Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть седьмая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть седьмая)

Глава тринадцатая

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Часть шестая

Иннокентий Михайлович умеет мстить: «В издательстве «Известия» я таскал матрицы за рабочих. Просто работал за них. А рабочие давали мне рубль двадцать на кашу и суп. В Москве я показывался в семи театрах. Мне посоветовали пойти в Театр Красной Армии, где главным режиссером был Андрей Попов, но он даже не пришел на мой просмотр, а поручил его двум режиссерам – Тункелю и Канцелю. Я поиграл со своими друзьями Риммой и Леней Марковыми. Один из режиссеров скучно курил трубку, другой – засыпал, потом кто-то из них сказал: «Неинтересно, вяло, мы с этим боремся в нашем театре». И меня прокатили…

Ровно через год я сыграл князя Мышкина в БДТ, и вся Москва, театральная и не театральная, после спектакля ко мне захаживала. Пришел и этот – не то Тункель, не то Канцель, и позволил себе… меня не узнать: «Откуда вы такой?»

Я отвечаю: «А помните, мы играли у вас: Леня Марков, Римма Маркова, я».

И – удар. Его положили на диван в моей гримуборной (на нем умер когда-то Александр Блок, он был в БДТ завлитом). Вызвали врача, сделали укол. И когда этот человек пришел в себя, я не удержался:

– Ну что? Вспомнили?»*

Смоктуновский никогда не признается, что нет у него большего желания, чем навестить свою Татьяновку, съездить в Красноярск, тем более – в Норильск. Он никогда не скажет, что ему претит играть мужиков, среди которых прошло его детство. Косноязычие его рождения – это рана, которая сто лет еще не затянется, ведь в Татьяновке шепчутся, что Анна Акимовна – приемная мать Кешутки, это значит, что его бросали дважды!

«У каждого человека есть поляна детства… Человек маленький, а на поляне он сам по себе, он ощущает себя. У нас под Красноярском была такая поляна загадочная, с голосами неведомых птиц, с извилистой рекой… С одной стороны поляны – огромная гора, на которой было кладбище, с другой стороны – такая же гора, на которой стоял белоснежный прекрасный храм…»**

Пройдут годы, Смоктуновский напишет мемуары – книгу воспоминаний о своей жизни, прежде всего – о своем детстве, что-то выщипнет из тех лет, и вдруг вырвется… вырвется, вырвется, вырвется… этот вопрос: а было ли оно, это самое детство?!

Книгу мемуаров Смоктуновский перепишет раз пять или шесть. Зачем? Как зачем?! Здесь, на бумаге, он создает сейчас свое новое детство. Хоть бы час пожить бы ему в этом мире! Пусть бы и задним числом…

Смотрите, это – непостижимо: у Смоктуновского вырывается, наконец, правда о войне, о 1943-м, о Курской дуге:

«После того как нас, молодых, неопытных сержантов… отправили на пополнение гвардейской дивизии, нас… только что подошедших к фронту, жестоко и нагло расстреляли в упор с каких-то «фоккевульфов».

После этой первой встречи с фашистами, видя некоторых своих товарищей уже мертвыми, я стал мучительно тосковать, потерял сон, при виде пищи меня рвало, единственное, что я мог, – это пить, пить только. И это продолжалось долго, дней 8–9… У двух других началась эпилепсия, их колотило так, что я по сравнению с ними был просто спокойный, мудрый мальчик…»

И тут же, через строчку, опять: образ «чистой красоты», изъян «излишнего одухотворения»:

«С дороги мы разбежались в сухую желтую пшеницу: пересидеть воздушную тревогу. Уложив свое отделение, я мог позволить себе «погулять»… по пшенице, как на лугу… О, это было счастье! Это была жизнь. Причем жизнь столь полная, что ее не могли остановить никакие фашисты, что бы они там себе ни думали со своими «Дойч юбер аллес»…

– Сержант, хорошо?..

– О-очень.

– А фриц-то вон он – летит.

– Плевать мне на него, что летит! Полетает, да и свалится…

Я встал из этой пшеницы прозревшим и воскресшим человеком…»

Вот кто его заставляет, да? То он блюет от страха… а то вдруг (пока кто-то из бойцов бьется в эпилепсии) припадает к родной земле, чтобы напиться ее соками. И бесстрашно встает среди пшеничного поля…

Подождите, господа: а это не Серго ли Закариадзе? В фильме «Отец солдата»? Тот самый эпизод, когда старик Георгий Махарашвили – Серго Закариадзе вдруг берет автомат и встает – в полный рост – перед фашистскими танками?

Смоктуновский сочиняет мемуары… мемуары… так, будто пишет волшебную книгу. То есть, внимание: сочиняя мемуары, Смоктуновский занимается волшебством!..

А прошлое? Родственники? Разве детям Иннокентия Михайловича, Филиппу и Маше, понравится, что их прапрадед, егерь в Беловежской пуще, убил – для каких-то шляхтичей – зубра? Был сослан за это преступление в Сибирь?

И вот уже его прадеда ссылают в Татьяновку за участие – внимание! – в польском восстании 1863 года. А сам Кеша Смоктунович уже не правнук польского еврея, а поляк. Не Смоктунович, а Смоктуновский (потом, при Брежневе – белорус), хотя в 1863-м его прадед встречает в Татьяновке свой третий – в Сибири – Новый год и женится здесь, небывалый случай, на дочери урядника, который присматривал за ним по долгу службы…

«Кеша очень много врал, – вспоминала княгиня Эдда Урусова, актриса Норильской драмы, сидевшая по тюрьмам, потом – в ссылке аж с конца 30-х годов. – А мы, актеры, не понимали: зачем?»

Там же, на «днепровском плацдарме», младший сержант Иннокентий Смоктунович попал, по его словам, в плен. И был ранен.

Нет. Ранен он не был.

По одной версии, он бежал, когда колонна пленных солдат и офицеров Красной Армии шла по дорогам Хмельницкой области: «Я спрятался под мост, пережидая день, вдруг увидел, как прямо на меня идет немецкий офицер, дежуривший на мосту. Но, перед тем как глазами наткнуться на беглого пленника, он неожиданно поскользнулся и упал. А когда встал, то, отряхиваясь, прошел мимо и лишь потом снова стал смотреть по сторонам…»

Ночью боец Смоктунович бросился, как он говорит, в бега. «Я выведывал у крестьян, где побольше лесов и болот, где меньше шоссейных и железных дорог, и шел туда…» Так он якобы добрался до села Сохуженцы Изяславского района Хмельницкой области, где его «обессиленного, теряющего сознание, подобрала сердобольная женщина, дотащила до хаты, спрятала в подполье». Когда младший сержант пришел в себя и немножко окреп от парного молока и целебных трав, та же женщина свела его в подпольный штаб ближайшего партизанского отряда. Ему помогли перейти линию фронта, а оттуда переправили в регулярную часть…»

Прямо кино, ей-богу: партизаны отправляют… – как?.. 18-летнего парня через линию фронта? В действующую армию?

Видимо, в руки Смерша, да?

После перестройки, уже при Ельцине, появится другая версия. «К линии фронта я не шел, – признается Смоктуновский, – это миф, «ложь во спасение», еще недавно неизбежная в публикациях на военную тему».

Оказывается, прятался Иннокентий в поселке Дмитровка, то есть – теперь уже – в Житомирской области.

«Там был пришлый человек, сапожник, заросший густой бородой и совсем не говоривший по-русски. Однажды он зашел к нам поужинать. Я случайно вышел во двор и увидел, как к нашей хате подъехало несколько повозок, а в них – люди с винтовками. Я понял, что они приехали за мной, и притаился за сугробом. К ним вышел мой бородач… Оказалось, что он говорит по-русски не хуже меня, а в придачу является заместителем командира партизанского отряда по политчасти. Когда «гости» уехали, я вошел в дом и сказал: «А я знаю, кто ты такой…» Договорить не успел – он бросился на меня, смял, схватил за горло: «Если пискнешь – придушу на месте!»

Потом, добавляет Смоктуновский, «мы с ним подружились, и так я попал в партизанский отряд».***

Бред какой-то… Но это он написал, своей рукой! И момент-то какой: война, партизаны, политчасть…

Смоктуновский готов всех запутать, он (как князь Василий в «Войне и мире») плохо помнит, когда, кому и, главное, что он говорит. Ответ на вопрос, был Смоктуновский в плену или не был и в какую сторону от линии фронта он на самом деле бежал, ясен: не все рождаются героями. А Смоктуновский – по своей природе, вообще не воин! «Пример тут для меня Леонардо да Винчи, – признается он, – который, изображая битвы, писал и победителей, и побежденных с бледными, трясущимися, испуганными лицами…»

1. Фамилия: Смоктуновский, имя: Иннокентий, отечество: Михайлович.

2. Пол: муж.

3. Год рождения: 1925.

4. Место рождения: Ново-Сибирская область, г. Томск.

5. Национальность: поляк.

…16. Членом какого профсоюза состоит и с какого года: добычи золота и платины – 1947.

…17 Образование: восемь классов.

…26. Участвовал в партизанском движении и подпольной работе: в партизанском движении и подпольной работе не участвовал.

… 29. Были ли в плену (где, когда, при каких обстоятельствах попал, как и когда освободился из плена: в плену не был.

В другом документе, в анкете, вопрос: не изменял ли он фамилию?

Его ответ, его рука: «фамилию не менял»…

Фамилию не менял, национальность – поляк, в плену не был, в партизанском движении не участвовал.

– Какой плен?.. – удивлялся Жженов. – Немцы что, ослепли? Кто бы оставил в живых еврея с соответствующей… извините… операцией? В том самом месте, куда они немцы, содрав со всех трусы, с биноклем лезли… это у них такой «ритуал»!

В 1948-м, по путевке ВТО, Смоктуновский приехал в Москву: «повышать актерскую квалификацию». Александра Александровна Яблочкина, председатель Театрального общества, сердечно заботилась о провинциальных артистах. Если кто-то просил Александру Александровну о помощи и ее секретари не успевали эти письма спрятать, Александра Александровна посылала – всем нуждающимся – деньги из своей зарплаты. Разориться могла! Вся Москва знала: Александра Александровна – старая дева. Она всю жизнь безответно любила Сумбатова-Южина, всю жизнь страдала, потому что настоящая любовь – Александра Александровна в этом не сомневалась – может быть только одна…

Так вот устроено: одна любовь на одну жизнь!****

Смоктуновский не хотел ехать в Москву, хотя здесь, в столице, он ни разу не был, но Урусова смертельно напугала Кешутку: «Москве нельзя отказывать. Себе дороже выйдет…»

Эдда Юрьевна надеялась, конечно, что Кеша в Норильск не вернется. Полгода назад, зимой, у Смоктуновского началась цинга, и он потерял все зубы сразу…

Сколько можно над собой издеваться?

Оказалось, что послевоенная Москва – сердечный город. Куратор из ВТО, помощник Яблочкиной, выдал артистам с северов контрамарки, и в первый же вечер Смоктуновский отправился в Художественный театр на «Дядю Ваню».

Ивана Петровича Войницкого играл Борис Добронравов. Нечеловеческое искусство! Там, на сцене, Добронравов поднимался на такие высоты, что врачи (и не только врачи) предрекали ему скорую и чудовищную смерть. Они не ошиблись. Добронравов умрет в 53 года, прямо во время спектакля, от паралича сердца.

Да, такое испытание – не для Смоктуновского. Там, во МХАТе, он был ни жив, ни мертв – обхватив дрожащими руками свои журавлиные ноги, он вжался в кресло; его сейчас будто бы похитили, и из театра Кеша вывалился совершенно разбитый; он шел, натыкаясь на людей, как слепая лошадь, и так, в полном беспамятстве, добрел до Тверского бульвара, долго-долго сидел на лавочке, смотрел на звезды и очнулся, только когда на него косо посмотрел проходивший мимо патруль.

Добронравов – вот актер! А он, Кеша? Разве он актер?!

Через неделю Смоктуновский вернется в Норильск, сразу, в этот же день, уволится из театра (его никто не остановит) и – уйдет в Шахтстрой, на «мерзлотную станцию».

Должность – помощник начальника по АХЧ. Иными словами – дворник. Был актер, стал дворник.

Будущий Гамлет сидит у печки-буржуйки, кидает в огонь кизяк и мучительно соображает, где бы ему раздобыть дрова…

Он пьет. Всегда один, перед сном. Все дворники пьют! Валится спать тут же, в кочегарке, на лавку. В шесть утра – за лопату. Господи, как он ненавидит снег! За ночь мерзлотную станцию заносило так, что к утру проглядывало только окно под крышей.

Добронравов – вот кто актер! А он – не актер, не актер, не актер…

В новогоднюю ночь, 31 декабря 1950-го, Кеша попытается покончить с собой. Приедет с Шахтстроя в Норильск, к приятелям, напьется и… полезет в петлю.

Его спасет Георгий Степанович Жженов: бросится к нему, схватит его за ноги (а он в страшных конвульсиях уже дрыгался в опутавшей шею веревке) и – вытащит.

С того света.

Кеша попросит водки. Жженов даст ему четверть стакана:

– Пить-то бросай… Не актер, не актер, не актер…

Шрам от веревки останется у Смоктуновского на всю жизнь.

Жизнь: я – «поле твоего сраженья…»

– Удачи! – желали друзья-актеры.

Смоктуновский вяло улыбался несмеющимися глазами:

– Удача – это для слабых и для неорганизованных людей…

…Он встал, нащупал в кармане валидол и медленно направился к выходу.

– Вам плохо?.. – испугалась Леночка. – Может быть, врача?.. – Мне всегда плохо, когда Армен Борисович опаздывает, – промямлил Смоктуновский, закрывая за собой дверь. И вдруг – обернулся:

– А «Гамлет», деточка, это не сказка…

*«Пришедший», о котором говорит И.М. Смоктуновский, – известный режиссер В.С. Канцель. Автор легендарного «Учителя танцев» с Владимиром Зельдиным в главной роли. – Прим. ред.

**Национальная идея Соединенных Штатов Америки, образ страны: «сияющий храм на вершине холма».

В одном из вариантов своей «книги памяти» Смоктуновский скажет об этой (?) поляне уже иначе: «Наш дом стоял на горе, а опустишься с горы по торфяным ухабам – и попадаешь на огромную поляну с болотом, с краю которой текла вонючая грязная речка Кача… Вечерами на этой поляне, когда в болоте квакают лягушки, наступает такая прохлада, что создается впечатление, будто ты оказываешься в другой цивилизации…»

И здесь же: «Не случайно у Бергмана есть «Земляничная поляна». Я был удивлен, узнав, что про поляну как-то говорил Эйзенштейн. И совсем поразился, когда вдруг Феллини сказал, что у каждого человека должна быть своя поляна, иначе детства нет, иначе человек не вырастает…» – Прим. авт.

***В другом интервью – новая версия. Дословно: «Я был в плену у немцев, бежав из лагеря военнопленных, пошел в партизаны. Я воевал в партизанах, потом меня хотели перебросить с частями Красной Армии в тыл, но решили, что не следует этого делать, а лучше послать в штрафные роты в наказание за пребывание в плену. Нам приказали брать город Ковель, просто брать, без артиллерии, без подготовки, без танков, без самолетов…»

Так он и в штрафбате побывал? Тогда зачем Норильск? Зачем прятаться?.. Кто объяснит? – Прим. авт.

****Когда Александре Александровне было уже за восемьдесят, она – вдруг – пригласила к себе на чай Елену Гоголеву, первую красавицу Малого театра.

Весь вечер Александра Александровна молчала так, словно готовилась к молитве. Подливала чай, угощала Елену Николаевну настойками и вареньями… Наконец, после третьей рюмочки, скрестив на толстом животике руки, сказала:

– Леночка! Ты ведь знаешь… Я никогда не была с мужчиной!.. Расскажи мне… к-как это все… у них… п-происходит?..

От волнения Александра Александровна даже чуть-чуть заикалась.

Поперхнувшись от смеха, Гоголева все… все-все!.. рассказала – подробно, в деталях. Старуха слушала, открыв рот. И, перекрестившись, тихо произнесла:

– Боже мой! И это все… без наркоза?! – Прим. авт.

Глава четырнадцатая

Никогда, никогда Гейдар Алиевич не был так великолепен и даже красив, как в час опасности. Он сразу делался мягче. Ильхам, его сын, жаловался, что Гейдар Алиевич – строг, как монгол, но в минуты опасности это был совсем другой Алиев: его поза, его жесткая интонация, всегда взвешенная, ровная и всегда сухая, как ветер в степи, тут же куда-то исчезали. Он и улыбался сейчас не так, как всегда, – вечно закрытый, будто в латах, вечно недоступный, он только в такие минуты кого-то к себе подпускал…

Как же не хватает Зарифы! Как тяжело одному!..

Зарифа-ханум была старше своего мужа на несколько дней. Гейдар Алиевич родился в Нахичевани, в очень бедной семье обходчика железной дороги, 10 мая, а Зарифа – чуть раньше, 28 апреля. Год один, 23-й: год смертельной болезни Ленина.

Жизнь не обещала ему ничего хорошего; Гейдар Алиевич рано потерял отца и вместе с Джалалом, средним братом, стал кормильцем огромной семьи. Он никогда не называл себя «нахичеванцем», у Алиева голубые глаза; в Азербайджане есть хотя бы один азербайджанец, у кого, как у Алиева, голубые глаза? Нет, Нахичевань, детство, это уже в прошлом. Здесь, в Баку, его жизнь началась как бы с белого листа. Прежде всего Гейдар выучил русский язык. До 17 лет он не знал ни слова по-русски. Сохранились его рисунки, акварели и карандашные наброски, его «почеркушки», – Гейдар мечтает стать архитектором. Сущая ерунда, конечно, но в них, в этих «почеркушках», виден художник, опьяненный колоритом своей страны.

Устроиться с мольбертом где-нибудь в старом городе, у островерхних минаретов или спуститься вниз, к Каспию, к каменным стенам Караван-сарая, к Девичьей башне, найти такие краски, чтобы Баку на ватмане выходил как бы из неба, из его синевы, ведь в Баку почти нет облаков…

Он познакомился с Зарифой на свадьбе Тамерлана, ее брата. Офицер КГБ, уже капитан, но какой же он скромный, этот Алиев, какой стеснительный: он пришел на свадьбу в строгом синем костюме (вообще-то, он у него единственный, синий костюм, но… «тайна сия велика есть») и – голубой сорочке. Завораживал! Голубые глаза и голубая сорочка при синем костюме – Зарифа влюбилась с первого взгляда, а у таких девочек, как Зарифа, мастерски воспитанных железной рукой Азиза Алиева, Председателя Верховного Совета Азербайджанской ССР, все серьезно и все – раз и навсегда.

Она сама пригласила Гейдара на танец, и, пока они танцевали, капитан Алиев мучительно соображал (и не мог сообразить), как бы ему напроситься на новую встречу. Зарифа понимала, что Гейдар ее ужасно стесняется. Шумно билось сердце, он аккуратно поддерживал Зарифу за талию, а танцевать не умел, учился тут же, прямо сейчас, на ходу (а где бы он мог научиться?). Зарифа сказала – к слову пришлось, – что она врач-офтальмолог, и будущий Первый секретарь ЦК КП Азербайджана, актер из погорелого театра (в Нахичевани, в школьном драмтеатре, Гейдар Гамлета играл, в сценах из «Гамлета»), сделал вид, что плачет.

– Ой, а у меня зуб болит! – выпалил он. – Кошмар просто!

Он понятия не имел, что офтальмология – это не зубы. Зарифа предложила взять такси, ее больница была рядом, а в больнице – дежурный врач, но Гейдар подумал, что ему сейчас здоровый зуб вырвут, и испугался еще больше.

Черт! не в ту степь занесло… – любовь-любовь: мотор грузовика дан игрушечному автомобилю!..

Так, как Гейдар Алиев, в Политбюро ЦК КПСС никто никогда не одевался.

Возглавив республику, он сразу окружил себя тройным кольцом опытных людей. Здесь, в Азербайджане, все знают друг друга. И Алиев, естественно, хорошо знал тех людей, кто действительно нужен его республике, кто умеет работать, у кого слова не расходятся с делом и всегда есть результаты. Но первый круг (самый близкий, самый результативный), все эти люди, его коллеги, его ученики, почти все предатели.

Энергетика большинства. Алиев – Президент. Он всегда Президент. Только кто он, Гейдар Алиев, без них, без «ближнего круга», без сподвижников? Этот вопрос змеей клубится в головах тех, кто имеет в этом государстве какие-то рычаги: административные, финансовые или политические. У них, у «господина команда», кто всякий раз встречает его, «любимого руководителя», с приятной обходительностью, но при этом – день ото дня – видит его так близко, что не может не замечать его обидные слабости, его просчеты, его старость, наконец… – послушайте, если в деле управления страной так важен коллективный разум, то почему тогда именно он, Гейдар Алиев, Вечный Президент?

У него, у Алиева, слава, ордена и деньги; он живет, как шах. А у «господина команда», без которого он, даже он, Гейдар Алиев, великий политик XX века, никто, просто никто, у каждого из «господин команда» впереди лишь пенсия республиканского значения и госдача на Апшероне, если эту дачу со временем не отберут!

Нужен – в поле! Не нужен – в стойло!

Это справедливо, а?..

Алиев все видел, все: дождешься от этих ребят петли на шею! Каждый настоящий политик – это Яго. Только так и удержишься… Отелло! Прикажи стать Яго!..

Возглавив КГБ, Андропов сразу сказал Алиеву:

– В Баку никому не верь. В Закавказье коммунисты мало похожи на коммунистов. На Кавказе и в Средней Азии тоже. В этих краях выживает сильнейший, а сильнейшие здесь – не всегда коммунисты.

Иосиф Сталин создал машину, которая, в конце концов, прокатилась и по его грудной клетке. Первого мая, через два месяца после похорон генералиссимуса, Лаврентий Берия, его убийца, шепнет Молотову на трибуне Мавзолея: «Это я сделал… Я вас всех спас!»

И ногой, пяткой покажет кого там, на первом этаже, в саркофаге, он имеет ввиду.

Молотов и Чуеву говорил, своему биографу:

– Я тоже так думаю! Сталин ведь ничем не болел…

Андропов часто беседовал с Алиевым о Сталине. Почему? Алиев терялся в догадках, но Юрий Владимирович – однажды – сам все сказал:

– Запомни, Гейдар. Убивают те, кто рядом. Это мы приводим в свой дом убийц. За руку!

Он часто вспоминал эти слова…

После смерти жены… когда Алиев узнал о болезни Зарифы-ханум, в нем что-то надломилось. Почва ушла у него из-под ног. Впервые в жизни он растерялся, да так растерялся… словно кто-то его раздел и он, голый, стоит сейчас перед всеми…

Всесильный член Политбюро, любимец Брежнева, первый зампред Совета министров, курировавший всю медицину Советского Союза, он рыдал как ребенок перед своими… да, подчиненными, конечно, подчиненными, перед врачами, умоляя Николая Блохина, главного онколога страны, спасти Зарифу Азизовну.

Если бы дети, Сева и Ильхам, знали, что мама больна, ему было бы легче, наверное. Как ни старайся, как ни тужься,  но один в поле не воин, а Гейдар Алиевич нарочно говорил Севе и Ильхаму, что волноваться не надо, маме вот-вот станет легче, что это не та болезнь (диагноз скрывался), когда надо волноваться, и самое главное сейчас – верить врачам…

У Зарифы-ханум был дар: создавать между людьми мир.

Весна 75-го, в Баку проходит Декада искусства Российской Федерации. В море, на Нефтяные Камни, отплывает свежепокрашенный красавец-теплоход с широкой трубой. Там, у нефтяников, заключительный концерт. С прямой трансляций из моря на весь Советский Союз.

Раннее утро, все гости здесь: Константин Симонов, Майя Плисецкая, Рашид Бейбутов, Олег Стриженов, Иннокентий Смоктуновский, дирижер Ниязи… – весь Баку, сгрудившись на набережной и на обветшалых скалах вокруг, провожает корабль на Нефтяные Камни.

Где Магомаев? И где Синявская? Они не так давно познакомились… и вот – пожалуйста!.. Прибыл Алиев. С Зарифой-ханум и детьми. К ним украдкой, бочком, приклеился распомаженный министр культуры. Шепчет:

– Гейдар Алиевич! Товарищ Магомаев срывает концерт!

– Как срывает?.. – изумился Алиев.

– Не приехал он. Исчез. Всех его бл… ну подруг в смысле, уже обзвонили. Прямо по списку. Говорят, не ночевал…

Муслим был Гейдару Алиевичу как сын.

– А Синявская? – подошла Зарифа Азизовна. Она слышала их разговор. Она все всегда слышала!

– Тоже исчезла, Зарифа-ханум…

– Вот ведь… а? – растерянно оглядывался Гейдар Алиевич. – Что будем делать?

Ему нравилась Синявская, он смотрел на нее и… засматривался, ну до чего же хороша! Гейдар Алиевич был бы рад, если бы Муслим и Тамара стали мужем и женой. Но с характером Муслима… он же по гороскопу Лев. Лень и амбиции! Любую удачу Львы принимают как должное и на всех смотрят свысока, редко испытывая – даже к друзьям – сердечные чувства.

– Прямая трансляция! – растерянно говорил Алиев. – Концерт века, можно сказать!..

– А, слушай… – опять вмешалась Зарифа-ханум. – Что важнее? Любовь? Или этот концерт?

– Важнее дисциплина… – отрезал Гейдар Алиевич, но Зарифа Азизовна тут же подсказала решение:

– Поехали, да? Если найдутся, пошлешь за ними вертолет. Как твой подарок на свадьбу! Ты же расстроишься больше всех, если у ребят что-то не получится…

С Зарифой Азизовной была жизнь. Без нее – могила…

За неделю до смерти Зарифа-ханум тихо, лишь на секунду вырываясь из беспамятства, сказала врачам:

– Коллеги, со мной все ясно… Занимайтесь Гейдаром! От нервов у Алиева… раскалывались зубы. Десны пылали так, что температура – под сорок, сбить не удается. Еще немного, один шаг, и сердце лопнет, не выдержит, кровь закипает в жилах.

Он в бреду, мокрый, худющий… и никто не знает, что с ним, что за болезнь? Непостижимо, но факт: Алиева определили в тот же самый бокс, где рядом, через дверь, умирала его жена…

Похоронили Зарифу Азизовну на Новодевичьем. Вернувшись в Азербайджан, став Президентом, Гейдар Алиевич добился в Москве разрешения забрать тело жены с собой, в Баку.

И у Зарифы-ханум были теперь две могилы. Одна там, на Новодевичьем, но – пустая. Другая здесь, в Баку, на Зеленой аллее…

Когда два мощных корня намертво врастают друг в друга, их не разорвать… – после смерти Зарифы Азизовны, когда Алиев сам, своими глазами, увидел, что у жизни есть конец, он опустел. Боль задушенно скребла сердце. От их любви, навеки чистой, Гейдар Алиевич и сам становился сильнее. Сейчас ничего не спасало: лекарства не спасали, работа не спасала, он специально загружал себя работой… – главное, чтоб работы хватало до ночи…

Потеряв Зарифу Азизовну, он писал ей по вечерам длинные-длинные письма. Брал чистый лист, ручку и… разговаривал с ней, как с живой.

Алиев писал медленно, разборчиво и всегда по-русски. Выводил каждую букву, и они, эти буковки, получались у него как вишенки, красивые-красивые, одна к одной. Затем он долго читал и перечитывал свои слова, что-то – по привычке – черкал, брал новый лист, переписывал, потом аккуратно складывал эти листочки в стопочку, плакал… и сжигал их, сжигал… листок за листком, листок за листком, листок за листком… пока все не сгорят…

Страшные вечера. Первые в его жизни без Зарифы-ханум.

О его письмах никто не знал, даже Севиль и Ильхам. Гейдар Алиевич рвал листки и долго-долго, почти не дыша, смотрел, как их уничтожает огонь. Дверь в его комнату-кабинет всегда закрывалась на ключ, дети не войдут… – он был уверен, что Зарифа-ханум из его писем знает все, о чем он сейчас думает, как он живет без нее и какая у него тоска на душе…

Три дня Гейдар Алиевич не разрешал ее похоронить. Не отдавал! Приезжал в морг, садился рядом с Зарифой Азизовной и брал ее ледяную руку.

Не мог расстаться.

По приказу Чазова, здесь, в морге, Зарифу-ханум положили в дорогой, с атласом, гроб. Неудобно как-то, член Политбюро сидит, склонившись, у синей кушетки, где его жена просто прикрыта простыней. Лежит на влажной клеенке. Нет уж, путь гроб принесут, пусть все будет не как всегда, ведь не всегда мужья сутками сидят у тела мертвой жены…

Мертвенно-бледная, Зарифа-ханум плечами уходила в подушки. Гейдар Алиевич смотрел, не отрываясь, на ее лицо и – не плакал, не опускал глаза.

Плакал его охранник Саша Иванов. Плакали все. А Гейдар Алиевич – не плакал, держался.

Как он держался? Никто не знает. И он сам не знал: держался и все…

Огромный черный «ЗИЛ», сверкая огнями, летел по ночной Москве, быстрое перекрытие, одна из привилегий всех членов Политбюро, хотя в час ночи Москва пустынна, и вдруг Гейдар Алиевич разворачивает машину и просит отвезти его на улицу Горького, к памятнику Пушкина.

Здесь, в этом сквере, были их первые свидания. Ночь, людей почти нет, даже туристов, и Алиева никто не узнает (в этом старике, а он мгновенно состарился, можно узнать дважды Героя Социалистического Труда Гейдара Алиева?). Темная, уставшая за день Москва… – Алиев медленно выйдет из машины, постоит… Он всегда стоял очень долго… Главное сейчас – не заплакать. Хорошо, что дети не видят и никто не видит, он ведь и правда сейчас может заплакать…

Не того человека смерть унесла, не того…

Когда Алиев, 1967-й, стал начальником республиканского КГБ, денег в семье было очень мало. Вроде бы у него и у Зарифы хорошая зарплата, но Гейдар Алиевич всем помогает, всем своим братьям и сестрам – как по-другому? Маленькая Сева была большой модницей. Зарифа-ханум хорошо шила, это от бабушки; из кусков штор, сохранившихся после дачного ремонта, ей смастерили расклешенную юбочку, а Ильхаму – шорты. Сева умоляла о трехколёсном велосипеде, но Гейдар Алиевич честно сказал дочери, что с велосипедом придется подождать до декабря, потому что в декабре, в конце года, ему положена премия.

Гуляя с Севой по набережной, ее няня останавливала детей с велосипедами:

– Мальчик, дай Севочке чуть-чуть покататься!..

По ее виду не скажешь, что она – из презнатной фамилии…

Став Первым секретарем ЦК, Гейдар Алиевич приезжал раз в неделю в Совмин. На заседания правительства. В зале его встречала ужасная тишина. Министры улыбались Гейдару Алиевичу, все молчали, только улыбались и сидели перед ним, как мертвецы. Он чувствовал: раз улыбаются… так улыбаются, будто лизнуть хотят, и языки для облизки – наготове, так вот: если улыбаются, заискивают, значит – ненавидят. Рано или поздно в каждом чиновнике скорпион заводится. Кого здесь, в Закавказье, свергли в честном бою? Подняв забрала? Не исподтишка?.. Прав Юрий Владимирович, ой как прав: на Кавказе, в Закавказье и в Средней Азии побеждают только те, кто умен, а не супергерои.

Здесь, в Баку, у Алиева был еще один круг своих людей, его учеников – не таких вальяжных, как тот, первый, круг; они еще не бояре, они только готовятся. Но его личная опора – это, конечно, третий круг: те мальчишки, которых он искал – и находил – когда-то по всему Азербайджану, обычно – в многодетных деревенских семьях. Из года в год, гонцы Гейдара Алиева отправлялись в Ленкорань, в Нахичевань, в Агдашский район, в Геокчайский… – где почти нет дорог, где нищета и очень плохо с электричеством. И везде Алиев находил талантливых ребят. Он отогрел их, накормил. Приказал им учиться. Сам, ногтем, сдирал шелуху с их озорных носов. И они, эти мальчишки, будущие руководители – девушек здесь нет, – для которых он, Гейдар Алиев, родной отец, будут, конечно, надежной опорой его Ильхаму, если Ильхам сменит его на посту Президента. Ради Ильхама, его будущего и будущего своей семьи, он вернулся в Баку. Если – честно, то Гейдару Алиевичу казалось (он был в этом почти уверен), что такие люди, как он, не умирают, но если все-таки это случится и он – умрет, то Ильхам и Севиль будут хранить дело его жизни так же свято, как старый храм огнепоклонников веками хранит огонь, бьющий здесь из глубин земли.

Уинстон Черчилль говорил своим друзьям: «Никогда не давайте детям деньги. Дайте им лошадей! Города – сволочи, города портят ребятишек!» Ученики Алиева командировались в университеты и институты Баку, Москвы, Киева, Ленинграда и даже Архангельска, набирались там ума-разума: сегодня – дети, завтра – народ!

Гейдар Алиевич плохо знал Мехрибан, они почти не говорили по душам, все не получалось, Зарифа-ханум не принимала невестку, считала, у Ильхама – плохой вкус; на первом месте у них были Севиль и ее Зарифа, маленькая дочь, но Гейдар Алиевич любовался всегда идиллией, царившей в семье Ильхама, и верил в него, как никто другой…

Возвращаясь с работы, Гейдар Алиевич любил играть с Севой и Ильхамом в прятки. Иля тут же залезал под комод (он всегда прятался под комодом), а Сева закрывала глаза. Ей казалось, что, закрыв глаза, она уже спряталась.

Гейдар Алиевич медленно ходил по комнате и вопрошал: «Где Севиль? Где Ильхам? Куда делись, нет их нигде, не могу найти…»

Для Ильхама и Севы он сочинил сказку про волка и волчицу, укравших злого, жирного мальчика, потому что мальчик «категорически игнорировал мнение своих родителей…».

Ильхам и Сева так любили эту сказку, что были готовы слушать ее, зная наизусть, из вечера в вечер!

– Все равно буду грызть ногти! – визжал Ильхам, этот маленький тиран, обливаясь слезами.

Хоть бы раз Гейдар Алиевич на них прикрикнул, хоть бы раз, – кричи не кричи, но если Ильхам будет грызть ногти или плеваться косточками от винограда (а Ильхам очень любил плеваться), значит, стоять ему в углу, пока не поумнеет: подходила Зарифа-ханум, ласково брала Ильхама за плечи и ставила его в угол лицом.

Дом отдыха КГБ очень долго, лет десять, не меньше, заменял Алиевым дачу. Зарифа-ханум его не любила, а Сева – наоборот, обожала! Особенно террасу и балкон – на втором этаже.

Тесновато, конечно: у Севы была своя, отдельная кроватка, а Ильхам спал бок о бок с тетей Ниной, своей нянечкой. Он боялся всего на свете: темноты, лунного света, грозы и ветров, поэтому тетя Нина от Ильхама не отходила.

Так они и жили, ручка в ручку, до тех пор, пока Сева не поймала тетю Нину на воровстве.

Какой у нее характер, у Севы! Вся в отца. Ильхам – он в маму, он – добрый, даже простодушный, а вот Сева – вся в отца.

У тети Нины был интимный друг, то ли плотник, то ли столяр, Николай Акимович, и она его подкармливала, хотя бутерброды резались для детей.

– Дети накормлены? – спрашивала Зарифа-ханум.

– Досыта… – ехидно улыбалась тетя Нина. И тут – Сева:

– Тетя Нина отдала наши бутерброды Николаю Акимовичу!

Немая сцена.

– Она врет! – говорит наконец тетя Нина.

– Это вы врете! – спокойно отвечала Севиль…

Она за правду стояла горой и больше всего на свете любила справедливость.

Когда Севиль написала свою первую песню, Гейдар Алиевич плакал. Она показала песню Муслиму, и Муслим удивился:

– Это что за музыка?

– Я написала, Муслим…

– Дай-ка я наиграю…

По его просьбе поэт Николай Добронравов написал слова. И музыка превратилась в песню – первую песню Севиль Алиевой. За свою жизнь Гейдар Алиевич плакал два раза: когда ушла Зарифа-ханум и когда он слушал музыку Севы…

Вся жизнь Гейдара Алиева – это один большой риск. После смерти Зарифы Азизовны он и правда был как подмененный. В своих высших проявлениях любовь затрагивает те же струны души, что и смерть, – почему Гейдар Алиевич, умный человек, умный и образованный, обожавший пьесы Шекспира, особенно – «Ромео и Джульетту», понял, что такое любовь, только когда его любимая женщина ушла?

Москва и Совмин иссушили Алиева. Все, что он делал, он делал всегда добросовестно и глубоко; вникал в детали, в мелочи, никогда не жалел время на подробные беседы со специалистами, прежде всего – директорами предприятий и учеными, ибо каждый из специалистов знал (по своему профилю) намного больше, конечно, чем он, Первый заместитель Председателя Совета Министров СССР. В те годы ему ужасно хотелось обратно в Баку, к родному Каспию, на его просторы! Почему, уезжая в отпуск, премьер Тихонов оставлял «на хозяйстве» Игнатия Новикова? У Тихонова – два первых заместителя, Новиков и Алиев, но Алиев – член Политбюро. Знал, что Андропов привел Алиева в Совмин на смену ему, Тихонову?

Старик, глубокий старик, этот Тихонов, а ведь все еще стучит дрожащей саблей о ножны…

Здесь в Москве, в Совете Министров, Гейдар Алиевич вел почти двадцать отраслей промышленности (в два раза больше – для справки, – чем Новиков). Отвратительно шел БАМ. Тоннели пробивались медленно, тысячелетние валуны, где даже мох был как гранит, не давали себя взорвать. Если горняки добавляли взрывчатку, сразу, лавиной, влетала вода.

Погибло много людей, рабочих, прежде всего молодежь, но их смерть – скрывалась, хотя слухи до Москвы доползли. Прилетев в Тынду, Алиев тут же пошел на кладбище. Сам, лично, пересчитал все свежие могилы. Он не прощал, когда ему врали в лицо. И всегда говорил, что болтуны так же опасны, как и убийцы…

Гейдар Алиевич быстро старился и ходил так, будто под ногами у него вязкое болото. Потухло! После смерти Зарифы-ханум в нем что-то сразу потухло. Он и смеялся теперь очень редко, а когда хотелось тепла, радости, он всегда звонил Севе и звал к телефону маленькую Зарифу, свою любимицу, внучку.

Они болтали всегда по часу, не меньше; вдруг выяснялось, что Гейдар Алиевич очень любит поговорить. Сразу и обо всем! И так хорошо становилось у него на душе, словно он возвращался в детство – в те довоенные годы, когда он, голопузый, ладошкой ловил кузнечиков, их была здесь пропасть, а на веревочку, на петлю, – воробьев. Их ели, воробьев, это было настоящее лакомство, потому что есть было нечего.

А еще он ругал своих братиков: они все время воровали у соседей виноград. Сам Гейдар по садам не лазил – как можно?! У соседей тоже есть дети, это их виноград, зачем же их обижать?

Ах, какое в Нахичевани солнце! Там всегда солнце! В редкие дни появляются тучи, а дождь – почти никогда. А на противоположной стороне – Иран, гордый и непонятный Иран, страна-крепость, где такое единство народа, что можно только удивляться; как аятолла скажет, так они и поступят, быстро и сразу, не задумываясь, как в старые века, при Чингисхане…

Продолжение следует…

 

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии