– Вот! Именно! А у наших чуть что – нет денег, нет денег… – нахмурился Борис Александрович, грозно склонившись над кашей. Когда Борис Александрович делался грозен, это всегда было очень смешно.

– Как это нет? – петушился он. – Куда они делись? Почему? Нельзя же так: были-были и вдруг – кукиш. Деньги не исчезают в никуда!

Ирина Ивановна молча нарезала хлеб.

– Значит, – Борис Александрович опять забросил на нос очки, – их кто-то взял, верно? Кто? Я хочу знать: кто? Я требую, чтобы мне назвали эти имена!

– Не отвлекайся, – предупредила Ирина Ивановна. – Кроме меня, Боренька, тебя все равно никто не услышит.

– А мне надо, чтобы меня слышали! – отрезал Борис Александрович. – Если каждый человек будет, как я, Ирочка, задавать себе такие вопросы, в России все быстро встанет на свое место! И деньги – от страха – тоже вернутся. Если Россия, как утверждает симпатичнейший господин Гайдар, возвращается сейчас к капитализму, а капитализм начинается с того, что у людей отбирают последние деньги, лежавшие на сберкнижках, значит, у нас, Ирочка, не капитализм, а воровство… да еще и наглое!

Ирина Ивановна хотела что-то ему возразить, но ничего не сказала, села рядом и просто погладила его по руке.

Может, успокоится? Да нет, куда там! Он разошелся не на шутку.

– Господин Гайдар обязан выйти к людям и сказать: уважаемые дамы и господа, большевики держали вас за дураков, платили немного, но все же платили. А мы, капиталисты, держим вас за скотов. И по этой причине платить вам вообще не будем!

Ирина Ивановна засмеялась; она очень любила своего мужа именно таким – взволнованно-серьезным!

– Или будем, – горячился старик, – но как рабам, поэтому те, кто все эти годы был там, внизу, опустятся сейчас еще ниже, только эти люди, – вот же логика Гайдара! – сами виноваты: природа щедро обделила их всем… Но тут, Ирочка, я тоже встану. И скажу: знаете, я – старый человек, но я – гордый человек. При Ленине я пережил голод и революцию. При Сталине я пережил страх, который еще хуже и страшнее, чем голод.

А еще я пережил казнь Мандельштама. Моего поэта! Гибель Мейерхольда. Я и Раневская, мы были рядом с Анной, когда Анну Андреевну травили. А травля Шостаковича? Самоопала Прокофьева? Или – бедный Рихтер, который так боялся, что его прихватят на педерастии, что распрямлял спину только заграницей?

И я, господа, – скажу им, Ирочка, – не желаю видеть, как моя страна опускается сейчас на колени. Я не хочу, чтобы моя страна была банкротом. Разве я всю жизнь работал в Большом театре, чтобы моя страна стала банкротом?.. Я могу ставить оперы где угодно, хоть в сумасшедшем доме, как великая Серафима Бирман, куда ее на старости лет загнали прохиндеи-родственники! Ты помнишь, Ирочка, она поставила в психушке «Гамлета»? Мне все равно, где работать, потому что я люблю свою работу, но я не могу и не буду работать в пустом зале, потому что если певцы на сцене поют сами для себя, это значит, что их режиссер сошел с ума!..

Ирина Ивановна ушла за ломберный стол и спокойно раскладывала пасьянс.

– Да, у моих зрителей отняли деньги… – волновался старик. – У них нет денег, Ирочка, даже на копеечные билеты, даже на входные! Раньше были дети райка. Сейчас раек пуст. А те, кто отнял у моих зрителей деньги… они, эти господа, бывшие товарищи, ни за что не пойдут в наш подвал на «Соколе», потому что им – некогда, у них жизнь закручена сейчас, как в американском боевике! И… и… что же я сделаю?..

– …да, что же ты сделаешь, Боренька?

– Я соберу Камерный театр и спрошу у своих актеров. Дорогие мои! Кто из вас, моих коллег, готов поверить, что вы – скоты? Не согласны? Спасибо! Я знал, что мои ученики никогда не примут такой взгляд на собственный народ.

Поэтому я сделаю сейчас то, на что не решался прежде. После гастролей в Японии, Ирочка, мы на пять лет подписываем контракт с европейскими и китайскими продюсерами. И не возвращаемся в Москву. До тех пор пока Россия не поймет наконец, что если ей, России, предлагают такой вот, извините меня, капитализм, что если вместо бабаевских конфет у нас теперь будут «сникерсы», чипсы с уксусом и мини-супермаркеты, то все это – поверьте старому человеку – делается не для того, чтобы Россия стала богаче, а для того, чтобы объявить в России кризис и призвать сюда удалых молодцов с Запада: придите и владейте нами! – Боря… – Так уже было однажды в русской истории…

– Боря!

– А?

– Ты не знаешь, куда я засунула талончик к зубному?

– У тебя зубы болят?

– Они вставные. Они не могут болеть.

– Талончик? Ну да, талончик… – очнулся старик. – Нет, Ирочка, не видел. У меня ж в глазах – минус восемь!

Ирина Ивановна захохотала:

– Ты самый зрячий в Москве!

…Их квартира на Кутузовском проспекте была знаменита среди актеров, писателей и художников. Аллочка, дочь Бориса Александровича, вышла замуж за Олега Ефремова – а там, где Ефремов, там всегда компания и почти всегда пьянка; Борис Александрович не мешал этим встречам, он тянулся к молодежи, потому что искренне полагал, что нынешняя молодежь знает о жизни больше, чем он. Ну а то, что пьют, так что ж: в России все всегда пьют, кто что, но пьют; Ефремов, кстати, и его актеры никогда не напивались до смерти, Боже избави; у них каждый день репетиции и почти каждый день спектакли, так что водка им не мешала, да и не пили они водку, чурались – любили хорошие вина, особенно – шампанское.

– Нельзя освободить народ, притащив сюда новых завоевателей! – громыхал старик. – А иностранцы, Ирочка, совершеннейшие дураки. Тянут к России свои алчные руки, не понимая, что очень скоро им придется уносить отсюда ноги!

– Ты уверен?

– Конечно! Есть три вида безделья, Ирочка: ничего не делать, делать плохо и делать не то, что надо. Нам бы другое понять: как мы… всего за 70 лет… умудрились вырастить в собственной стране такое количество негодяев?..

…Вся квартира Бориса Александровича и Ирины Ивановны была из красного дерева. Старая мебель, но сделана будто вчера: обеденный стол в гостиной («Кажется, Бергман», – говорила Ирина Ивановна), николаевские кресла, диваны, и все с теплой, уютной обшивкой. Люстра в гостиной – под большим абажуром, поэтому свет чуть-чуть придавлен и не слепит глаза. Ирина Ивановна и Борис Александрович – это ведь тоже старина, живая старина; они и в сталинские годы жили как-то особенно, по-старому, будто там, за окном, прежняя Россия, прежние (очень уважительные) отношения между людьми.

Все в их жизни по-настоящему – и любовь, и работа; все, за что брался Борис Александрович, любой спектакль – абсолютно любой – был для него главным событием в его жизни – не «проходным», не для «галочки», нет: главным событием в его жизни, не больше и не меньше, даже если это спектакль – «к дате», к юбилею революции, например.

– А немцы, Боренька, – строго говорила Ирина Ивановна, – заставят тебя ставить «Так поступают все женщины». Твой Гендель им надоел.

– Да?! – разошелся старик. – Надоел! Надоел, говоришь, – громыхал он. – Я найду, что ответить! Я приведу им слова Бетховена: это порнография! Неужели Людвиг ван Бетховен, автор великой и бессмертной Девятой симфонии, в Германии больше не авторитет?

Ирина Ивановна с любовью смотрела на мужа.

– Порнографию, Боренька, можно быстро и выгодно продать! – засмеялась Ирина Ивановна. – Сейчас нужна культура, которая не требует понимания.

– Что-о?.. – взревел Борис Александрович. – Что-о?!!

– И ты это знаешь лучше меня, – спокойно говорила Ирина Ивановна. – А от того, рычишь ты или не рычишь, уедем мы на пять лет в Европу или не уедем, ничего не изменится, уверяю тебя: пока жив Караян, оперное искусство – не индустрия, как все остальное, как весь другой театр и даже цирк, но оперное искусство уже тяготеет к индустрии, но Караян – стар, и ты – тоже стар. Вот на вас-то, Боренька, и на Карлосе Клайбере, который становится за пульт все реже и реже, все, извини меня, и закончится.

– Нет!

– Да.

– Нет! – убежденно сказал старик.

– Ты кашу ешь, ладно? Бог простит, если ты будешь голодный. А вот язва не простит.

– У меня ком в горле стоит, понимаешь ты это? Или нет?

– Понимаю, – ласково сказала Ирина Ивановна. – Но общественный ремонт здоровья, о котором ты так печешься, никому не нужен. Матерятся все, даже дети, ругательства ходят по кругу, как медные деньги. Наташа Ростова погибнет в средней московской школе. Просто покончит с собой. Прежде, Боренька, молодежь мечтала о сексуальной революции. Теперь молодежи нужна эстрада, уже пережившая сексуальную революцию, а не твой театр.

Борис Александрович насупился и молчал… Он вдруг полностью ушел в себя, пил чай, ковыряясь в нем ложкой, и даже к «любительской» колбасе – не притронулся.

– Да-а… – сказал он, наконец, поправив очки, которые опять упали ему на нос. – Для немцев «Так поступают все женщины», как… для нынешних… реклама презервативов.

– Господи! – всплеснула руками Ирина Ивановна. – Нет, вы посмотрите на этого чудака! А презервативы, Боренька, чем тебе не угодили?!

Тут Борис Александрович возмутился еще больше:

– Почему реклама стала в России национальным бедствием?! Она же – как Чернобыль! Везде и на каждом шагу! Когда одна реклама кругом, можно запомнить, о чем эти щиты?

– Реклама презервативов, Боренька, это чтобы ты… не заразился дурной болезнью! – объяснила Ирина Ивановна.

– Неправда! – воскликнул старик. – Все вранье! У нас в Москве каждый год эпидемии! Но я же… – он резко отодвинул в сердцах свой стакан с чаем, – я же не заражался!

Тот, кто читает Пушкина, никогда не пойдет к проституткам и не заболеет дурной болезнью. Пушкина… Пушкина надо рекламировать!

– Какой ты смешной, – улыбнулась жена. – А то Пушкин не ходил к проституткам! Борис Александрович поднялся над столом грозной тучей. Очки тут же упали ему обратно на нос, а сам он был похож на

– Не ходил! Не ходил! И я это знаю! Потому что Пушкин влюблен в Татьяну! Тот, кто живет, как Пушкин, образом Татьяны, тот не ходит к проституткам. А когда Наталья Николаевна – я верю Коле Петракову и его книжке – в доме Полетики отдалась императору, Пушкин тут же, сам, спровоцировал дуэль. Чтобы умереть от стыда и от горя – неужели не ясно?!

Ирина Ивановна опять примиряюще улыбалась:

– Ты и мне в любви так и не объяснился, – напомнила она. – Потому что… гордый очень…

…Всю жизнь Ирина Масленникова пела на сцене Большого театра Союза СССР. И всякий раз, даже если это была небольшая партия, например – Микаэлла в «Кармен», Ирина Ивановна оказывалась в центре спектакля: такая у нее стать, такой у нее голос и такой у нее внутренний масштаб!

Большой театр, никогда никого не ценивший, очень любил Ирину Ивановну. Удивительной доброты женщина – говорили, что она в войну делилась с костюмерами куском хлеба. Как-то раз «лемешистки» – «сыры» Лемешева – попытались ее освистать: они не могли простить Ирине Ивановне разрыв с Сергеем Яковлевичем, он же – Бог! И вдруг тех, кто свистел, освистал весь зрительный зал, развернувшись к галерке.

Больше такие глупости не повторялись.

Слова Ирины Ивановны, что Борис Александрович был слишком спокоен, делая предложение своей будущей жене, его всерьез озадачили; во-первых… она права, во-вторых… это плохо, что ли, что, говоря Ирине Ивановне о своей любви, он сделал все по-мужски, твердо и прямо, без кривляний и «стойки» на одном колене.

Но Ирина Ивановна, оказывается, имеет претензию… – Борис Александрович даже походил по комнате, чтобы собраться с мыслями и дать Ирине Ивановне аргументированный ответ.

– А как иначе!? – вдруг тихо спросил он. – Объяснился и – все, конец! Тайна пропала. Тайна! Ленский поет «Я люблю вас, я люблю вас, Ольга…» Врет! Где здесь утаенное чувство поэта? Ленскому кажется, он – любит. Вот и поет! Поэту всегда что-нибудь кажется! Уселись они, извольте видеть, под кустом, Ленский гладит Ольге ручку и что-то там легонечко урчит…

– Это Козловский «урчал»? – изумилась Ирина Ивановна. – Лемешев? Масленников?!

– Масленников орал.

– А Козловский?

– Соловьем заливался. А любовь… это как северное сияние, Ирочка! Разве можно объяснить северное сияние? «Простите, вы любили когда-нибудь?»… Намедни, Ирочка, я смотрел телевизор. По Тверской гуляют журналисты и ловят старушек: «Вы любили когда-нибудь?..» И одна дама… в летах… эффектно так поправляет прическу: «Да-а, я любила! Одного… юношу. Он очень мило за мной ухаживал…» Врет. А старушечка одна… – Борис Александрович вдруг перешел на шепот и показал Ирине Ивановне, как это выглядело на экране, – …она так вздрогнула… сидит на лавочке, а к ней… ты представь… лезут какие-то парни с микрофоном за ее тайной…

Но она свою тайну никому не отдаст.

Тем более телевидению, понимаешь?.. Ирина Ивановна любовалась Борисом Александровичем. Она так смотрела на него, будто он только что объяснился ей в любви, а она ждала этих слов всю свою жизнь, вот сколько помнила себя, столько и ждала, хотя самое удивительное, конечно, другое: сколько лет они вместе, почти полвека, и им каждый день есть о чем говорить…

– К бабушке пришли за ее тайной, – разошелся старик, – но она ее никому не выдаст. Ни за что! Почему? Потому что она действительно любила! Только один… один из целой тысячи… знает, что такое любовь!

– А все остальные?

– А все остальные только делают вид, что знают, – смело ответил Борис Александрович. – Какая гадость, Ирочка, все эти сериалы о любви! – «Ты меня любишь? – Люблю. – Пойдем в душ? – Пойдем. – Сначала я? – Давай ты…» То ли еще будет… – вдруг вздрогнул он и – замолчал.

– Значит, едем в Европу? – вздохнула Ирина Ивановна. – На пять лет? Она любила Париж.

– Своей стране, Ирочка, я больше не нужен, – твердо сказал старик. – Но такая страна и мне не нужна…

Народный артист Советского Союза, лауреат шести Сталинских премий, профессор Борис Александрович Покровский ждал в гости певца Евгения Евгеньевича Нестеренко: пришла идея заново поставить в Большом театре «Хованщину» Мусоргского, без всяких купюр, главное – со сценой «пришлых людей», ибо без «пришлых людей» Россия в «Хованщине» – это не вся Россия, убирать из партитуры такие сцены – не новаторство, а рукосуйство, когда режиссеры, особенно молодые, просто хотят заявить о себе…

Глава десятая

В окне истерически билась жирная муха. На дворе – снег, зима, а в окне – муха. Мерно тикали на стене ходики с большими шишками с елки на серебряных цепочках, кругом – фотографии в старых красивых рамках, тишина и покой…

Чуприянов слонялся по горнице: туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда…

– Правду, Николай Яковлевич? Я б пока… прочухал Рыжкова, 88-й пролетел бы с бубенцами, и 89-й… Тугие мы. Даже одного человека выбрать не можем… Ельцин! Прогорклый пьяница с перебитым носом… но тогда, при Рыжкове, мы дерьмом исходили от злости.

Катя подала уху, и Петраков повеселел. Если б позволяли приличия, он пил бы уху, как чай, из стакана. Уха ведь до того вкусная, что если брать ее ложкой, эффект получается совершенно не тот. Молодцы якуты, между прочим. Уху у них подают в больших алюминиевых чашках: бери и пей, да хоть бы взахлеб – наслаждайся!

Есть же разница, как водку пить, верно? Из рюмки? Или из стакана, когда она водопадом несется в самое сердце?

– И границы сбыта распахнуты, – торопливо говорил Петраков, захлебываясь ухой. – Эшелоны с продукцией прут за рубеж, резервы государства по-прежнему откидываются в кооперативы совершенно бесплатно, а заводы – стоят.

Чуприянов горько крутил в руке пустую рюмку.

– Ну а в ответ на наших улицах… – мы же помним, да? – появляются «народные фронты».

От жадности Петраков наяривал уху с такой скоростью, что с его губ она тут же стекала обратно в тарелку. Академик Ивантер, его близкий товарищ, говорил, что сама природа склонялась к тому, чтобы вылепить лицо Петракова исключительно из мрамора, но мрамора рядом не оказалось, поэтому природа остановилась на глине, только глина эта была как говно…

Грубо? Каждый шутит как может, как умеет, но ведь это же – шутка!

– Куда идти человеку, если у него отняли работу? Только на улицу, вы… вы… согласны со мной? В одном только Куйбышеве на митинг протеста вышли 700 тысяч граждан. Такого здесь и в революцию не было!

Чуприянов молчал.

– Смотрите, – продолжал Петраков. – Я когда в самолете летел, читал Юру Корякина – о Достоевском. Он приводит манифест 1861 года.

– Царь-Освободитель?

– Я вот… выписал, – Петраков вытащил из кармана мятый рукописный листочек. – «При уменьшении простоты нравов, при умножении разнообразия отношений, при уменьшении непосредственных отеческих отношений помещиков к крестьянам, – читал Петраков, – при впадении иногда помещичьих прав в руки людей, ищущих только собственной выгоды, добрые отношения ослабевали, и открывался путь к произволу, отяготительному для крестьян и неблагоприятному для их благосостояния…»

Скажите, Иван Михайлович, такая вот картина… ничего сейчас не напоминает?

– А что вы хотите, – взорвался вдруг Чуприянов, – от страны, где пять из семи смертных грехов – это образ жизни самого народа? Посмотрите на Бурбулиса, на его мышиные глазки, – и мы, мы сами, черт бы нас всех побрал, принесли себе эти извращения! Господин Гайдар со своей приватизацией… и до нас добрался?

Они чокнулись.

– Приватизационный чек – 10 тысяч рублей! – сказал Петраков.

– А цифры откуда? – окрысился Иван Михайлович. – 10 тысяч?!

– С потолка. Только эти рубли – не вполне рубли, Чубайс взял просто понятное слово: «рубль».

– Если эти новые рубли – не рубли, что это тогда такое?

– Никто не знает, – отрезал Петраков.

Когда русский человек нервничает, в нем сразу появляется какая-то угроза.

– Рубль – это рубль, – взорвался Чуприянов. – Весь мир знает, что такое рубль. В России царей не было, зато рубль – уже был. Если же у вас в Москве рубль сейчас не рубль, а фантик, так и пишите, значит: фантик! Приватизационный талон… или… как он там?

– Ваучер. У Гайдара знакомец есть – Джефри Сакс. Провел приватизацию в Польше, потом – в Боливии. С катастрофическими последствиями для экономики. Так вот, Сакс предложил назвать эту счастливую бумажку ваучером. Словечко непонятное, но притягивает, – вы… вы согласны со мной?

– Я давно понял, – Чуприянов вернулся обратно за стол, – нам бояться надо не мата или ругательств, а тех слов, которых Россия прежде не знала. Великое русское: «Не влезай, убьет!» на английский язык, как мы знаем, не переводится. Англосакс никогда не поймет, почему баба и девушка – это синонимы, а бабник и девственник – антонимы…

Петраков закончил с ухой, вытащил из-за ворота салфетку и тщательно вытер губы.

– Сколько в России людей? – рассуждал Чуприянов. – Мильенов сто пятьдесят? Умножаем на десять тысяч рублей. И что? Что-о!.. – завопил он. – Ельцин решил, что вся собственность России… заводы, фабрики, комбинаты, железные дороги, порты, аэродромы, магазины, фабрики быта… все, что у нас есть… сколько стоит? – Чуприянов лихорадочно умножал про себя все эти нули, стараясь их не растерять, – полтора триллиона? Он не попутался? Вся страна у Ельцина с Гайдаром стоит полтора триллиона? Нынешних рублей?!..

Петраков кивнул головой. Он был сыт, но ему все равно хотелось что-нибудь съесть.

– Да один наш «Енисей»… вон там, на берегу, – кивнул Чуприянов во все стороны сразу, – где Петька Романов, Герой Соцтруда, ракеты свои подрывает, на миллиард потянет, если с полигоном-то, а может, и поболе!

Каждое его слово было как удар метеорита.

– И они, демократы эти, – завопил Чуприянов, – после такого жульничества думают власть в стране удержать?! Царство дураков! Ельцин – это же царь-дурак! Весь народ будет, как скошенная трава!

Да, в этом доме тоже говорили вольно и в волю! За окном только что было очень красиво, светло, и мигом вдруг все почернело: так резко и так быстро, за секунды, ночь побеждает день только здесь, в Сибири. Зимой в Ачинске нет вечеров, есть только день и ночь; огонь в печи раздувался все громче и громче, у ворот зажегся фонарь, и через окна в горницу с трудом пробивался грустный, полутемный свет.

Ночь покрыла всю землю сыростью, большой желтозубый кобель исчез, воздух на крыльце, куда вышли подышать Иван Михайлович и Николай Яковлевич, кололся морозными иглами, а весь печной дым клубами стлало к земле…

– Меня вот что интересует, дорогой Иван Михайлович… – вдруг сказал Петраков. – Если сейчас, в разгар дикости, ваши мужички, вот те, что осинку тащили, получат в обмен на ваучеры акции вашего глинозема…

– Как это? – перебил его Чуприянов.

– Гайдар раздаст. Акционирует комбинат и раздаст рабочим акции.

– С какого х…ра, я извиняюсь?

– Они – трудовой коллектив. Комбинат большой, с прибылью, значит, Егорка может получить за свой ваучер несколько ваших акций.

– Акционером станет?

– Станет. Или не станет? Продаст, к черту, свой ваучер за бутылку водки?

– Самогонки, – поправил его Чуприянов. – Будет моим ставленником. Я его раком поставлю. Что ж здесь непонятного?

Они вернулись обратно в дом.

– Я что, дурак, по-вашему, – громыхал Чуприянов, – эту махину, свой комбинат, с каким-то сопляносом делить? Это ж самый настоящий либеральный террор!

Его лицо багровело от напряжения.

– Среди директоров нет дураков, поэтому мы – директора.

– А Егорка – трудовой коллектив.

– Трудовой! Пусть вкалывают. А с прибылью я сам разберусь.

– Так ведь упрется Егорка, – настаивал Петраков, еле сдерживая смех. – Не отдаст!

Его глаза светились лукавством.

– Не отдаст?.. – еще больше завелся Чуприянов. – Не отдаст, черт веревочный?! Я ему такую жизнь организую, он у меня первый повесится. Если весь этот молодняк в правительстве глинозем от глины не отличает, если они, эти министры, любят книжки, но не заводы, как же мы-то им Россию отдали? Если Гайдар думает, что он, акционировав меня, полностью отстранился от комбината и что я теперь не потребую у него денег на новую технику, то… то… – захлебывался Чуприянов, – то он… он дурак и молокосос! – выпалил он. – Модернизировать Ачинский комбинат я, старый и опытный глиномес, из собственного кармана ни за что не буду, хрен вам!.. Я – советский человек. Я с детства живу за счет государства. Если разбогатею – сразу жадный стану! Говорю же: я – советский человек. Это у меня в мозжечке: вдруг отнимут? Вдруг власть переменится, и я завтра опять стану «советский»? Так что прибыль – это мне, ежики колючие. А не трудовому, бл…, коллективу. Спасибо, Гайдар, нашел мне партнеров: трудовой коллектив! Долго искал? Если вы там, в Москве, с ума посходили, почему это называется «реформы»? И всю прибыль я быстренько откину к компаньонам в Австралию. Потому как… – объясняю: Гайдар для нас – это как гном с Луны. А надуть дурака, значит, отомстить за разум!

Его глаза были как выкачены. Катюша с опаской смотрела на Ивана Михайловича: пьяный, он не владел собой  и мог натворить, что угодно, даже в морду дать – как каждый русский.

«Вся русская история до Петра Великого – сплошная панихида, – подумал Петраков. – А после Петра – сплошное уголовное дело…»

– Наш хоккей не любит кислые физиономии! – кричал Чуприянов. – И деньги с Г-гайдара я все равно вышибу, у нас, у начальников, огромный опыт. Такой опыт, что у него линзы из глаз вылетят!..

Петраков удивился:

– А у него линзы? – Нет, так будут! К-катюха, – Чуприянов искал глазами Катюшу, хотя Катюша стояла перед ним, но он был уже так пьян, что не видел Катюшу даже в упор. – А, ты тут… м-молодец, что тут, – он ее все-таки нашел. – Погась свет, луна вышла. При луне посидим.

Катя взглядом извинилась перед Петраковым и – погасила люстру.

– Я-то от ваших реформ точно разбогатею! – пьяно развалившись за столом, Чуприянов чуть-чуть успокоился. – И – на курорты отправлюсь! Два года не был. Солнца хочу! На юных гондонок поглазеть… можа, и у меня тогда что зашевелится, я-ясно?..

– Ясно, – примирительно сказал Петраков. Он тоже очень боялся пьяных и вдруг подумал о том, что сейчас не выяснено самое главное: как отсюда, из Ачинска, он доберется до аэропорта?

– И я буду теперь, – орал Чуприянов, – такая сволочь, что Гайдар у меня слюной изойдет, у него… у него… яйца псориазом покроются!

Катюша внесла со двора тяжеленный самовар, раздутый на шишках. – Дверь, оглашенная! – заорал Чуприянов.

Молча, глазами, извиняясь за отца, Катюша старалась не смотреть сейчас на Николая Яковлевича; все обеды с «клюковкой» хорошо, очень чинно начинаются, а обрываются – по-русски: сейчас Иван Михайлович заснет, прямо за столом, и Катюша потащит его в постель. А если не сможет поднять, как бывало не раз, значит, затащит его на половики, сложенные, как перина, и будет ждать, не сомкнет глаз, пока он сам не проснется.

– Б-бы-дло унылое!.. – орал Чуприянов. – Хватит мне «песен года»! Г-гайдар, а?! Он что, хоть раз в жизни месил глину ногами? К зэкам на запретку ходил? У нас тут концлагерь, д-дорогой ак-кадемик, – икал он, – на отдельных участках такие говнодавы сидели… с пером в боку растопыришься!..

Катюша уверенно подняла самовар и поставила его на стол. Потом она подала мед и ягоды. В суматохе никто не заметил, что в горнице появился Егорка. Содрав шапку, он неловко мялся в дверях.

– По глинозему, Иван Михайлович, решения пока нет, – обрадовал его Петраков. – А вот алюминий будет продан.

Чуприянов распрямил спину.

– К-ка-а-кой алюминий? – насторожился он.

– Красноярский алюминиевый завод.

– Как?

– Так.

– Но он же крупнейший в Союзе!

– Потому и продают, – объяснил Николай Яковлевич. – А купит, говорят, некто Анатолий Шалунин, нынче – учитель физкультуры. Где-то здесь, в Назарове.

– А нынешнего куда? Трушева?

– Директора? На тот свет, я думаю, – спокойно сказал Николай Яковлевич. – Если, конечно, сопротивляться начнет.

Чуприянов вздрогнул:

– И ко мне… что? Тоже придут?

– Приватизация будет кровавой, – подтвердил Петраков.

– Вот он, ваучер…

– На то и расчет. Физкультурники скупят ваучеры.

– Или отнимут… – вздохнул Чуприянов.

– И купят завод.

– Красноярский алюминиевый…

– Деньги трудно отнять. Ваучер проще, никто ж не понимает толком, что это такое…

– Так сделайте по-другому! – закричал Чуприянов.

– Как?

– Именные. Каждый ваучер – именной. С правом наследования! Без права продажи из рук в руки!..

– А так и было в программе Малея. Но Малея слили, Иван Михайлович, потому как Гайдар считает, что именные акции – это не рыночный механизм.

– Так ведь будут убивать… – вдруг прошептал Чуприянов; он действительно, кажется, пришел в себя.

– Егор Тимурович считает, что на рынке должны убивать. Только сделать я ничего не могу. Если академики никому не нужны, значит, Академии наук больше нет. А народу, вы правы, ничего не остается, кроме глаз – чтобы плакать.

Егорка закашлялся. Не из деликатности, просто потому, что он – закашлялся.

– Чего?.. – обернулся Чуприянов.

Злое, злое небо в Сибири: тучи сдвинулись еще ниже и весели почти у самой земли.

«Буран, однако… – подумал Петраков, – вылет, похоже, задержат…»

– Мы, Михалыч, трудиться боле не бум, – твердо сказал Егорка, прижав шапку к груди. – Огорченные с Олешей потому что до крайности.

– В сени ступай, шпынь, – взорвался Чуприянов. – Тебя вызовут!

– Но если, Михалыч, на тебя кто с ножом закозлит, – уверенно наступал Егорка, – ты… знача… не горюй: за тебя народ всем нашим обчеством встанет. И назаровских носков, Михалыч, мы отгуляем!..

Он слышал, конечно, их разговор, все последние слова, глубоко его задевшие, и – насторожился.

Чуприянов наливался кровью. Он вдруг снова сделался пьян.

– В сенях сиди, марамой! Аппетит гадишь!

– Я ж за баню обижен, ты пойми по-людски, – объяснял Егорка, поглядывая украдкой на Петракова. – Дозволите вопрос задать?

– Спросите, – разрешил Петраков.

– А пацан энтот, Ша… лунов? Нынче учитель, што ль?

– Физкультуры.

– А будя теперь новый начальник?

– Ну… комбинатом управляют управленцы, – объяснил Петраков. – Эффективные менеджеры… – засмеялся он, вспомнив недавний рассказ Чуприянова.

– Кто-кто, мил человек? – не понял Егорка.

– Менеджеры. А Шалунов – хозяин.

– Наш?

– Ваш. Егорка внимательно смотрел на Петракова.

– Это шо ж… рабство вводится?

– Так везде, товарищ, – улыбался Николай Яковлевич. – Во всем мире.

– А мне по фигу, мил человек, как в мире! У нас вводится?

– Вводится.

– А зачем?

– Катька, водку неси! – гаркнул вдруг Чуприянов.

От этого крика звенело в ушах.

– И в дежурку брякни, вызывай машину! Марамоя доставить домой, пока не напился, Николая Яковлевича – в аэропорт. И чтоб два шофера были. На смену!

Петраков аккуратно разлил чай – себе и Ивану Михайловичу.

– Ты, соплянос, – повернулся Чуприянов к Егорке, – мне тут звуки не строй. Это не рабство, идиот, а демократия! Чтоб тебе лучше было!

– Так кому лучше-то, Михалыч? – опешил Егорка. – От назаровских! Я в этих Эфиёпах, где коммуняки у негров бананы отбирают, не был, конечно, ибо на хрена они нужны, но у нас сча – не рабство. У нас бананы – хрен отнимешь. Я и на Михалыча, мил человек, – доказывал Егорка, обращаясь к Петракову, – могу с гордостью анонимку подать. Так ее ж мигом где надо рассмотрют. А у физкультурников назаровских нас строем на работу погонят. Мы ж как пленные бум. Они с детства уворовать… задрочены, иначе их деньжишщи откеда? Это ж с нас деньжищи. С простых!

– Так и нынче несладко, – улыбался Петраков.

Ему ужасно нравился этот грязный человечек.

– Советска власть – тоже с придурью, – согласился Егорка, сжимая свою шапку в руках. – Но большой беды от нее нет. А от физкультуры, видать, прибыль горячая, раз физкультурники сейчас цельный комбинат загребут. В школах у нас таки деньжиш-щи не плотют!

Егорка говорил, а Чуприянов – теплел. Люди в Сибири говорят на одном языке, поэтому их так и зовут – сибиряки!

– Я ж воистину сейчас от сердца говорю… – дрожал Егорка, комкая шапку. – Погано живем, в сырых лесах, но умышления народу нет, мы здесь все – не говно, а при назаровских точно дешевле навоза будем, потому как эти товарищи не умеют платить!

– Краснобай… – сплюнул Чуприянов и резко, сверкнув глазами, повернулся к Кате:

– Водка где?

– Лошади будет легче, чем мужику, – закончил Егорка.

Он был уверен, что Иван Михайлович сейчас пригласит его за стол, поэтому поспешил отказаться:

– Я, товарищ директор, можа, и не то счас говорю, только мы в обман не дадимся и главный дурень в стране – это не я! Так что пить я с вами не стану, но если, мил человек… – Егорка изучающе смотрел на Петракова, – назаровские у вас комбинат покупают, это не мы тут, в Сибири, а вы, извиняйте, в Москве с ума посходили. Я это кому хошь в глаза скажу, хоть бы и правительству, да еще и правительству в морду дам, если, конечно, когда-нибудь это правительство встречу!..

Петраков хотел что-то сказать, но Егорка не унимался:

– Скоко ж в мире должностей всяких, но вот интересно мне: такие товарищи, шоб наперед умели б смотреть, у вас там, в Москве, есть? Мужики наши в сорок первом… с Читы, с Иркутска… не для того за Москву грудью встали, чтобы она для сибиряков нынче хуже фрицев была! И Ельцину, Михалыч… – повернулся он к Чуприянову, – я, если надо, сам письмецо составлю, хоть и не писал, отродясь, эти письма. Упряжу, значит, шоб назаровских не поддерживал, потому как умрем мы от них либо голодной смертью, либо студеной! И баньку вам мы с Олешей больше строить не бум, неча нас, короче, обижать… осиной разной, а если ж я вам еще и обедню испортил… так извиняйте меня, какой уж я есть!..

Егорка с такой силой хлопнул дверью, что Катюша вздрогнула.

– А вы, Иван Михайлович, его на галеры хотели, – засмеялся Петраков. – Да он сам кого хочешь на галеры пошлет!

Чуприянов не ответил. Он так и сидел, сжимая в руке опустевшую рюмку…

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии