Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть семнадцатая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть семнадцатая)

Глава тридцать четвертая

Часть первая   Часть пятая    Часть девятая         Часть тринадцатая

Часть вторая   Часть шестая   Часть десятая         Часть четырнадцатая

Часть третья   Часть седьмая  Часть одиннадцатая  Часть пятнадцатая

Часть четвертая Часть восьмая  Часть двенадцатая Часть шестнадцатая

Кто был никем, тот встанет в семь! Алешка не успевал: последняя электричка была в 9:02, а до станции – бежать и бежать.

На Ярославском вокзале Алешка бросится в метро, до Пушкинской – 19 минут с пересадкой… да, ровно в десять он ворвется в кабинет главного редактора, на планерку.

Дорогу от Подлипок до Москвы Алешка знал по камушкам, наизусть. Устроившись у окна на деревянной лавке, он обычно спал, но стоило ему мельком посмотреть в окно, как он тут же определял, где сейчас ползет его поезд и сколько осталось мучиться…

Электрички двигались шагом, особенно по утрам. За окном – одна бесконечная помойка, ни одного красивого дерева: ржавые рельсы, пятиэтажки и – гаражи, огромное количество гаражей.

Полуиндустриальный советский пейзаж. В Лосинке дома уперлись в рельсы так, будто это не рельсы, а тротуар. Мужик один рассказывал, нет здесь больше алкашей. Ближайший магазин – на противоположной стороне железной дороги, а переход не построили, забыли…

Естественный отбор!

…А, черт, Алешка не успел! Вон она, 9:02! Хвост показала! Игорь Несторович Голембиовский демонстративно застынет, как орел во льдах, а господин Боднарук, его заместитель, ласково… по-сволочному так… улыбнется: пра-а-ходите, дорогой Алексей Андреевич! Вон там, у окошка, стульчик есть, без вас, солнышко, не начинаем, только вас и ждем…

Как же ненавидел Алешка этот ядовитый голосок, Господи! Повеситься можно. От головы до лонного сращения – этот человек, дядя Коля Боднарук, выносил сотрудникам редакции (каждому!) не только мозг, – нет! Все органы сразу. Толстый Васька Титов, сосед Алешки, говорил, что от Боднарука у него, у Васьки, начинается не мочеиспускание, как у всех нормальных людей, а мочеизнурение…

Есть в этих словах очень грубая и очень глубокая правда! В русской литературе, особенно в сказках, почти нет сволочей; самая сволочная – это Старуха в «Золотой рыбке». Боднарук – такая же гадина. «Закинул дед невод и опять поймал Золотую Рыбку. А она спрашивает:

– Бабка жива?

– Еще как жива, Рыбка!

– Тогда жарь…»

Подлипки – веселая станция. В маленьких городках народ оттягивался исключительно на привокзальных площадях, больше ведь негде, эти городки вокруг Москвы – не для отдыха. – Алешка все-таки как-то странно устроен: он – никогда не огорчался, вообще никогда, все плохо (так бывало), но он не огорчался и повсюду искал жизнь, в каждом уголке и уголочке, даже там, где ее нет и не может быть. В выходные дни люди приходили на станцию Подлипки целыми семьями. Хотелось отдохнуть, пройтись по перрону, съесть пирожки или пончики с сахарной пудрой, осмотреть киоски (на платформе и магазинчик есть – сапоги из резины и кофточки, в другом углу – консервы), встретить знакомых.

Раньше на перроне был тир. Так закрыли, очередь была как в Мавзолей! Купить свежую газету именно здесь, на привокзальной площади, среди бесконечных автобусов, считалось в народе особым шиком. Сюда всегда завозили «Неделю» и «Литературку», а «Советский спорт» – очень редко, по 5–10 газет, но ведь завозили, черт возьми, уже хорошо; «Советский спорт» во дворах передавали из рук в руки…

Гуляя по платформе в ожидании поезда, Алешка всегда мысленно разговаривал сам с собой.

Сам с собой о себе!

Для самобеседы у него были две любимые темы: «пэры Кремля», их образ жизни, повадки, главное – решения! Голембиовский публикует в «Известиях» главы из «Детей Арбата» дяди Толи Рыбакова (Алешка специально съездил в Переделкино к Анатолию Наумовичу, забрал у него («жопу прикрыть») отзывы об «Арбате» самых разных людей: Искандер, Лакшин, Шатров, Разгон, а Горбачев – хороша «перестройка»! – собирает секретариат ЦК, и некто Долгих, унылый человек с большим унылым носом, несет Голембиовского почем свет стоит – за «очернительство»!). – С ума сошли? Дали свободу, теперь – отнимают? Дураки, что ли?.. – он важно разгуливал по перрону и беседовал сам с собой. Темы-то все секретные, не для «общего пользования», – в такие минуты Алешка видел себя (самого себя) большим политиком, почти стратегом, ведь он – журналист «Известий»! И эта «тема» плавно перетекала в другую «тему». Он! Алексей Арзамасцев! его интервью, репортажи, статьи и идеи (ведь это он предложил Голембиовскому вслед за публикацией «Арбата» печатать отклики на роман «сильных мира сего», собранные – по Москве и Питеру – самим Рыбаковым!). Короче – его вклад в современную журналистику…

Алешка ценил себя на редкость высоко.

Все, кто родился, как Алешка, в середине 60-х, были чуть-чуть романтики: мечтали о любви, о счастье, а по ночам иной раз во снах они умирали за Родину, как политрук Клочков. Приезжая в Москву, эти парни и девушки летели не в ночные клубы (их не было) и не в пивные, а в музеи, иногда в зоопарк. Вечерами настойчиво искали лишний билетик среди помпезных колонн Большого или в проезде Художественного театра. Такие фильмы, как «Маленькая Вера», тогда были скорее в диковинку: девочки берегли свою честь, а мальчишки, даже такая шпана, как Алешка, не особенно на эту честь покушались – не принято!

Подошла электричка. Вагон плохо пахнул людьми. По утрам лучше всего ездить в тамбуре: холодно, ветер хлещет, потому что стекла – выбиты, но зато есть чем дышать. Если ты не хочешь, чтобы тебя обидели или искупали в пьяной блевотине, надо садиться в середине состава. Вся пьянь доползает только до первого или последнего вагона. По вечерам в вагоне лучше всего держаться поближе к военным: даже самые оголтелые пацаны всегда проходят мимо военных, это закон.

В электричке можно пить водку, портвейн или пиво из горлышка, но не дай бог съесть бутерброд или, допустим, пить коньяк (даже когда есть стакан). Побьют, непременно побьют! Сами пассажиры и побьют: нечего выделяться! Алешка очень боялся ветеранов. В Советском Союзе все ветераны были очень злые и агрессивные. Рискни, попробуй… не отдай им свое место! Последует лекция на уничтожение. Если ты не хочешь (а кто хочет?), чтобы тебя прогнали с лавки, надо притвориться спящим. Или – умирающим. Закон электрички: спящих и умирающих – не трогают. А вдруг ты пьян в стельку? Тебя тронешь, а ты радостно… густой блевотиной… в ответ!

Традиции электрички святы, это как английский кэб. В Лондоне уже двести лет как запрещено перевозить в кэбах бешеных собак, трупы или садиться в кэб, если ты болен чумой. – Нет, в электричках можно перевозить бешеных собак и трупы, но пить то, что народ обычно не пьет, – преступление, здесь – точно нарвешься, причем – сразу, мгновенно…

…Да: чудес не бывает! Алешка влетел в редакцию, когда планерка уже закончилась. Толстый Васька Титов буркнул:

– Тебя Боднарук ждет.

И – углубился в бумаги…

Если кто-то считает, что погоду мелкая сошка не делает, то пусть попробует уснуть в комнате с одним-единственным комаром!

– Уже два раза спрашивал, – добавил Васька.

После смерти (прижизненной смерти) «Правды», «Советской культуры» и других изданий ЦК КПСС «Известия» оказались самой респектабельной и самой читаемой газетой страны. Игорь Несторович Голембиовский, единогласно избранный – коллективом – главным редактором «Известий», вел себя как абсолютный диктатор. Но талантливая диктатура начальника (диктатура совести, если угодно) в газете, в любой газете – совершенно необходимая вещь.

В отличие от многих своих коллег, Голембиовский не боялся Ельцина, а уж тем более – Хасбулатова. Его газета умела работать честно, то есть – на будущее; в журналистике (это профессия такая) выживают только те, кто говорит правду. Если человек отвернулся от газеты – все, конец, он никогда больше не возьмет ее в руки, ибо лучше уж ничего не читать и ничего не знать, чем читать разную галиматью…

Алешка погрустнел. Удивительно все-таки устроена газета: ты – выспался, приободрился, хочешь работать, писать… а тут Васька бубнит:

– Два раза спрашивал!

Кабинет Боднарука – на седьмом этаже. Самое главное сейчас – скроить такую физиономию, чтобы Боднарук ни минуты не сомневался: Алешка с самого утра носился по Кремлю, еще лучше – с вечера и всю ночь провел в кабинете Коржакова или Барсукова, где Александр Васильевич, Михаил Иванович (и не только они) раскрывали «Известиям» страшные кремлевские тайны.

Резко, растопыренной пятерней Алешка толкнул дверь кабинета Боднарука:

– Чего, Николай Давыдович?

Наглость для журналиста – второе счастье.

Боднарук, старый черт, хитренько так, по-лисьи, оскалился:

– А ничего… дорогой, – он так и катался по Алешке своим игривым взглядом.

– Нам придется расстаться, Алексей Андреевич.

– Да ну? – удивился Алеша.

– К большому сожалению.

– Вы нас покидаете, Николай Давыдович?

– Не я, а вы… – уточнил Боднарук.

Когда Алешка изображал идиота, у него это здорово получалось.

– Я?! – удивился он.

– Вы, – заверил его Боднарук.

– Как… я?!

– Да так, дорогой мой, так… вы садитесь, пожалуйста, и не бузите, у меня мало времени. Товарищ Красиков уже звонил Голембиовскому, и вопрос решен.

Алешка и знать не знал, кто такой Красиков.

– Жалко вас терять, – продолжал Боднарук. – Но что ж делать, вороненок подрос и стал – мы видим – …

– …Что видим, Николай Давыдович?

– Ворона видим, Алексей Андреевич. Большого и черного.

– Хищника?

– Побойтесь бога, Алексей Андреевич! Я сказал, что нам, коллективу, жалко вас терять. Но, видно, пора пришла…

– Не пришла… – промямлил Алешка. – Зачем же меня терять?

На прошлой неделе по редакции прополз слушок, что Голембиовский ищет корреспондента в Сенегал и страны Центральной Африки. Заведующего корпунктом.

– Но я… не знаю языков, понимаете? Даже английский! У нас, в Болшеве, никто не говорит по-английски! И мама у меня – гипертоник.

Боднарук удивился.

– Ваша мама не любит Ельцина?

– Мама не любит туземцев, – пояснил Алешка. – Они ей категорически не нравятся!

Боднарук встал и прошелся по кабинету. Алешка всегда любовался его сухим бескостным телом: Кощей потому и бессмертный, что его тело – давно скончалось, вместе с костями, ногами и даже руками, от них остались одни бесконечные сухожилия. В редакции его не любили – зануда, но Эдвин Поляновский, непререкаемый авторитет, журналист-легенда, относился к Боднаруку с бесконечной теплотой, поэтому все, кто не до конца разделял точку зрения Поляновского, были уверены, что они, каждый из них, чего-то не видят и не понимают.

– Я категорически с вами согласен, Алексей Андреевич, – важно сказал Боднарук. – Дикарей в Кремле – хоть отбавляй; один Коржаков чего стоит…

«Какой Кремль? – замер Алешка. – При чем тут… Кремль? Его что… в Кремль переводят?»

Самое главное в журналистике – это треп. Разведопрос с помощью трепа.

– И как же вы, уважаемый Николай Давыдович… – Алешка уселся на стул и элегантно закинул нога на ногу, – …видите сейчас мою роль?

Боднарук усмехнулся и сел обратно за стол.

– «Кем вы видите себя через пять лет?» – «Ну и шутки у вас, товарищ следователь…»

– Анекдот? – насторожился Алешка. – Терпеть не могу анекдоты!

– Вашу роль, дорогой, я не только не вижу, но даже представить себе не могу, – начал Николай Давыдович. – Я, извините, не Роза Кулешова. Я не могу пробить взглядом кремлевский застенок. Но если вы, Алексей Андреевич, там, в застенке, внезапно кому-то понадобились, это ненадолго, дорогой мой. У них – все ненадолго, у нынешних. И Борис Николаевич, уверяю вас, тоже ненадолго, лет на шесть-семь, пока не сопьется и не рассыплется в маразме. Те, кто половчее, чем Борис Николаевич… такие как Березовский, например, эти… всю страну возьмут в свои руки. И Президентом будет кто-то из них – из «энергичных людей». Они, конечно, быстро потеряют страну, потому как в упор не видят народ, не их это уровень – с народом общаться. У «энергичных людей», Алексей Андреевич, все есть: руки, мозги, клыки и наручники. – Повторяю: у них есть абсолютно все, Бог не обидел. Хотя – обидел. У «энергичных людей» нет совести. А народ у нас больше всего на свете не любит бессовестных…

…Алешка будто деревянный кол сейчас проглотил: какой, к черту, Кремль? Там, небось, и курилки-то нет! А здесь, в «Известиях», такая тусовка!

– В Кремле, Алексей Андреевич, – продолжал Боднарук, – одни хунвейбины. Задача – очень простая. Было – ваше, государство. Было? Было. Теперь это «ваше» будет наше. Надо-то всего ничего: получить власть, набить сначала кошельки, потом карманы деньгами, а уж потом, на всякий случай, завоевать любовь народа…

Боднарук игриво посматривал на Алешку, пытаясь понять: чего вдруг он целку из себя строит? Красиков и Голембиовский все решили еще вчера. А Арзамасцеву не сказали? Он, небось, еще неделю назад отнес Коржакову свое «личное дело»!

Настоящий советский человек, переживший Иосифа Сталина, 37-й, войну, «повторную волну», крики Хрущева в Манеже (и не только в Манеже), – настоящий советский человек до того ловок, умен и хитер (вынося людям мозг, такие, как Сталин, так развивают людей, что они, конечно, самые сильные в мире: такое пережить!), что он, советский человек, продержится и сохранит себя при любом режиме. Николай Давыдович – настоящий советский человек, то есть – гений интриги.

Алексей Арзамасцев, рядовой – пока – сотрудник отела политики «Известий», внезапно пошел на повышение. С чего вдруг? Кто двинул? Бурбулис? Через год-другой, глядишь, этот черт, Арзамасцев, станет у Боднарука начальником. Дорастет! Почему нет: «молодым везде у нас дорога…» Большая дорога! А такие, как Боднарук, на пенсию не уходят. Они для этого слишком хитры. Время нынче такое… – ссориться ни с кем нельзя!

– Впрочем, Алексей Андреевич, – разозлился вдруг Боднарук, – вас ждет, я уверен, веселое будущее. У использованного презерватива, дорогой мой, всегда веселое будущее…

– Спасибо, товарищ заместитель главного редактора, – поблагодарил Алешка упавшим голосом.

Наполеон говорил, что единственная добродетель, которую нельзя имитировать, – это смелость; Алешка был похож сейчас на побитую собачонку.

– Первый заместитель, – напомнил Боднарук.

– А больно не будет?

– Будет.

– Да?..

– Будет, не сомневайтесь; вы же – как боевой петух, Алексей Андреевич! Если боевого петуха все время держать на балконе… что он сделает, как вы думаете?

– Понятия не имею! – признался Алешка.

– Обгадит весь балкон.

– Смешно…

– Вы находите? Кремль – это камера пыток, Алексей Андреевич, но – в коврах, в хрустале и с бутербродами. В Кремле, как вы знаете, много разных башен. Есть Спасская башня, – перечислял Боднарук, – Кутафья… – слышали, наверное? – А есть Пыточная. Она меньше известна, чем Спасская. Почему? Потому что – Пыточная…

– Чё? Так и называется?

– Именно так, – с улыбкой подтвердил Боднарук. – Спасская – для парадов, Пыточная – для своих. Для тех, кто полностью, так сказать, доверил свою судьбу истории. Вот почему, уважаемый Алексей Андреевич, умные люди всегда держатся от Кремля подальше. Ясно же: покоище змеиное. И те, кто сюда, в это покоище, нормальным заступил, все равно потом в змея превратится…

Иначе нельзя, – понимаете? Здесь же вокруг – жаждущие рожи. Эти ребята… такие как Бурбулис… – Боднарук многозначительно смотрел сейчас на Алешку, и его взгляд говорил: мы же, Алеша, свои люди, с полуслова понимаем друг друга, зачем комедию ломать?.. – искренне верят, искренне… Алексей Андреевич, что мы с вами, вся страна, весь, так сказать, СССР 70 лет жил в коме и пепел от сигарет стряхивал исключительно в горшки с цветами. Зато сейчас, при Борисе Николаевиче и Геннадии Эдуардовиче, мы наконец научимся дышать… – скажите, я ясно выражаюсь? Вам все понятно?

С каждой минутой Алешка охреневал все больше и больше. Это ведь особое состояние – охренение. Западный человек, родившийся где-нибудь в окрестностях Парижа или Рима, даже не знает, пожалуй, что это такое: полное (с туманом в глазах) охренение. Это как взять в рот воды, но не выпить ее. Так и сидеть – с водой во рту; слов – нет, дышать – трудно, а проглотить воду – не получается. Не глотается вода!

Начиная говорить, Боднарук через минуту командовал уже любым разговором.

– К высоким постам, Алексей Андреевич, эти парни явно не готовы. Мы давайте договоримся так. Если вы, Алексей Андреевич, решились на работу в Кремле – не рвите связи с газетой. Пресс-служба Президента – контора серьезная; я не уверен, что вы сумеете бесстрашно делиться информацией. Но если – получится, так мы и гонораром не обидим. Даже повысим его, вы ведь теперь – фигура! А там, глядишь, квартирку в Москве приобретете. Теперь ведь все можно купить, были бы деньги…

Раскрасневшись, Алешка поднял глаза:

– Хотите правду, Николай Давыдович? О пресс-службе Президента я узнал… вот сейчас, только что. От вас!

Боднарук усмехнулся:

– Но вы же брали интервью у Бурбулиса? А Бурбулис, дорогой, все решает с первого взгляда. Ему б по-хорошему на рынке в проходном ряду ветром торговать. Он же – как герой оперетки, а оперетке, Алексей Андреевич, все решается с первого взгляда.

Алешка встал:

– Я откажусь, Николай Давыдович.

– Нет. Не получится! Только дураки не любят такую рыбу…

– Получается, меня выгнали?

– Да что вы, батенька, полноте! Не выгнали, – ласково уточнил Боднарук, – а передали в надежные руки в соответствии с пожеланием руководства страны.

– Я могу идти?

– Можете, дорогой. Вы, Алексей Андреевич, теперь все можете… все!..

…В коридоре никого не было. Нынче пятница, вспомнил Алешка. По пятницам, перед выходными, в редакции всегда становилось потише.

«Выгнали! – Алешка плюхнулся в прокуренное кресло с дырявой обшивкой, одиноко стоящее у открытого окна. – Пинком под зад, с переводом в Кремль…»

Идти к Голембиовскому бессмысленно. Боднарук был идеальным заместителем главного: он действительно замещал Голембиовского, если сам Игорь Несторович не хотел мараться и тратить время на неприятные разговоры.

«Все равно пойду! – Алешка упрямо мотанул головой. – Хуже не будет! По завещанию, в случае моей смерти вы получите удовольствие!»

Он спустился в свой кабинет.

Какое счастье, кабинет – тоже пустой, никого нет…

«Во-первых, позвоню Бурбулису, – решил Алешка. – Меня без меня женили… пойди пойми человеческую жизнь! Это в загсе, если невеста беременна, согласие спрашивают только у жениха. Я что, писал заявление на перевод? Пусть Голембиовский объяснит! Удовлетворит меня… отказом…»

Когда-то Игорь Несторович рассказывал Алешке, что в Малом театре был такой директор – Солодовников. Актеры его любили и шли к нему косяком. Кто-то просил звание, кто-то – государственную премию, кто-то – зарплату побольше, а кто-то – квартиру…

Аудиенция продолжалась – всегда – одну-две минуты, и люди выходили от Солодовникова совершенно счастливые:

– Разрешил?!

– Не-а, отказал. Но как!

«Я удовлетворяю их отказом», – часто повторял Солодовников…

Заорал телефон. Почему в редакциях телефоны не звонят, а именно орут?

Алешка протянул руку, но трубку не снял. – Нет-нет, не до звонков, надо все обдумать и сосредоточиться…

А телефон орал как резаный. Так орал, будто он и в самом деле хотел сказать сейчас что-то важное.

– Алло! – разозлился Алешка.

– Господин Арзамасцев? – откликнулся в телефоне чей-то голос. – Здравствуйте вам! Очень рад вас слышать! Это Недошивин, помощник Геннадия Эдуардовича Бурбулиса… Помните меня? Радостная весть, Алексей Андреевич: господин Бурбулис, Геннадий Эдуардович, ждет вас завтра в час дня!

Да что происходит, черт возьми?!

– Спасибо, – пробормотал Алешка. – Пропуск закажите, пожалуйста.

– Ну что вы, что вы, Алексей Андреевич! Пропуск будет у меня в руках, а встречу я вас прямо на КПП, у Спасской башни…

Глава тридцать пятая

…В официальной советской табели о рангах Твардовский – поэт №1. Прежде был Маяковский. А.Т. не терпит, кстати, Маяковского – форменный психопат. Потому и за пистолет то и дело хватался и – к виску! Но главное, конечно, это зависть. Всем завидовал, Пушкину, Лермонтову и даже Пильняку – «вся Россия заросла Пильняком!»

Александр Трифонович волнуется: Маяковский недостоин памятника в Москве. Тем более рядом с Пушкинской!

И тот, кто сегодня поет не с нами, –
Тот
Против
Нас!

Люди, ждите расстрелы. Такое – и выпустить! Если Твардовский у них – поэт №1, вот бы и озаботилась компартия, что кандидат в члены ее ЦК по какой-то совершенно немыслимой алкогольной оси координат улетает, время от времени, в тот мир, где ему никто не плюнет в душу и не подставит (а коммунисты умеют!) подножку. Где надвое или натрое раскалывается его голова, где весь его организм вывернут наизнанку, где еще минута, и его кишки вылезут вместе с кровью, вместе со всей этой блевотиной прямо из горла, но где так уютно и так хорошо этой изумительной чистозвонной душе…

Если А.Т. пил, то пил так, будто искал собственную смерть.

Замуровав себя здесь, в «укрывище», в Рязани, Александр Исаевич не отрывался от работы. Он вдруг пробился туда, где прежде был ему от ворот поворот. А сейчас – получалось: вставали, поднимались перед ним эти живые тени, его раковые больные, люди, от которых отвернулся Господь.

Самое главное: он пробился к себе самому, к тому Александру Солженицыну, вдребезги разбитому семиномой, которого там, в 52-м, в лагере оперировал неизвестный доктор.

«Вся возвращенная мне жизнь с тех пор не моя в полном смысле этого слова: она имеет вложенную цель…»

Лицом к лицу лица не увидать, – тот, почти умерший Солженицын, но все еще живой, на волоске висевший над обрывом, – этот Солженицын давался Александру Исаевичу с колоссальным трудом.

Не договорившись с собой, как писать? Без обретения? Себя как писателя? А еще – как мыслителя, как философа, как гражданина?..

Тексты Солженицына – это взгляд на жизнь против часовой стрелки. Двенадцать лет литературного подполья! Пишешь, пишешь… даже не в стол, а в землю… «Захоронки», как называл их, эти рукописи, Александр Исаевич. Да: как Гроссман, как Платонов, как Шаламов, как… все нормальные люди, Солженицын закапывал тексты своих будущих книг в землю. В глубокие тайники. Он их бетонировал, эти тайники, чтоб вода в паводок не взяла, не смыла бы (вода ведь!) его труды. Подальше, подальше от всех, от людей, от зверей (кабанов, например), от воды и от пожара – в такие тайники, о которых знал только он. А если с ним, не дай бог, что-то случится, пусть бы и рукописи пропадут. Любой рискует, кто их достанет. Чем? Жизнью!

Именно так, наверное, бандиты хоронят тела убитых ими людей: земля «хранит тайны надежнее всех…» – Двенадцать лет одиночества, и ты уже не чувствуешь «то слишком резкой тирады, то пафосного вскрика, то фальшивой связки в том месте, где надо бы иметь более верное крепление…» А тут, перед самым приездом А.Т. в Рязань, строчки сами вдруг полетели на карандаш. Да так густо, так легко ложились, что он не отрывался от письменного стола.

Оторвался только ради Твардовского. Может, он и приехал потому, что чувствовал срыв? У них ведь как-то так устроено, у этих людей… – знают, когда запьют. Когда подступает

Другое обидно: А.Т. «Круг» не взял. Он его сердцем не принял. Самое страшное: сердцем!

Не приучены – они оба – торговать душой…

Тяжелая печать легла и на его лицо; Александр Исаевич похож на старца Зосиму: огромный, вулканический лоб, выраставший из худых, совершенно худых, даже впалых щек (вериги прошлого, его щеки), изрезанных со всех сторон густой, бесконечной растительностью, почти как у Льва Николаевича, почти… И – одинокие, ледяные глаза.

«Блажен, кто посетил сей мир в его минуты роковые…»

Не написана (пока) самая главная книга Солженицына: его диалоги с самим собой. Чем больше живет Александр Исаевич на свете, тем прочнее в нем эта мысль: люди – это создания дьявола. Не Бога, это ошибка. Бог создал Христа. А людей – дьявол. Бог создал землю, природу, весь этот огромный-огромный Шар. Но люди не из природы вышли. Это Дарвин придумал. И такие как Дарвин. Фантазеры, наивные фантазеры! Людей на планету выпустил дьявол. Он, он – и никто другой! Зачем? Как зачем? Чтобы люди сначала погубили природу, потом – друг друга, а потом бы и землю, то есть Бога… А вдруг Он еще кого-то создаст? Бог на небе, дьявол среди людей. Они бессмертны, Бог и дьявол, только

Бог – на небе, а дьявол – среди людей.

Ну? Кто из них ближе к людям? Кто из них держит людей в своих руках?

Так ведь все и идет к тому, что люди вот-вот, самая малость осталась, погубят планету…

Осенью 21-го года художник Филипп Малявин сделал в Кремле поразительные рисунки Ленина. На его набросках – элегантный, веселый человек. Самое главное – молодой, хотя это уже 1921-й!

После революции 1905-го, в следующем году, величайший ученый XX века академик Владимир Вернадский сказал: если в России снова будет бунт, этот человек, Ленин, возглавит страну.

Как он его увидел? Где?!

А Блок? Почему Александр Александрович Блок так верил Ленину? И почему такая умница, как блестящий полководец, генерал Брусилов, вступил в ряды Красной армии? Ненависть к западообразным недоумкам? – Хорошо: Керенский. Его панегирики Сталину? Он же то и дело им восхищался: «Сталин – великий человек. Таких было двое: Петр Первый и он… Только деспотизм создает настоящее величие из хаоса и убожества…»

Деспотизм… создает… настоящее величие?..

С ума сошел, юрист?!

Что если – какой жестокий вопрос – советская идеология стала, в конце концов, идеологией всего советского народа? Его… образом мыслей? И он, народ, без этой идеологии – уже не народ? Если он прав, если Керенский прав? И «по-хорошему в политике никогда ничего не добьешься»! О чем же тогда все книги Александра Исаевича? Об ужасе советской деспотии? Но если по-хорошему, без узды и кулака, без грозного окрика ты не только страну, ты в России даже дом не построишь, для себя дом – народ перепьется да еще и топор с рубанком спустит, чего же тогда он, Солженицын, добивается?

О чем пишет?

Демократия – это рай для бездельников. Единственный способ хоть как-то заявить о себе у тех, кто ничего не умеет делать, не обучен, кто умеет «сорокой радостной» только болтать… – говорить – говорить – говорить!.. – как Жириновский. В России никогда не было демократии. Новгородское вече – это не демократия. Это, если угодно, дань приличиям, а «демократия» в России – только одна: демократия силы. Как говорил Антон Антонович Сквозник-Дмухановский? «А который будет недоволен, то ему после дам такого неудовольствия…» Вот вам, господа хорошие, и вся демократия…

…Ходит, ходит Александр Исаевич вдоль своего забора… Вышагивает, вышагивает, вышагивает…

По ту сторону забора – не смотрит. За забор не выходит. Как в концлагере…

Почему в текстах Александра Исаевича нет людей, которым бы он доверял? Есть люди, которым он хотел бы доверять. Хотел бы… а что-то мешает…

Вот так он и живет. Нет вокруг него людей, которым бы он доверял. Только Наташа.

Всегда ли он откровенен с Наташей?

Как знать, как знать…

Керенский, кстати, читал «Ивана Денисовича», это факт. Но – ничего не сказал. Да и кто бы спросил, – верно? Все способности власти нужно направлять только на расцвет своего народа. Сталин кидал людей в тюрьмы за семь минут опоздания на работу. Николай II – за пять. Царь-освободитель Александр утопил в крови польское восстание. Тысячи жертв, может быть, – десятки тысяч; кто там, в Варшаве, в Вильно, подсчитывал трупы?

А великий Столыпин? Его знаменитые «галстуки»?

Настоящий враг никогда тебя не покинет! Ленин мог бы сообразить, наверное, что Россия ни в какой социализм с таким составом населения не годится! На Кавказе и в республиках Средней Азии исторически не было социального равенства.

Пророчество Вернадского (прежде он не знал этих слов) так зацепило Александра Исаевича, что он тут же встал, подошел к книжной полке и раскрыл – наугад – томик Ленина:

…Ничего нет более опасного, как принижение значения принципиально выдержанных тактических лозунгов в революционное время. Например, «Искра» в №104 фактически переходит на сторону своих оппонентов в социал-демократии, но в то же время пренебрежительно отзывается о значении лозунгов и тактических решений, идущих впереди жизни, указывающих путь, по которому движение идет, с рядом неудач, ошибок и т.д. Напротив, выработка верных тактических решений имеет гигантское значение для партии, которая хочет в духе выдержанных принципов марксизма руководить пролетариатом, а не только тащиться в хвосте событий. В резолюциях съезда III Российской социал-демократической рабочей партии и конференции отколовшейся части партии мы имеем самые точные, самые обдуманные, самые полные выражения тактических взглядов, не случайно высказанных отдельными литераторами, а принятых ответственными представителями социал-демократического пролетариата.

Наша партия стоит впереди всех остальных, имея точную и принятую всеми программу. Она должна показать пример остальным партиям и в деле строгого отношения к своим тактическим резолюциям, в противовес оппортунизму демократической буржуазии «Освобождения» и революционной фразе социалистов-революционеров, которые только во время революции спохватились выступить с «проектом» программы и заняться впервые вопросом, буржуазная ли революция происходит у них перед глазами…

Этот «поток слов» на иностранные языки не переводится! А ведь знаменитая работа, между прочим: «Две тактики социал-демократии».

Или Ленин, его судьба, его жизнь, его – если угодно – творчество свелись в работах Александра Исаевича лишь к «нездоровым обстоятельствам России»? К скороговорке?

Нет, Ленин – это не скороговорка. Враги Ленина правы: этот человек «сыграл поразительную по силе и влиянию роль в истории. В сравнении с Лениным даже Наполеон – мелочь»…

Враги!

Александр Исаевич перелистал «Ленин в Цюрихе», потом – «Август Четырнадцатого»:

«Заколебало, заклубило, замутило все то высокое чистое настроение, с которым Саня сегодня прозрачным утром выехал и насматривался на снежно-синий скалистый Хребет. Как Хребет расплылся, так вдруг и все дорогое настроение его. Вечное борение с искусами, вся наша жизнь, мяса есть нельзя – а хочется, злого делать нельзя, доброе трудно…»

Что это?.. Язык гения?.. Весь текст слеплен из странных, недописанных фраз:

«А в Минеральных Водах только пройдись, тут увидят свои станичные, дома расскажут… А ехать в Пятигорск – и вовсе уклонение, вздор. Гостиницы, рестораны?.. Все копейки рассчитаны на билет. Жалко было свое сегодняшнее особое утро…»

Это еще не беда, такой язык (на самом деле – полуязык, конечно) – это только предбедки, но Набоков убил бы за такой натюрморт!

Наташа считала: Александр Исаевич до такой степени переполнен фактами и размышлениями, что его тексты – не одолеть. А стиль? Разве можно писать в («Красном колесе»): «Тут и умершие матери одна за другой…» Или – «Раковый корпус», небрежность – повсюду: «…А сегодня там еще мыла пол санитарка Нэлля – крутозадая горластая девка с большими бровями и большими губами. Она давно уже начала, но никак не могла кончить, встревая в каждый разговор…» Дальше, через страницу: «Русанов повернул, пошел выше, глядя вверх. Но и в конце второго марша его не ждало одобрение».

Да: проблемы с языком были, Александр Исаевич не спорил с Наташей, но оставлял все как есть, «раз уж вышло, значит, вышло…».

Ему повезло: Суслов, окаменелый догматик («жердь с головою робота» – называл он Суслова, а Берия, например, сравнивал Суслова с солитером), так вот: Суслов читал «Ивана Денисовича» по личному приказу Хрущева, а Хрущев («понурая свинка глубоко корень роет…») был до слез потрясен «Иваном Денисовичем». Он ненавидел генералиссимуса за вечный страх перед ним, за его паранойю и за расстрелянного сына. Там, в Пицунде, на отдыхе (подсунув Хрущеву рукопись, Лебедев правильно выбрал время: реликтовые сосны, море и белые горы вдали), Никита Сергеевич вряд ли рыдал по невинным жертвам «культа личности». Это ведь и его жертвы тоже, им, Хрущевым, убиенные люди – десятки тысяч, может быть, сотни.

Здесь другое, конечно: в праздники Сталин не раз заставлял Никиту отплясывать – перед своими гостями – гопака со стриптизом. В одних трусах. Иногда – в трусах и в майке.

Такое в памяти навсегда посвежу!..

«Иван Денисович» опубликован. Первое время Суслов молчал. Он неохотно принимал самостоятельные решения. Но после ярости чекистов, Семичастного (вот ведь козлина была, прости господи!) Суслов сделал все, чтобы Солженицын не получил Ленинскую премию.

Да, да, Владимир Лакшин: Александр Исаевич ждал эту премию. (А Лакшин, раньше всех в «Новом мире» вступивший в партию, отказался бы от Ленинской премии? за книгу об Островском, например?) И если бы была у Александра Исаевича эта «медалька», жить бы в Рязани (а предлагали и в Москву) было бы уже не так жутко. Рьяность обличителей сразу пошла бы на убыль. Да и деньги неплохие… – какой же мужик, крестьянин, от денег откажется?

Как говорил Ростропович? если вокруг коммунисты, а настоящий коммунист, по слову Дзержинского, «настоящий чекист»… – значит, что?.. точно! обмануть «суку власть»! любой ценой обмануть! Взять от этой власти все, что она может дать, и – обмануть; мы рождены, – это Славкины слова, Славки Ростроповича, «чтоб сказку сделать быдлу!»

Результат страданий и борьбы: только Он, единственный, Он – тот, кто дал Александру Исаевичу жизнь, силы, мужество и борьбу с онкологией, Он видит в Солженицыне того человека, который может изменить весь мир.

Своими книгами. Точнее, одной книгой, главной: «Красное колесо». Когда происходит – вдруг – Обретение, когда он, бывший солдат, бывший узник и бывший больной, вдруг получает еще одну жизнь, и в ней, в его новой жизни, из ее духа, из ее подвига (вся жизнь отныне как подвиг) рождаются его великие книги… почему тогда другие диссиденты, такие же гонимые, как и он, ведут себя так, будто он, Солженицын, им чем-то обязан? Где же здесь «святая наука» расслышать друг друга!

А их много нынче, грозных вопрошателей: Копелев, Войнович, Максимов, Маслов, Эткинд, Лакшин, Синявский, Некрасов… Ряды ширятся! Где же они тогда, те его читатели, его знакомые и незнакомые друзья, кому он – «невидимым струением» – посылал все эти годы свои книги?

Разве может человек совсем без людей?..

Он ходит и ходит, ходит и ходит…

Туда-сюда, туда-сюда…

Как загнанный зверь.

Мечется…

Не загрызть бы!

Себя самого.

Александр Исаевич вдруг вспомнил сейчас о Копелеве.

Своем сокамернике.

Получив его письмецо, Александр Исаевич так и не дочитал этот текст – выкинул.

Сейчас жалел. Ясно же: свое «Обращение» Копелев писал не для чужих глаз, для одного Александра Исаевича. По этой причине в печать не отдал. А тут вдруг новость из Парижа, с рю Борис Вильде: госпожа Розанова, издатель «Синтаксиса», хвалится, что копию «Обращения» Ефим Эткинд, приятель Копелева, уже передал в их журнал и разрешил напечатать.

Левка, Левка… пишет грубо, с патетикой: правдивость, видите ли, у Александра Исаевича дает трещины и обваливается! А все потому, уверен Копелев, что Александр Исаевич провозгласил себя «единственным носителем единственной истины».

Самое больное место эмиграции – расплывчатость моральных норм.

Описывая в «Красном колесе» Надежду Крупскую, дочь поручика и гувернантки, Александр Исаевич не сомневался: скучновато Ленину с Крупской, она очень быстро обабилась, а Ленин – большой любитель женщин, благо свободного времени – не счесть.

С чего это Копелев решил, что «цюрихский» Ленин – автопортрет самого Александра Исаевича? А Крупская, мол, «списана» с Натальи Дмитриевны? «Жить с Надей – наилучший вариант, и он его правильно нашел когда-то… Мало сказать, единомышленница. Надя и по третьестепенному поводу не думала, не чувствовала никогда иначе, чем он. Она знала, как весь мир теребит, треплет, раздражает нервы Ильича, и сама не только не раздражала, но смягчала, берегла, принимала на себя. На всякий его излом и вспышку она оказывалась той же по излому, но – встречной формы, но – мягко… Жизнь с ней не требует перетраты нервов…»

Поглупел ты, Копелев, поглупел! «Людям – тын да помеха, а нам смех да потеха»: дурная слава живет без проверки! Он, Солженицын, уже и не писатель, оказывается, а пропагандист и иллюстратор. Их с Наташей забор в Пяти Ручьях – аж шесть метров с видеокамерами, но все богатства семьи – не за шестью метрами, а в банках. Самое страшное: он, Солженицын, погубил свой талант публицистикой. Шолохов погубил себя грязным «первачом», а Солженицын – каторжным трудом, который (в силу неподъемной ноши) упал до «назойливой публицистики»!

А еще Левка не может простить Александру Исаевичу, что тот не поехал в Ленинград на похороны Воронянской: Елизавета Денисовна повесилась в тот самый момент, после допроса, когда «гэбуха» изъяла у нее экземпляр «Архипелага».

Ночь в поезде (Александр Исаевич плохо спал в поездах), потом целый день – на холоде и ветру, ночь – обратно. Итого два дня потеряно.

А каждый день – это 20–30 новых страничек, печатный лист, даже больше…

…Ходит Александр Исаевич, ходит… Вышагивает, вышагивает, вышагивает…

Каждый день: забор – туда, забор сюда… Рехнуться можно. А что же делать, если не видит он себя среди людей. Самое главное (и самое страшное). Люди его не ждут. Его ждут все, но ради интереса. А так, внутренне, по-сыновьи, никто не ждет: он запретил себя ждать!

Сентябрь 71-го, – ты помнишь, Левка, этот сентябрь?

Помнишь, сволочь?! Как быстро все забывается! Вот оно, еще одно отличие русских людей от всего мира: русские быстро все забывают.

Почему? Когда жизнь – одна сплошная обида, кому же охота перемывать эти «косточки» каждый день?

Сентябрь 71-го: КГБ ищет «Архипелаг», «Круг» и «Раковый корпус». Хоть бы страничку найти! «Сука власть» озверела, хотя Андропов колеблется: если Солженицын раскроет «ГУЛАГ» всему миру (так раскроет, что весь мир вздрогнет), что ж… может быть, все это – и не так уж плохо; книги Солженицына хотя бы тем хороши, что они не выкручивают истории руки.

В конце концов, партия осудила ГУЛАГ. Проснулась и осудила. XX съезд! «ГУЛАГ» – это как раз в тандем XX съезду.

Но какая мощь в этом «ГУЛАГе»…

Чья? Страны!

И еще: Солженицын воспевает рабский труд.

Запад оценит, там нет дураков: мощь страны, рабский труд и – Солженицын. Его позиция.

Пусть напечатают?

…А Александр Исаевич по-прежнему близок с Вишневской и Ростроповичем. О них, об этой «тройке великих негодяев», пишут сейчас все газеты.

Больше всех усерден Чаковский, «Литературная газета». Вместе с дирижером Павлом Коганом Ростропович возвращается из Кишинева в Москву. Стюардессы дружно (как сговорились!) обносят Ростроповича. Враг народа! У него на даче, в большом зеленом сарае, похожем на ангар, живет Солженицын. Только он – не Солженицын, а Солженицер. Да и Ростропович… – это что за фамилия?!

Самолет снижается. Ростропович свесил очки:

– У тебя, Пашенька, с транспортом стеснения нет? А?.. Не слышу, – Слава был глуховат. – Какое, бл…, такси? Ты сразу во вторую машину ступай. И не удивляйся: я с генералом в главной поеду!

Коган изумился. Слава? С каким еще генералом? Он же – опальный, у него Солженицын живет!

Приземлились в Домодедово. К их трапу сразу подлетели «Чайка» и «Волга», и из «Чайки» вышел, широко улыбаясь, Николай Анисимович Щелоков, министр внутренних дел Советского Союза.

Щелоков обнялся с Ростроповичем, и они – уехали…

– Я остолбенел… – признавался Коган. – Явление Архангела Михаила меня б не так удивило, как Щелоков – в мундире генерала армии. А Славка, смотрю, как пророк Иона в чреве кита: ей-богу!

Все, думаю. Арестовали Славу! Вот он, конец: Гагарин долетался, а Славка допи…дился, – приехали!

Подходят двое. Козыряют:

– Товарищем Коганом вы будете? Мстислав Леопольдович велел вас домой свезть!

Дверцы «Волги» распахнулись:

– Удобнее здесь? Или на втором сиденьице?..

Странно, но никто не обратил внимания, что Галина Павловна Вишневская тогда же, в 71-м, в разгар травли, была награждена орденом Ленина.

Как это?

Да так!

– А у Коленьки… большой праздник был, – объяснил поутру Ростропович. – Коленька то ли докторскую защитил, то ли еще как-то серьезно отметился. Ну и, как водится, небольшой концертик на даче. Вот меня, раба Божьего, прямо, можно сказать, на Политбюро доставили. Смотрю – все эти члены сидят за столом, выпивают, даже Андропов приехал к Коленьке, они тогда вместе были…

«Фронтовая бригада»: Зыкина, Сличенко, Гнатюк или Гуляев, Хазанов и Ростропович. Федор Давыдович Кулаков любил Ойстраха, но Федор Давыдович опился водкой и безвременно ушел из жизни – захлебнулся собственной блевотиной. Ойстрах – тоже умер, поэтому вместо Ойстраха был Ростропович: Гнатюк исполнял «Элегию» Массне, Ростропович аккомпанировал на виолончели, а если требовалось – садился к роялю.

…Обмануть, обмануть советскую власть! Так развести ее, гадину, да хоть бы… и прислуживать ей, это не грех, «подписаться» на сотрудничество, это тоже не грех, зато Щелоков может помочь, например, в работе над «Августом Четырнадцатого». (Он и в самом деле доставал для Александра Исаевича карты сражений. Только он и мог их достать.)

Или Слава, друг и благодетель Слава, перед тем как улететь на Запад (улететь с таким расчетом, чтобы: а) многолетняя виза была, но (главное) был бы… б) образ «узника совести»; такой образ – это тоже деньги, это очень хорошие деньги, особенно в Америке, они ведь чокнуты на «свободе совести» и «правах человека»), так вот, вопрос: перед тем как броситься на Запад (сенатор Эдвард Кеннеди лично просил Брежнева отпустить Ростроповича «в поездку», но, может, просить-то было не надо?), не заручился ли Слава здесь, в Москве, в обмен на какие-то услуги поддержкой тех товарищей в генеральских мундирах, кто и имел тогда решающее слово?..

На Лубянке, например?

Госбезопасность грамотно контролировала – по всему миру – самых опасных беглецов из «советского рая». И прежде всего – литераторов.

Ходили же слухи, что там, в эмиграции, на КГБ работали многие известные люди. Буковского аж распирало, он с удовольствием передал Александру Исаевичу свой разговор с Ельцинымо Розановой, и Ельцин пообещал (обманул, правда) «помочь» ему с архивами КГБ. На чьи деньги издается «Синтаксис»? В обмен на твердое слово? Не «полоскать» Брежнева (выполнено; о Брежневе в «Синтаксисе», во всех его номерах, нет ни одного поносного слова) и забыть (раз и навсегда) о еврейских корнях Андропова.

Сделано! Забыто.

Если бы была неправда, Ельцин, пожалуй, пустил бы его в архивы. А так… Опасно! Некрасиво. Синявский – жив. А знает ли он? О деньгах? О «подписке»? У Синявского – больное сердце. Лагерь надорвал, ГУЛАГ.

Умрет, поди, – Алесь Адамович инфаркт получил, когда Бакатин (вот дурак-то, прости господи!) внял его настойчивым просьбам, открыл перед ним двери архивов…

Писали самые близкие друзья. Раз в месяц и – чаще.

Писали прямо Андропову. На Адамовича…

Но если и надо – там, в Европе и в США – за кем-то присматривать, то прежде всего – за диссидентами. КГБ СССР гениально работал по всему миру. Платными агентами советской госбезопасности были Урхо Калева Кекконен, Президент Финляндии, легендарная Индира Ганди (за дружбу с СССР она получала по двести тысяч долларов в квартал – наличными, хотя была, судя по всему, небедной женщиной), руководители некоторых стран Центральной Африки. И у кого-то из близких к Александру Исаевичу людей была, конечно же, эта роль: глаз да глаз. 24 часа в сутки (как за Синявским?) не получится, Солженицын – великий подпольщик. Разоблачил же он свою бывшую жену! Это разоблачение не называлось разоблачением, но не важно: если не 24 часа, то хотя бы – часочек. Но – каждый день! Иначе бы Андропов не успокоился. А он вдруг – успокоился. Во всяком случае, с дачи Ростроповича, где Александр Исаевич жил «безо всяких прав, непрописанный, да еще в правительственной зоне, откуда выселить любого можно одним мизинцем», его не выселяли. И – «не проверяли, не приходили»…

Случайность? Все может быть. Только Солженицын никогда не верил в случайности: к моменту высылки из СССР его предали почти все: однополчане и бывшая жена, одноклассники, подельники, Союз писателей, священники…

В «Красном колесе» Солженицын показал глобус, наливающийся кровью. Русский XX век – особый. Как покатилось с 1905-го, так и катимся: беда за бедой. Вылетела, выплеснулась наружу великая русская ненависть (вот пример, когда иноземцы совершенно ни при чем, ведь здесь – свое, кровное, родное: друг к другу ненависть). Нет в мире (и уже не будет) другой такой страны, где кровь своего народа лилась бы так широко, как воды Волги.

Когда в США вышли «Колымские рассказы» Варлама Шаламова, Америка ему не поверила. Иосиф Сталин, СССР спасли от фашизма, от Гитлера весь мир? А у Шаламова стон: Сталин истребляет свой собственный народ!..

Кто же примет это чудовище, русский XX век, на себя? Чтобы (главная задача!) широко осмыслить его, до дна, всю советскую историю и упредить свой народ на будущее. От кого? От нового Сталина. И таких как Сталин? Они – лиха беда начало – постоянно будут теперь появляться на «постсоветском пространстве». Почему? Потому что «все мы родом из СССР»!

Да, все те, кто вылезет после Сталина, будут (скорее всего) «ростом похлиже и мозгами пожиже», главное – без энергии, но ведь они, эти люди, рождаются – теперь – из духа России, из ее нового духа, а дух России, всей России, это не рынок, а Сталин; при нем порядок был, ничто не ценят так народы России, как порядок, иначе – передерутся, тут же передерутся…

Булгаков не сумел, его сломали. Михаил Афанасьевич не увидел, слава богу, самое страшное – ГУЛАГ, не пришлось. Может быть, поэтому в его «Мастере» очень много детского; «Мастер» – это сплошные мифы, а Воланд – старый, известный прием жуликов и авантюристов, таких как бесподобный Сен-Жермен, который часто, во время званых обедов, «тончайшим образом» проговаривался, выдавая публике свой тысячелетний возраст!

Главная беда «Мастера и Маргариты»: такая трактовка унижает Христа.

Так кого же сейчас на этот раз призовет Небожитель? Кому преподнесет Он великую обязанность каждого литератора – исправлять и поднимать родную страну? На кого Он теперь возложит этот Великий крест?

У Александра Исаевича был ответ на этот вопрос. И он гордился ответом!

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии