Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть пятнадцатая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть пятнадцатая)

Глава тридцатая

Часть первая    Часть пятая       Часть девятая         Часть тринадцатая

Часть вторая     Часть шестая    Часть десятая         Часть четырнадцатая

Часть третья      Часть седьмая    Часть одиннадцатая

Часть четвертая  Часть восьмая    Часть двенадцатая

– Если не будет центра, – горячился Горбачев, – единой армии, Евгений, это ж страшно представить, что они сделают с Россией! Демократия, бл…! ждали Христа, а явился Антихрист. Соланки, индус… приехал с визитом. Красивый индус, фирменный! Мы мощно провели переговоры, а потом он к Ельцину поехал – по протоколу.

Так Ельцин его наставляет: зря вы, индусы, связались с Горбачевым. Сейчас я в России главный, у вашего Горбачева – ничего нет. А у меня все: нефть, уголь, заводы, так что готовьте, индусы, с нами, с Россией, политический договор.

– А Союз? – не понял Шапошников.

– А Союз, Евгений, на х…! Соланки обалдел. У него ж официальный визит! А тут получается, что он адресом ошибся. Приехал туда, но не к тому, – понимаешь меня?

Ельцин сажает его за стол, выпили они за дружбу, и вдруг Христос этот как рявкнет: «Не хотите договор? Значит, катитесь со своим Горбачевым к чертовой матери!..»

– Господи… – обомлел Шапошников. – Неужели правда, Михаил Сергеевич?

Горбачев чуть-чуть успокоился.

– Вот, Евгений, какая дурь! Мы так Индию потеряем. Это ж тонкая страна! А процесс-то уже пошел… митинг на митинге… то есть я, Горбачев, скоро буду Президент без страны, — заключил он, – а ты, Евгений Иванович, будешь полководец без армии!

Если Шапошников волновался, он с шумом зевал. Особенность организма такая; на самом деле ему уже давно хотелось откровенно поговорить с Горбачевым, но Шапошников сомневался: стоит ли открывать ему душу? вдруг не поймет?

– Дальше смотри, – раздухарился Горбачев. – Америка против Ельцина, потому что Америка не хочет распада. Мы им дали сейчас большой кусок океана, так что у нас теперь много общей границы, с этим надо считаться.

– «Зона Шеварднадзе», – кивнул Шапошников. – Я знаю.

– Дальше смотри, – продолжил Горбачев. – Мусульман сегодня держит только Россия. Если они вырвутся… таджики, например… черт их знает, что напридумывают, таджики же!

Азербайджан сразу ляжет под Турцию, это – исторически. Армяне – вообще пиз… привет горячий… – поправился Горбачев, – а что ты хочешь? евреи Востока! Молдовы будут рваться в Румынию, они ж оголтелые, сам знаешь, немцы – эти все уедут, особенно – с Поволжья. Ну это, черт с ними, не жалко, – короче, будет у нас второй Ливан, так я, Евгений, чувствую…

Горбачев остановился, чтобы увидеть, какое впечатление он производит на собеседника.

«Держава в говне, – подумал Шапошников. – А он… что? только сейчас это понял?»

– Мы с тобой, Евгений Иванович, я вижу, союзники, – неожиданно заключил Горбачев. – Вот ты и скажи: что же нам теперь делать?

Шапошников насторожился.

– А какое у вас решение, Михаил Сергеевич? – не понял он.

– Нет… ты скажи, ты!.. – настаивал Горбачев.

– А что тут скажешь… – испугался Шапошников. – Не так надо было, я думаю, уходить из Германии, вот что!

Горбачев поднял голову и откинулся на спинку стула:

– При чем тут Германия? – не понял он. – Ты погоди, Евгений: по Германии нужен отдельный разговор, я согласен. Но ты подумай: я кому Германию отдал? Немцам? Немцам. Это плохо? Отдать Германию немцам? А кому же еще ее отдавать? Если она стала сейчас не нужна, – надо ж в перспективу смотреть, правильно? А Польшу кому я отдал? – настаивал Горбачев.

– Полякам, Михаил Сергеевич.

– Правильно, полякам. Если я вернул им свое, я, что ж? преступник, что ли?

В его голосе мелькало раздражение.

Шапошников вздохнул:

– С «Блэка Джека» все началось. Самолет, который до космоса достает, чудо-самолет. А сократили, Михаил Сергеевич…

– И по «Блэку Джеку», – кивнул Горбачев, – нужен отдельный разговор. Ты не все знаешь. А когда узнаешь, что знаю я, так все сразу поймешь.

Горбачев как-то закис: разговор явно отклонился от темы. Шапошников сразу понял, что он говорит сейчас чтото не то, и – разволновался.

– Ну а перспектива ясная, товарищ Верховный главнокомандующий… – Он встал. – Союз надо спасать. Это самое главное.

– Вот, – обрадовался Горбачев. – А как? Говори!

– Честно, Михаил Сергеевич?

– Честно.

– Понятия не имею, – признался он. – Нет способа.

– Способ есть, – вдруг сказал Горбачев.

Солнце беспощадно било по окнам, и комната быстро нагрелась. Горбачев редко пользовался кондиционерами; его все время мучил радикулит.

– А где Вадим? – вдруг сказал Горбачев.

Маршал только сейчас заметил, что их стол накрыт на троих.

Горбачев потянулся к телефону:

– Вадим пришел?

Комната была такая маленькая, что Шапошников хорошо слышал ответ секретаря:

– Вадим Викторович Бакатин, Михаил Сергеевич, в десять тридцать вошел в ваш кабинет.

– Погоди, – а счас сколько? – удивился Горбачев.

– Без четверти одиннадцать.

– А… значит, он там так и стоит! Пойди, шугани его, пусть в закрома идет, там-то чего торчать… в одиночестве?

Тут же, улыбаясь, вошел Бакатин – тяжелый человек с каменным лицом.

– Разрешите?

Двери кабинета (любого кабинета) он всегда открывал так, будто шел на приступ.

– Разрешаем, – кивнул Горбачев. Он тоже делал вид, что улыбался, показывая Бакатину, что разговор у них будет чисто дружеский, но смотрел на Бакатина так, будто хотел выколоть ему глаза.

– Садись, Вадим, наливай чай. Мы вот с Евгением не демократы, поэтому водку по утрам не пьем.

Горбачев намекал на Ельцина, но Бакатин этот намек не понял. Он вежливо потряс Горбачева за руку и улыбался уже во весь рот:

– А демократы, Михал Сергеич, водку с утра не пьют… Ну не все, конечно, – поправился он, здороваясь с Шапошниковым.

«Держится уверенно», – отметил про себя Евгений Иванович.

– Да?.. – заинтересовался Горбачев. – А что они делают? По твоей информации?

– Демократы с утра интригуют. Пока голова свежая.

– Слушай, – возразил Горбачев, – они же просто зеленые еще. Ничего впечатляющего.

Горбачев все время обшаривал Шапошникова глазами. Вида не подавал, но взгляда не отводил.

– Я вот, Михаил Сергеевич, демократом быть не могу… – развел руками Бакатин.

С шумом усаживаясь за столик, он чуть было его не опрокинул. От улыбки он окаменел еще больше: сразу вылезли его белые челюсти, а улыбка была как из дерева; так скалятся пираты в мультфильмах, пугая детей.

– Сегодня «Куранты» написали, что мне надо в театре Скалозуба играть. В «Горе от ума». Обещают успех…

Горбачев мечтательно вытянул ноги и еще больше разлегся в кресле.

– Вот ты не знаешь, Вадим… Я когда пацаном был, то в самодеятельность ходил. Знаешь, кого играл? Арбенина. У Михаила Лермонтова в пьесе «Маскарад». Так девочки за мной стадом носились… – во, бл…, какой успех был!

Бакатин любил блеснуть красивой фразой.

– Я вам скажу, Михаил Сергеевич, чем Арбенин от Яго отличается.

– В Шекспире? Ну?

– Яго у Отелло под боком сидит. А у Арбенина – в душе. Как опарыш…

Шапошников засмеялся. Он вдруг понял, что Бакатин напоминает ему генерала Лебедя!

Журнальный столик с бутербродами был, конечно, мал для троих, но Бакатин все-таки как-то устроился.

– А ты сам-то хоть понимаешь, что говоришь? – вдруг с усмешкой спросил его Горбачев.

– Я сам читал… – вздрогнул Бакатин. – Очень люблю… на ночь читать…

– А я Крылова люблю, – поддержал Шапошников. – Баснописца Крылова…

Теперь уже молчали все. Бакатин понял, что он сказал какую-то глупость, и выпил чашку чая одним глотком.

Горбачев тут же взял себя в руки.

– Ты актера Мягкова знаешь? – улыбнулся он.

– Кто ж не знает… – удивился Бакатин.

– Слушай: оказалось, этот Мягков – хороший художник. Он нарисовал мой портрет.

– Ого…

– Ага. Решил преподнести. Времени нет совершенно, но Раиса Максимовна – настаивает. Супруга у Андрея – тоже актриса. Спелая такая женщина, в теле. Мягков размахнулся и – сдирает простынку: Христос рвет себе вены и кровью Горбачеву мажет лоб.

Я – аж присел. Это что, спрашиваю? Бог шельму метит?!..

Раздавлен вдребезги. Но тут – Раиса вмешалась. Осторожнее, говорит, Михаил Сергеевич. Ты не так понял. Он не метит тебя, а благословляет. Разве не видишь? На перестройку! А я, бл…, чуть отпор не дал, но Раиса – подстраховала.

Бакатин и Шапошников просто онемели; еще б секунда, и у Бакатина застрял бы во рту бутерброд.

– Ну а теперь к делу, – предложил Горбачев. – Есть мнение: пора возвращать пост вице-президента. Премьера – нет, поэтому в Союзе должен быть вице-президент.

«Это Бакатин», – подумал Шапошников.

«Неужели Шапошников?» – вздрогнул Бакатин.

– Я как вижу? – Горбачев встал и прошелся по комнате. – Должен быть кто-то из силовиков. Может, ты, Евгений Иванович, или ты, Вадим. Сейчас решим. Идея какая: новый вице-президент еще и сохранит за собой пост силового министра, то есть сам, напрямую, руководит генералами. Демократы разорутся, конечно, но Ельцина я возьму на себя; нельзя его сбрасывать со счетов как опасность.

Горбачев то и дело лукаво поглядывал на Шапошникова.

– Твоя кандидатура, Евгений Иванович, для демократов предпочтительнее. Ты – спокойный, рассудительный и родом – не из обкома. Как считаешь, Вадим?

От Бакатина Горбачев ждал горячего одобрения.

– Абсолютно верно! – вскочил Бакатин. – Поздравляю, Евгений Иванович.

– И вот так, мужики, общими усилиями, так сказать, мы обязательно спасем Союз, – заключил Горбачев. – Поднажмем и спасем, я – обещаю!

Шапошников замер. Он как-то не совсем понял, что только что сказал Президент.

– Чаю, Михаил Сергеевич?.. – заботливо подсказал Бакатин, снова усевшись за столик.

– Ты маршалу подлей, – кивнул Горбачев. – Чего молчишь, Евгений?

Шапошников чуть было не намочил штаны.

– Так неожиданно все… – промямлил он. – Я и в Москвето всего только год…

– Не боги горшки обжигают, – остановил его Горбачев и сел за столик поближе к Шапошникову. – А игра, мужики, будет очень простая.

– Игра? – улыбался Бакатин. Он никогда еще не выглядел так глупо, как сейчас.

– Игра, – подтвердил Горбачев. – Ты, Евгений Иванович, став вице-президентом, командуешь и разряжаешь обстановку. Я выберу момент и уйду в отпуск, я ж Форос-то не догулял! Если я в отпуске, то ты – и.о. меня. У тебя – вся власть в стране. Ты не мешкая быстренько подтягиваешь сюда, в Кремль, своих генералов. А генералы у нас – сам знаешь: за порядок, за родину, за Союз!

Вот так, потихоньку, вы берете власть в свои руки. Наводите дисциплину. Ты – легитимен, то есть все строго по закону. Потом возвращаюсь я. Ты передаешь мне все, что вы без меня наработали, и – отходишь в сторону. Так что сыграешь, короче, историческую роль, хотя я в общем плане сейчас рассуждаю, – дьявол в деталях, но дьявола нам – точно не нужно!

Горбачев испугался, что он говорит сейчас слишком резко. Шапошников пугается резких слов и резких движений; ума-то он среднего – попал ведь как кур в ощип, но если Шапошников испугается и взбрыкнет – это провал: во-первых, выдаст, во-вторых – испугает других.

Он мгновенно прокрутил это все у себя в голове и был готов, улыбаясь Шапошникову, отыграть назад… но как? как ты что сейчас отыграешь, если Шапошников сидит перед тобой с перекошенной физиономией, щерит, как сыч, осколки зубов и собирается, даже рот открыл, что-то сказать?

Ну и зубы… Даже страшно. В небе выбили? В полете?

А Шапошников действительно побледнел.

– Разрешите доложить? Я не гожусь.

– Говорю ж тебе: сделаешь – и сразу в сторону! – разозлился Горбачев.

– Не в сторону, Михаил Сергеевич, – уточнил маршал, – а в Лефортово…

Тишина в комнате отдыха была такая, словно здесь кто-то умер.

Шапошников смотрел на Горбачева, Горбачев смотрел на Шапошникова, но встретиться глазами не получилось, взгляд соскальзывал куда-то вниз. А Бакатин, сжавшись, тупо разглядывал свои ботинки, будто нет сейчас дела более важного, чем его ботинки, купленные, похоже, давнымдавно, еще в Кирове.

Глупая минута; говорили-говорили… и на тебе!

– Ну знаешь… не подбрасывай!.. – попросил Горбачев. – Мы, во-первых, пока только проговариваем, а ты уже отрабатываешь решения на личность. Зачем спешить? И при чем тут Лефортово, если на время моей отлучки ты в стране – царь и бог?

Власть у тебя, Евгений. Власть, е… твою мать! И каждый, кто против тебя, тот автоматом против меня. И власти! А тут уже и Вадим скажет свое слово, КГБ… – да, Вадим? Чего молчишь? В подполье ушел? В глаза мне смотри. Как матери в детстве!

Бакатин явно хотел что-то сказать, но Шапошников его перебил:

– Товарищ Верховный главнокомандующий! Разрешите доложить? – Он встал. – Номер не пройдет. Доклад закончен.

И он тяжело опустился обратно на стул.

Горбачев растерялся. Хуже всего у Горбачева выходило с военными, они его совершенно не воспринимали, даже Язов не воспринимал, тем более – Соколов, прежний министр обороны. На то были свои причины: Горбачев – это полное отсутствие характера. А главное – воли.

Отсутствие воли – это не потому, что он мягкий, а потому что безвольный. Жизнь все время отодвигала его в задние ряды незначительных статистов. Он сопротивлялся, он не хотел быть статистом, но Советский Союз любил людей с героическими биографиями, а тут – малодушный ставрополец, человек с юга, а южане (от солнца прячутся?) предпочитают тень и только там, в тени, подальше от любопытных глаз, делают карьеру.

Горбачев всю жизнь был в тени. Он даже в Политбюро был в тени. А тут вдруг вынесло… Его вынесла его молодость. Не опыт или талант, а молодость – запасливый бережливый хомяк мечтает стать тигром, но этот «тигр» не владеет искусством прыжка, вместо прыжка у него – только интриги, но что ж удивляться: рожденный ползать летать не может!

Царь мух. Он окружил себя мухами. Но мухи тоже не владеют искусством прыжка…

Горбачев почти не скрывал раздражение:

– Главное качество любого министра обороны, Евгений, – это вера в себя. Ты ж пойми, – волновался он, – у нас все хотят порядка, так? Тоска по сильной руке. Такой как у маршала. Я не военный человек – признаю. Но перемены никого не согрели. Таким, как демократы, в два дня ума не прибавишь. Я ведь только и делаю сейчас, что выкручиваюсь. И никто не знает, как добиться порядка, – неужели не ясно? А тут я предлагаю ход. Ельцин – это ж глиняный колосс. Рот открывает, только чтоб насрать. Сейчас-то он вином опьянен, а как к власти прорвется – опьянится кровью. Такая жизнь быстро всем опротивеет…

Горбачев вскочил и забегал по комнате.

– Я ж не говорю, что надо танки вводить. Хватит уже, навводились! Дети очень в Москве порадовались! Зато тебя, Евгений, сразу поддержат автономии. И Назарбаев! Если сделать его премьером и подтянуть в Москву, это всех собьет с толку. И прежде всего – мусульман! Мы ж пришли к национальной розни! И я – правильно предлагаю. Ты, Евгений, – и.о. меня. Всем даешь суверенитет. Ельцин что? Отбирать его будет? Если дернется, автономии его сами укоротят, здесь главное – начать. Страна же вразнос идет, а мы… что? импотенты? У нас армии нет? КГБ? А, Вадим? Чего сидишь как девка на выданье? Говори!

Бакатин тяжело поднял голову, но его опять опередил Шапошников. Он резко, по-военному, встал, так что стул под ним чуть не упал.

– Разрешите, товарищ Верховный главнокомандующий? Я сегодня же подам рапорт об отставке!

Горбачев окаменел.

– Ну и дурак, значит, – тихо выдавил он из себя.

Глава тридцать первая

Егорка собрался в Москву. С единственной целью: убить Горбачева.

Если повезет, то и Ельцина, конечно, надо убить, но сначала – Горбачев.

В Ачинске его презирали больше всех.

«Что б он кос-с-тью подавился! – кричала Наташка, жена Егорки. – Что б ему получки на Первомай не было!»

На билет в Москву складывались шестью дворами. Кто пятерку внес, кто червонец. Народ не жмотился, только бабка Настасья, вдова, но она на одну пенсию живет, сын пьяница да и пропал где-то, какой год уже никто его не видел, так что к ней, к бабке, никакой обиды, грех обижаться, хотя полтинник она, 50 копеек, тоже внесла.

Во как достал всех этот черт пятнистый! Дело – великое, с этим все согласились, Горбачева давно макануть пора, чтоб сам бы, гад, перенес те страдания, какие сейчас у народа.

Ачинск – город сонный, как бы несуществующий. Таких городов-деревень очень много в России; они есть, но их как бы нет, на улицах – никого, даже пьяных, но пьяные здесь не шатаются, а лежат, в основном – у заборов. Работа, слава богу, пока есть, но зарплаты хватает разве что на полмесяца, потому как цены в лабазах прут беспощадно, сами продавцы удивляются: цифры сейчас – как живые, смеются над людьми, хохочут, друг друга пинком вышибают, каждый ценник – как приговор, купишь селедку – так на хлеб не останется, а что за селедка без хлеба? И хотя во всех дворах огороды, а вокруг – лес и Енисей (лес всегда человека прокормит), все равно нищета! Народ обессилел. И опять покатился вниз, в допетровские времена, когда жизнь в России была настолько ужасной, что за нее, за эту жизнь, никто не держался.

Нищета ведет людей к дикости. Сначала народ на улицах перестал петь песни. Прежде – всегда развлекались, особенно в 60-х: взявшись за руки, парни с гармошкой и девчонки, нарядно одетые, спокойно гуляли по Ачинску, и песни неслись отовсюду. Сейчас – могильная тишина. Если молния ударит вдруг в стадо коров, что с ними будет, с коровами? Главное сейчас – побыстрее добраться до дома: мелкое хулиганство сразу переходит в крупное. Не украдешь – не прокормишься, кто первый схватит – тот и сыт!..

Горбачев, Горбачев, – горе ты наше, горе горькое, всенародное! Они ж с Ельциным – из одного помета. При такой дебошне, как нынче, нет рабочих рук, которые занеслись бы работать. Опустились руки! У всех опустились. Но ежели Горбачева с Ельциным придавить, у власти встанет нормальный человек, потому как не захочет он быть ни Горбачевым, ни Ельциным: рассует по тюрьмам кооператоров, чтоб над заводами не измывались, и вернет людям дешевую водку.

Ельцин – он же не только лицом медный, но и душой, смотришь на него, и – тяжело становится, как перед смертью. Да и ума он среднего, сам верит незнамо во что, а это – верный признак идиота. Если б Егорка мог бы, он бы сам стал – для всех – судьей и давал бы таким, как демократы, по году тюрьмы – за оскорбление чувств верующих в рубль. Как же Егорка любит правду, Господи! Над ним ведь весь город потешается, а он, если кто врет, особенно – начальники, становился как ненормальный. За правду Егорка мог бы и нож из-за пазухи вынуть, вот только нет у него ножа, не из этих он, а из нормальных, а был бы – так вытащил!

Олеша, долборез, тоже насмешничал над Егоркой: с егото рожей – и в Москву! – Ну и смейся, раз начал: чтоб спасти комбинат от назаровских, душить надо двоих, Горбачева и Ельцина, потому что если жизнь не переосуществится сейчас в нормальную колею, когда водка была 3 рубля 62 копейки, а назаровских не было, народ не выживет, народ от такой жизни быстро идиотом сделается.

Пустынным будет этот край, как после войны, когда здесь, в Ачинске, одним «универсалом» и коровьими упряжками (в Критово и Тарутино на людях пахали) засеяли всего ничего – 2 процента довоенной площади. Ни одного дома, ни одной избы не поставили, некому было, некому и не с кем, да и сейчас не слышно – где? – стукотни топоров…

Егорка доходчиво объяснял Олеше, почему им, народу, полагается как можно скорее убить Горбачева. Все ж от него идет. А от кого же еще, ведь не было Горбачева – и жизнь нормальной была.

– Водка бу как при Брежневе, – говорил Егорка. – Понимаешь ты… аль нет?..

Олеша ничего не понимал, смеялся только. Конченый он человек, от него всегда чем-то воняет, то самогонкой, то керосином, но три рубля Олеша дал. Скрежетал, скрежетал, но дал, не то Егорка бы не отстал: дело-то всенародное!

…Красноярье – самый центр России. Земли отсюда – вокруг поровну, что до Бреста, что до Магадана. По три тысячи верст. – Да, если он, Егор Иванов, не спасет комбинат от назаровских, его уже никто не спасет, дажеИван Михайлович. Первый рухнет с дробью из-под куста, ведь человек из Москвы, дружок его, академик, не ради же словца про трупы сказал?

У Егорки тогда чуть слеза не пробилась. Если в Чуприянова пули насадят, Ачинску – сразу конец. Когда назаровские во власть пролезут и начальством станут, они тут же весь комбинат в деньгу превратят, на металл разрежут, все цеха пойдут на металл, не то он взорвется, поди, и всю округу отравит – в чужих-то руках!

А Олеша упрямый – убиться веником! Зато смешной, особенно если танцует. Он когда особенно пьян (а пьян он всегда), в пляс идет. На полном галопе бутылку на голове удерживает. И – образованный, «Комсомольскую правду» любит, хотя башка у Олеши – вечно немытая и матом он надрывается через каждое слово.

– Все пропало, – доказывал Олеша, – Горбачев – уже не в раскладе, и дело – не в нем, сучье вымя, а в Ленине. Это, Егорий, все Ленин изгадил! Правители всегда против людев. Они ж тока в пользу себя правят. Если б Ленин этот по-честному жил и на царя не умышлялся, так содрал бы, значит, с башки своей кепку и залез бы на танк какой иль на броневик: так, мол, и так, господа народ, сам я – нездешний, из-за границы приехал, обычаев ваших не знаю, живу у моря, в шалаше…

Егорка взял бы Олешу с собой, ему в Москве напарник нужен. Но Олешу – нельзя, он, горючевоз, сразу там в запой уйдет. Да так уйдет, что и не сыщешь потом, ясное дело, Москва ведь больше, чем Ачинск, раз в десять больше, а может, – в пятнадцать.

Егорка, конечно, тоже пьет, но он пьет не так, как Олеша. Тот пьет по-свински, а Егорка – для души, как каждый русский.

Если б жизнь у нас получше была и если б горя в этой жизни было б поменьше, многие в народе без водки бы обошлись. Просто водка – это тепло для души, а в Сибири, где лютый холод, где в иной год даже пшеница не поднимается и где без бутылки ты вообще никуда не доедешь, потому как гостиницев нету и ночевать-то в поле приходится, на телеге… – как же в Сибири без водки? – Все кричат: русские пьют, русские пьют! Что ж тогда никто про дороги не объясняет? Правду не скажет – есть такие земли, где без водки – никак? А земли – это ж разве не от Бога идет? Разве это не Его воля? Такие земли? И такие просторы: «от колоска до колоса не слыхать у нас бабы голоса»!

Соседи над Егоркой установили контроль: купил он билет аль не купил? Торопыги какие! Егорка – не торопился. Такой у него характер: все обдумать и взвесить, тысячу раз посоветоваться. Только с кем? Наташка – какой день пьяная, запой у нее, ноябрь для Наташки – всегда плохой месяц, в небе ведь тучи свинцовые, как синяки на лице, а Наташка, когда тучи, когда дело к зиме, всегда пьет. Врач говорит, это цикл такой и помочь невозможно, значит, переждать надо, просто переждать, у баб ведь эти циклы не лечатся. – На душе у Егорки было как-то понуро. Спасала, конечно, Великая Цель – Горбачев. И другая цель, но поменьше – Ельцин. Да только тревожно как-то: вдруг он не справится? А если справится, то в тюрьму загремит?

За Горбачева, между прочим, и отсидеть не стыдно, много за него не всыпят, наверное, он же всем, всей стране жизнь обосрал, вибрирует, сука, перед людьми, как змея под дудочкой, но ведь Ельцин – еще глупее. Откуда он на нашу голову? Народ, похоже, этого Ельцина из себя выплюнул. Кто ж знал, что слюна до Москвы долетит? До самого Кремля? Сказал бы сразу, как цены поднимутся в его владычество… – так нет же, нет, Ельцин рычал, что жизнь у нас лучше станет, а она все хуже и хуже становится, с каждым днем.

Короче, нужен нож или автомат. Так ведь вопрос-то – все тот же: на атасе кто встанет? Олеша не надежен. А кто тогда? Ямщик вон в степи замерзал, бедолага, а рядом с ним все равно товарищ был, потому что по России нельзя в одиночку, не докричишься, если что, если беда придет, поэтому люди и жмутся, наверное, по городам, друг от друга хоронятся, ведь самое страшное на земле – это человек!

Да уж… – понуро и грустно. Цель-то великая, Егорка почему-то думал, не сделает он – так ведь никто больше не сделает, все сейчас трусы, если б могли и хотели – уже бы сделали, а раз не сделал никто, значит, сделает он, только… как? Егорка решил снова, еще раз посоветоваться с Олешей и пригласил в их компанию Борис Борисыча – самого умного в Ачинске мужика.

Третьим. В России любят, когда на троих!

Егорка считал, что в его домике встречаться небезопасно. Он ужасно боялся прослушки: не так давно по телевизору показывали какие-то «жучки». Какой-то мужик говорил с экрана, что у Сталина вся страна была в этих «жучках», поэтому сам Сталин спокоен был как удав. – Но и пить (под разговор) тоже надо с умом! Если – в «Огнях Сибири», никаких денег не хватит, там одна бутылка – как две. Егорка выбрал фабрику-кухню при комбинате, хотя он здесь обычно не пил: контингент вокруг очень плохой – съездюки. (То есть – заезжие.) Зато горячее на фабрике-кухне подавали аж до девяти вечера. Водку народ всегда приносил с собой, если не хватало, то тетя Нина, буфетчица, отпускала в долг, всегда – по-божески, разве что – с учетом ежедневной инфляции.

У входа на фабрику-кухню красовался плакат: «Алкоголизм – это медленное умирание».

«А мы не торопимся!» – начертил внизу кто-то из пьяниц.

Перед тем как подойти к фабрике-кухне, Егорка долго кружил по улицам. Он боялся «хвоста».

– На отелю мы тебе скинемси, – заверил его Борис Борисыч. – Ты через Питер поедешь?

– На хрена… Питер? – не понял Егорка.

– А я мечтаю в Питер сгонять. Там в музее, говорят, сушеный крокодил есть. Он же с сарай, поди, крокодил-то!

– Это как Ленин, наверное, – догадался Олеша. – Он ведь тоже как мумия.

Не давал ему Ленин покоя!

Егорка вздохнул.

– На хрена мумия? – не понимал он. – Все в Москве не полюдски!

– А еще Москва деньгу любит, – усмехнулся Борис Борисыч. – На отелю мы тебе опять скинемси, так что – не сумлевайся. Есть условие. Горбачев сначала мне мое должон отдать. Всю деньгу мою, – понял? И делай с ним шо хошь!

– А у него при себе-то денег не бу… – засомневался Олеша. – За начальство всегда кто-то исшо платит…

– Бу, не бу – шо за чмор?.. – перебил его Борис Борисыч. – Стукнешь его, а я с кого долг получу? С какого такого исшо?! Этот пыжик… Горбатый… знашь, скока мне должон?

– Скоко? – заинтересовался Егорка.

– До хрена, во скоко!

Первый стакан проходил – всегда – радостно и легко, с жадностью. Но чтоб в горле пожар не случился, надо тут же, следом, закинуть второй.

Пожар тогда идет уже по всему телу, а это – красота! Водка хороша лишь в первые десять минут, потом начинаются трудности.

Но какие это минуты!

Опьянев, Борис Борисыч клонился Егорке в ухо:

– Горбатый, сука, должен мне… 36 ведер. П-понял мменя, Ег-горий?

У него сейчас были глаза марсианина.

– Чего? – вздрогнул Егорка. – А?..

– 36! Я нормально считаю… – обиделся Борис Борисыч. – Мне на свое хватит! По двадцать пять… считаю, а не какие-нибудь там… ты-ры-пыры…

Он медленно, степенно допил свой стакан до самого дна.

– А в ведрах-то шо? – не понимал Олеша.

– Э-а! – Борис Борисыч попытался подняться, но подняться у него не получилось. – Я как считаю?! – набычился он. – Я по-честному считаю! М-мне ж чужого… – н-нет… не в-возьму!

Борис Борисыч заикался. Полностью оторванный (этим стаканом) от реальности, он, однако, вытащил из ватника (казалось, прямо из сердца) полурваный листочек школьной тетрадки.

Вокруг гудела и лениво переругивалась между собой фабрика-кухня. Дым стоял коромыслом, пьяные фразы и словечки повисали в воздухе: трезвых здесь уже не было.

– Глянь, Егор! – Борис Борисыч победно оглядел все столики сразу. – От где у меня справедливость!

Руки его затряслись, а в глазах было еще больше обиды.

– При Л-леониде Ильиче… – икал он, – я с з-зарплаты покупал аж 57 водок. Помнишь, Егорий, «Р-р-усская» была? С красной, бл…, по белому? На эт… на эт… на-а-а ити-и-кетке?

Теперя смотрим. Д-должность мне не прибавили – так?

– Так, – уныло согласился Егорка.

– Д… д… д-денег тоже, – заикался Борис Борисыч. – А я каж-жный б-божий день пыхчу на работе, хотя работа – не гондон, с оргазму не порвется. Тогда па-ачему, бл…, с получки… я могу сичас взять токмо 14 бутылев?

Во шо этот Горбатый, бл-л, – задрожал Борис Борисыч, – этот вертибутылкин сделал! 57 м… м-минус 14… чистый убыток, бл…, 40 б-бутылев с гаком!..

Егорка уже так растележился, что не соображал. Он понимал, конечно, что у Борис Борисыча есть какая-то шугань своя к Горбачеву, но в чем там дело – не понимал.

– Не с-сука, а? – орал Борис Борисыч. – Сам застрелю! – вдруг заревел он. – 40 с гаком! Кажный м-месяц! Это ж… диверсия! Он, бл…, заклятый враг. Всего народа!

– Смор-ри, Егорий, – он лез к нему с листочком тетрадки. – Горбатый этот в марте возник, 85-й, я – проверял. А нн-ноне шо? Ноябр – да? Знача, кажный год у меня недостача – 517 пузырев! Я шо ж, бл…, з-з-заслужил-л? – взвизгнул вдруг Борис Борисыч. – Бывают, сука, злые шутки, к-кричал петух, слезая с утки! Скока он при власти сидит?.. Ш-ш… ш-шесть лет!.. Выходит, 36 в… в… в-в… введер, – икал Борис Борисыч, – по 25 литров в кажном?..

М-м-море ушло, Егор! это, бл…, не преступление?! Скажи, Олеша! – тормошил он полуспящего Олешу. – Скажи, бл…! А то убью! П-преступление?!

Борис Борисыч зарыдал. А что еще может русский человек, если у него недостача: 517 бутылок водки?

Егорка дышал как бык, пытаясь въехать в эту оскорбительную математику. Нашмыгав слезы и размазав сопли, он вдруг окончательно пришел к выводу, что с Горбачевым надо кончать.

Тарелка с картошкой и котлетами, взятыми на закуску, стояла нетронутой.

– Во как этот хохол, Егорий, над русским нашим братом из… из-з-з изз-мывается, – выплюнул Борис Борисыч, и плечи его задрожали.

Олеша, пытавшийся вдруг что-то сказать, внезапно вскочил, отбросил ногой стул и пошел неизвестно куда, задевая ногами соседние столики…

– И долго он б… б… о-ой… будет л-людей жечь? – плакал Борис Борисыч.

А Егорка повеселел. В его глазах появилось вдруг какое-то неистовое, чисто русское озорство: он знал теперь, что ему делать!

Народ, выпивавший за соседними столиками, не обращал на него никакого внимания.

– Налей… – попросил Борис Борисыч Егорку, – г-горит же все… На халяву, Ег-горий… – на халяву, понимашь? – и уксус сладкий! Егорка пододвинул

Борис Борисычу стакан с водкой, но сам пить не стал.

– Зачем… Горбатый нас так?.. А? Объясни…

– Жизни нашей не знают, – ревел Борис Борисыч. – Потому и надежду отняли.

Он поднял стакан и закинул в рот сразу всю водку. Не пролилось ни капли. А еще говорят, русские не умеют пить!

Такой злобы, как у Борис Борисыча, Егорка никогда прежде не видел. От гнева у Борис Борисыча тоже потекло из носа, – водка, видать, была говенная, не водка, а черт-те что, от такой дури всегда прет грозная отрыжка. Он набычился, провел по носу рваным рукавом и вдруг бессмысленно уставился на свои кулаки, лежавшие на столе рядом с тарелкой.

Егорка тоже думал о чем-то. И сам не понимал – о чем…

– Горбачев-то… прячется, поди, – изрыгнул из себя Борис Борисыч.

– Прячется, конечно, – согласился Егорка. – В-выпьем?

Борис Борисыч не ответил. Не смог. В водке все-таки есть огромный недостаток: от вина люди пьянеют красиво и медленно, а водка, сволочь, сразу подрубает под дых.

Егорка пододвинул к себе котлеты с пюре. Картошку съел, к котлетам даже не притронулся: они были синего цвета.

– Прячется, прячется, – повторил он. – С-суки всегда прячутся…

– Ты, Егорий… м-ме-ня… да?.. – вдруг крикнул Борис Борисыч.

– Ув-важаю, – успокоил его Егорка. Его язык тоже заплетался.

– Знача бросай тогда это дело! Никто нас не зас-щитит. Пропас-шие мы.

– Па-чему?

Голова Борис Борисыча все время падала на стол, но пока – держалась.

– Мужика нет…

– А кто нужон? – не понял Егорка.

– Сталин, брат. Такой как он… п-пон-нял меня? Он забижал, потому что грузинец, а грузинцев тоже все обижали, но забижал он тока тех, кто с ним рядом был, а таки, как мы, – жили как люди!

А сча мы – не люди… Все, кончились мы как люди. В России люди кончают-ся… – п-поним-маешь м-меня? Говно мы все! – Борис Борисыч старательно выговаривал сейчас каждую букву. – Выиграт в Роси-рос-сии… тока тот, кто сразу со… со… обр-р-азит, что Россия… это ша-башка уже; любая блудяга к нам с лихом заскочит и тут же, с-сука, з… з… з, бл… з-заколотит на на-ших горбах…

Борис Борисыч не справился все-таки со своей головой, и она рухнула прямо на стол.

– Они б-боятся нас… – промычал он. – А нас б-больше нет! Кончили нас! Кончали, кончали… вот и кончили, с-сука…

Через секунду он уже спал. Это был совершенно мертвый сон.

Водка вдарила и по Егорке. Столовая свалилась вдруг в его глазах куда-то набок и поплыла, растворившись в тумане. Буфетчица тетя Нина достала старый, при катушках, магнитофон, и в пьяный, отвратительный воздух столовой ворвался – вдруг – задушенный голос Вадима Козина:

Магадан, Магадан,
Чудный город на севере дальнем,
Магадан, Магадан,
Ты счастье мое – Магадан…

Как Магадан может быть счастьем?..

Кто-нибудь объяснит?..

Егорка схватил стакан, быстро, без удовольствия, допил его и все-таки принялся за холодную котлету.

– Ты че, Нинок… котлеты на моче стряпаешь? – кричал кто-то из зала.

Тетя Нина широко, по-доброму улыбнулась:

– Не хошь – не жри!..

– Тогда деньги вертай! – не унимался кто-то.

– Во, нахрап… – добродушно усмехнулась она. – Накось выкуси!

Сквозь полудрему Егорке почудилось, что возле него кто-то стоит.

Оказалось, вернулся Олеша. Егорка любил Олешу: он был два раза женат, каждый раз женился по пьяни на дурах. А все, кто женится на дурах, несчастливые люди. В этом тумане, все ж и курят еще, он не сразу узнал Олешу: рожа у него была совершенно убитая, а шапка (он даже в столовой ее никогда не снимал) съехала на бок.

Говорить Олеша не мог – он что-то мычал и тыкал в Егорку листом бумаги.

– Че? – вздрогнул Егорка. – Че тебе?..

– Че? – взвизгнул Олеша. – А ниче! 32 ведра, п-понял? М-моих!.. 32! Горбатый украл, – застонал он. – В-водки!

– Посчитал, што ль? – догадался Егорка.

Борис Борисыч, удачно сложившийся пополам, вдруг смачно рыгнул и свалился на пол. Олеша рухнул рядом с Борис Борисычем и вцепился в него обеими руками:

– 32! Слышь?.. 32-а-а!..

Борис Борисыч ничего не слышал. Его грязная голова послушно крутилась в Олешиных руках и падала, полумертвая, обратно на пол.

– Суки, с-суки, с-с-суки! – вопил Олеша. Егорка встал и медленно, держась рукой за стенку, пошел к выходу. Дойдя до двери, он оглянулся: Олеша очень хотел встать, но не мог. И вдруг завыл – по-звериному…

И была в этом крике такая адская боль, словно взорвалось что-то сейчас в этом человеке! Егорка постоял в дверях и в этот момент чуть не упал: он передумал ехать в Москву, но от плана своего – не отказался.

Продолжение следует…

 

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии