Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть шестая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть шестая)

Глава одиннадцатая

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Да, Ельцин очень хотел власти, всегда – всю жизнь – мечтал «шо-об над ним, понимашь, никого не было». Скоро год, как нет Горбачева, а каждый месяц – одна и та же картина: последние события говорят, что предпоследние были лучше.

В июне 91-го Ельцин гостил в доме Коржакова под Можайском. И здесь, в Молоково, он убил человека.

Четвертый день запоя, Коржаков спал, тяжело отходил от вчерашнего. А вот Ельцину – наоборот, не спалось, хотя он еле встал; осоловелые веки не желали открываться. Как это так? Сна – нет, не идет сон, а веки не открываются? Ельцин привстал на кровати и тут же осушил недопитый с ночи стакан. Резкий опохмел снова ведет к запою! Потом он долго слонялся по двору и чуть было не задавил курицу, сидевшую на яйцах.

Курица, гада, взлетела аж до его плеч и – заорала как резаная. Ельцин испугался, рванул со злости дверцу новенького «Москвича» Коржакова, который стоял здесь же, во дворе, приказал растворить ворота и, как дурак-переросток, поехал куда глаза глядят.

У магазина, на первом же повороте, распахнуто стояли чьи-то «Жигули». Чуть поодаль – мотоцикл, парень с девчонкой, которая держала авоську с буханкой черного хлеба; оба без шлемов, дураки…

Пьяный Ельцин не вписался в поворот, резко затормозил, «Москвич» закружился, снес у «Жигулей» дверцу и задним бампером вмазал по мотоциклу.

Девочка ушиблась, но не сильно. А вот парень, Петя Матвеев, свалился замертво. Его голова вдруг хрустнула, словно оторвалась, но когда примчался Коржаков, Петя был еще жив. Коржаков тут же отправил его в Можайск, на операционный стол, потом мальчишку перевезли в Склиф, но врачи сразу сказали:

– Александр Васильевич, умрет.

Так и вышло. Не довезли… Было ему 18 лет…

Здесь, в Молоково, Коржаков купил всех. «Жигули» починили, девочке помогли поступить в институт, родителей Пети запугали до смерти и на всякий случай переселили их куда подальше – в Ленинград, на Невский проспект, под защиту Собчака, и преподнесли – в подарок – новенькую «Волгу».

Слушок-то был, конечно, полз, но как разнесся, так и исчез. Могилы нет, родителей нет, куда они делись – никто не знает, а продавщице из магазина, чтоб она поменьше болтала, сожгли дом.

Концы в воду, короче говоря! Если бы не Коржаков, новейшая история России была бы совершенно другой: если б Ельцин родился пораньше, хотя бы на четверть века, он ничем не выделялся бы из сталинской когорты. Даже не убивая, он – убивал. А своих врагов мог и придумать. Единственный советский правитель, который мог железно положиться на свой народ, был Иосиф Сталин. А Ельцин все делал по-мелкому. И мстил тоже по-мелкому.

Хасбулатов и Руцкой, примкнувший к ним Зорькин, председатель Конституционного суда, не оставляли его даже во сне. Абсолютная власть развращает абсолютно! С месяц назад к Ельцину прибегал Руцкой. Аж трясется: господин Бурбулис, Государственный секретарь Российской Федерации, приказал уничтожить «Большой камень» – завод атомных подводных лодок на Дальнем Востоке. «У нас, – говорит, – один «ремонтник» уже есть. Под Мурманском. Второй «ремонтник» стране не по карману»!

Ельцин опешил. Где Владивосток? И где Мурманск? У него карты нет, у госсекретаря? Сломается лодка… – ее из Владивостока в Мурманск тащить? За десять тысяч миль? Через всю Арктику?

Это счастье, что Руцкой – так случилось – там же был, в Хабаровске. Запрыгнул в самолет, сорок минут лета… – а рабочие уже стапеля режут, рыдают, но режут, в кабинете директора – поминки, Бурбулис сносит завод!

Кто заплатил за уничтожение «Большого камня»? Клинтон? Южная Корея? Руцкой кричит, ногами топает:

– От кого у Бурбулиса такое поручение? Он что, обороной командует? Промышленностью?! Есть Гайдар, есть Грачев, есть Ельцин, наконец, Совбез… При чем здесь Бурбулис, он кто такой? Нет в Конституции такой должности – госсекретарь!

…Да, гнать Бурбулиса, конечно, гнать! И Руцкого тоже – гнать. Герой Советского Союза, а неврастеник… герой-неврастеник!.. Но сначала надо освободиться от Бурбулиса. Чуть что – несется за Президентом вприскочку, понимашь, куда бы Ельцин ни пришел – везде эта рожа со вздернутым носом, поджидает его на каждом углу, подсовывает на подпись какие-то бумаги, а что за бумаги – говорит неразборчиво…

Целую ночь Бурбулис рыдал, как девочка, когда он, Ельцин, отказал ему в вице-президентстве. А ведь как хотел! И просился! Сначала – депрессия, потом – запой. Он же запойный (а никто не знал). Песни орал у себя в кабинете – дурным голосом. Врачи боялись, что повесится, не отходили от него ни на шаг. А тут еще Егор Тимурович отличился, голос подал. В Грановитой палате шел прием в честь делегации Украины. Гайдар – на всякий случай – пил так же, как Ельцин. Ну и упился, сердечный, куда ему за Ельциным, он же – московский, комнатный, сноровка не та!

Ельцин и Кравчук ушли, а Гайдар сладко уснул прямо за столом. У косого окошечка, на лавке, уткнувшись затылком в большой цифирный круг на стоячих часах. И пока гости занимались друг другом, кто-то… – кто? Полторанин, конечно, – бессовестно перемазал Гайдара шоколадным кремом. По пьяни Полторанин мог бы Гайдару и шею свернуть, мужик-то не хилый, на кумысе вырос. Дикий рапсод из казахских степей. И это, так сказать, «ближний круг»? Государственные люди?

Гайдар, кстати, до последнего держался за Горбачева. К нему, к Ельцину, переходить не хотел: рискованно. Ельцин подозревал, что по-человечески Михаил Сергеевич нравился Гайдару (да и Чубайсу) больше, чем он. По складу ума Михаил Сергеевич – крестьянин, конечно. Он был бы, возможно, неплохим председателем колхоза. Может быть, неплохим первым секретарем райкома партии. Но в 16 лет Горбачеву – по разнарядке – дали орден за урожай. Отметили, как озолотили. Ну а дальше, раз парень – комсомолецгерой, учеба в МГУ и бесконечная аппаратная работа. Горбачев – убежденный марксист, убежденный, но в кабинеты начальников он входил с полусогнутыми коленями. В ЦК многие достойные люди относились к Горбачеву с нескрываемой брезгливостью, прежде всего – Гришин. А взятка от Ро Дэ У? Твердо доказано: Михаил Сергеевич получил от Президента Южной Кореи сто тысяч долларов наличными, Раиса Максимовна – еще сто тысяч. В чеках «Мастер-Кард». На предъявителя!

За что платили? За признание Южной Кореи? Или за Сахалинский шельф?

Возвращаясь в Москву из Токио, Горбачев нарочно сделал крюк (о «коридоре» для борта №1 было заявлено в последнюю секунду) и ночью, Михаил Сергеевич никому не доверял, естественно, дело-то деликатное, так вот: Горбачев специально прилетел на один из южнокорейских островов, чтобы встретиться с Ро Де У и забрать у него… свои деньги!

Прямо на аэродроме. С глазу на глаз. В толстом, будто из картона, конверте.

Горбачев забрал конверт и спокойно пошел в самолет…

Крючков, Лубянка, узнали об этом тут же. В охране Президента был человек, перед которым – Крючков приказал – стояла задача государственной важности: следить за тем, чтобы Михаил Сергеевич в поездках не торговал Родиной.

Крючков сам, подробно, напишет об этой взятке в своих мемуарах.

Ну и что? Кто читает сегодня Крючкова? Кто ему верит?!

Встречаясь с иностранными делегациями, все генсеки, от Сталина до Черненко, передавали в Политбюро полную стенограмму переговоров. Включая протокольный обед или ужин.

Горбачев – никогда.

– А справочку посмотреть… – осторожно попросил Громыко, когда Горбачев вернулся из Лондона, от Тэтчер. Они только-только познакомились и очень понравились друг другу.

– Какую справочку? – удивился Горбачев.

– Ну, стенограмму, – вздрогнул Громыко: он всегда всех боялся.

– Ты ж мне не веришь?! – разозлился Горбачев. Этот вопрос был закрыт раз и навсегда!

Сахалинский шельф и Берингово море: два человека, Горбачев и Шеварднадзе (вранье, что Президентский Совет), подарили Америке морскую территорию Советского Союза, более 50 тысяч квадратных километров: нам, России, не нужны все эти богатства, мы без них обойдемся: нефть, газ (в этих водах – 16% всех, то есть планетарных, запасов нефти и газа), рыба, крабы, трубач, морская капуста… 7,7 тысячи квадратных километров в 200-мильной зоне от берега и 46,7 тысячи квадратных километров – собственно шельф. Примите, дорогие соседи! Дарим вам Тихий океан. Все наши воды. Теперь Тихий океан – полностью ваш, главное – помогите Михаилу Сергеевичу в его безуспешной борьбе с набирающим силу Ельциным. Окажите, если можно, хотя бы психологическую поддержку, ведь Ельцин крепнет – день ото дня – как мартовское солнце!

Похоже, Ро Дэ У был всего лишь посредником в тайных переговорах с американцами о «зоне Шеварднадзе». Шельф теперь называется «зона». Слово-то – нейтральное и не очень понятное, главное – не такое конкретное, как «шельф». Морские границы государства (любой страны) не так-то просто даже на карте найти. Ну и все, уплыл океан! Водная территория СССР, по размаху – четыре Польши, стала (по воле Горбачева) территорией Соединенных Штатов Америки.

Встречу Горбачева и Ро Дэ У организовал Виталий Игнатенко – редкий негодяй. Сначала Игнатенко облизывал, как умел, умирающего Брежнева (Ленинская премия лично от Леонида Ильича за сценарий душераздирающего фильма «Повесть о коммунисте» – разумеется, о нем, о Брежневе). Потом Игнатенко припал к Горбачеву, был предан ему, как болонка, а после Горбачева перелетел – обаятельной птичкой – к Ельцину, раскидывая по дороге всех, кто мог помешать ему стать у Ельцина, в его правительстве, вице-премьером.

«Нет, американцы умнее, понимашь», – размышлял Ельцин. Примаков, навещавший, по надобности, в «Матросской Тишине» гэкачеписта Плеханова, рассказал Ельцину, что когда Горбачев обманул маршала Язова и Генштаб, сократив – за их спинами – «Оку», самую перспективную ракету Советского Союза, прообраз будущих «Искандеров», Нэнси Рейган (а «янки», как называл их Плеханов, боялись «Оку», как суслики – ледяного дождя), так вот: Нэнси торжественно преподнесла Раисе Максимовне толстое, будто удавка, жемчужное ожерелье с бриллиантами. В знак дружбы между их счастливыми семьями – Рейганов и Горбачевых…

Рейган – что? за это ожерелье сам платил? Или Госдеп? Там-то не одна сотня тысяч долларов. В этом ожерелье.

…Нет, Ро Дэ У молодец, деньгами отсыпал, так надежнее! Первые подозрения у КГБ СССР появились год назад, когда Горбачев в Сан-Франциско поручил Игнатенко устроить ему приватную встречу с Ро Дэ У. С глазу на глаз, разумеется. И так все организовать, – рассказывал Примаков, – чтобы об этом никто не узнал. Во-первых, КГБ, во-вторых, посол Бессмертных.

Встреча состоялась. Горбачев и Ро Де У проговорили целый час. Договорились о контактах и о каналах неофициальной связи: резидент КГБ узнал об этом разговоре почти сразу, Бессмертных – ближе к вечеру. Что было бы с Бушем или с Клинтоном, если бы Ро Дэ У сунул им в карман какойнибудь конверт?

А Михаилу Сергеевичу – хоть бы хны! Крючков, Язов и Болдин втроем пришли к нему уже на следующий день.

Начал Язов, его тут же поддержал Крючков:

– Скандал, Михаил Сергеевич, скандал…

Горбачев развел руками:

– Сунули, Володя, среди бумаг!

Как будто он сам (да еще и на аэродроме) бумаги носит…

Болдин засунул чеки «Мастер-Кард» обратно в конверт и положил, по просьбе Горбачева, в свой сейф, до лучших времен, где их нашел Степанков, Генеральный прокурор РСФСР, во время обысков по делу ГКЧП. Горбачев так испугался, что тут же перевел эти деньги в Рязань, в детский дом, сиротам. На языке следствия – а Горбачев был (под протокол) допрошен – это называлось теперь «деятельное раскаяние», то есть он признал свою вину. Ну и что? А ничего! Он же оставался Президентом СССР. Кто (в итоге) оказался в «Матросской Тишине»? Правильно, все те, кто молчал. Если бы Крючков рассказал о взятках Президента депутатам, он получил бы импичмент. А это – новые выборы Президента СССР. Он, Ельцин, сразу выходит вперед. Вот все и молчали: Крючков, Язов, даже Рыжков (он тоже все знал). Кто в итоге оказался в «Матросской Тишине»? Правильно: Язов, Крючков, Болдин. Те, кто молчал!*

Так что… получается? – рассуждал Ельцин. – Бурбулиса за «Большой камень»… туда же? В «Матросскую Тишину»? К заплечных дел мастерам? Это ведь тоже взятка, то есть – преступление. Наина Иосифовна где-то вычитала: хочешь знать, как живет твой народ, поинтересуйся, в какие игры играют в песочнице дети.

Ельцин оживился и призвал к себе внука: – Борис! Вы там во что играете, понимашь? С ребятками?

Борька удивился:

– В игрушки.

– Так-ить, – кивнул Ельцин. – В какие?

– Мы? В пейджер.

– Рассказывай, значит…

– У кого – пейджер, тот крутой, – объяснил Борька. – А у кого нет – лох.

– Да? – насупился Ельцин. – А у меня его вот нет, понимашь…

Борька засмеялся.

– Тебе не нужно, дед, ты – царь. Зато у дяди Саши есть… у Коржакова.

– У него, – разозлился Ельцин, – тоже нет.

– Ну вы… даете… – не поверил Борька. – Западло купить?

Откуда ему знать, Ельцину, что дети в песочнице лепят сейчас бутерброды? Царство на волоске висит, но все газеты как сговорились: это не Ельцин сейчас «знамя реформ». А Гайдар. Он теперь «лицо демократии». С двойным подбородком.

Сейчас все – все! – легко разбираются в экономике: актеры, режиссеры, поэты: ходят по тусовкам, пьют, кидают в рот карамельки и громко рассуждают о рыночных отношениях. Неврастения нынче – это признак утонченности. Сталин, вот – он молодец. Интеллигенция при Сталине – это люди для развлечения. Политически активная артистка Лия Ахеджакова, гневно сверкая обсыпанными золотой пудрой глазами, заявляет со сцены Дома кино, что она, Ахеджакова, готова помочиться на каждого, кто хоть пальцем тронет Егора Тимуровича. Она не понимает, что рынок – это непосильный оброк для населения. Гайдар вот-вот налог на лапти введет! Если бы Гайдар не был бы – по жизни – барчуком с оттопыренной губой, если бы родители пороли его в детстве, как всех, ремнем или крапивой, если бы сам он – с юных лет – передвигался бы не на папиной «Волге», а на «двойке», на своих двоих, и жил бы не на Кубе, у океана, а на родном Урале, он бы не погубил, конечно, такое количество людей. В Сахаре может быть рынок? Или на Северном полюсе? В Гренландии? На Аляске? В степях Монголии? А Таймыр, русский Таймыр, чем лучше? Окраины России: Тыва, Хакасия, Читинская область, Корякия, Эвенкия, Улан-Удэ? Берег Ледовитого океана, то есть севера?

Все народы на земле – разные и все земли – разные. А рынок? В таких разных странах и на таких разных землях, рынок… что? Он везде одинаковый, так? Под кальку?!

Интересно: китайцы, наши великие соседи, вот так, как мы, за сезон, рискнули бы ввести рынок на всех своих землях сразу? Скажем, в северных провинциях, граничащих с Россией? Или, например, в горах Тянь-Шаня, Уданшаня и Гималаев? Им с чем в рынок-то шагать, этим регионам, если здесь: а) толком ничего не произведешь, б) ничего толком не вырастишь да и в) торговлишка плохая. Сталин хотел, говорят, проложить в Тыву железную ветку. Но отступил: оказалось, атомную бомбу легче построить, чем трехсотверстную железную дорогу в Тыву…

Юг Гренландии находится на той же широте, что и Вологда. По режиму температур Анкоридж, столица Аляски, это север Омской области. Разве можно на 1/9 части планеты вводить рынок одним декретом? На тех землях, где половина площадей для рынка непригодны?

Став и.о. премьер-министра, Гайдар сходу, не задумываясь, отказал северам в государственной поддержке. Шпицберген? Новая Земля? Зачем их кормить, этих атомщиков, какие еще полигоны, если Америка теперь – наш лучший друг? И уже – на века!

Самое страшное: у людей нет никакой возможности сбежать на Большую землю. Нет самолетов, аэродром закрыт и разграблен! С норвежской стороны Шпицбергена, самолеты летают (в Осло и в Тромсо) по несколько раз в день. У русских, на их территории, только один теплоход в году. Крошечный и вонючий, но и он не по карману ученыматомщикам, застрявшим здесь, на Шпицбергене, потому что им уже год не платят зарплату.

В 1991–1992 годы на Шпицбергене сотни новых могил. Люди умирают от голода. А в Якутии Гайдар прихлопнет все золотые прииски: Депутатский, Северный, Зеленомысский (вместе с портом). Почти 200 тысяч человек останутся без работы. Из них 12 тысяч человек умрут от голода (считается – от болезней). Пособия по безработице в Российской Федерации не предусмотрены. Президент Якутии Николаев может спасти сейчас только детей: их вывозят в столицу, Якутск, в детские дома, которых сейчас катастрофически не хватает.

Спотыкаясь от собственной торопливости, Гайдар объясняет: якутское золото нерентабельно, цена за грамм сейчас – всего 12 долларов. Гайдар почему-то уверен, никогда больше золото не поднимется в цене. Почему? Он не говорит, только губами чмокает, но спорить с и.о. премьера – это как вшей продавать!

Кто знает, о чем думают сейчас якуты? Нет ли у них желания сбежать из России? Всем народом? К чертовой матери?!

В другом регионе, в Эвенкии, он – по российским меркам – не далеко от Якутии, люди вообще не получают зарплату или пенсии. Все! Весь край! Даже губернатор! И при этом они страшатся потерять работу, потому что работа – это хоть какая-то надежда на деньги… Пусть уезжают, рассудил Гайдар.

Глупо жить там, где нельзя жить.

Куда поедут коренные народы? Кто их ждет? Где им ставить свои чумы? В какой стороне?

А ведь это Таймыр, он богаче, чем Индия! Никель, золото, платина… богатств здесь на триллионы долларов, но «живых» денег – нет. Никель, золото и платина есть, а рублей нет!

Неизвестная Россия, брошенная, никому не нужная. В конце концов зарплату на Таймыре и в Эвенкии стали выдавать – но как? Точнее, чем?.. Кому – рыбой, хотя здесь, в Эвенкии, все рыбаки, кому – пилами, кому – занавесками на окна, кому – гробами.

Ладно, если б платили соболями! Нет же: гробы…

И бежать некуда. Случалось, люди в Эвенкии (на Чукотке, Таймыре, в Корякии и еtс.) меняли свои благоустроенные трех-четырехкомнатные квартиры на билет в Москву, в один конец, но желающих приобрести недвижимость в Палане за один билет на самолет не было.

Хорошо если зарплату платили навозом; гроб, конечно, полезная вещь, но навоз – все-таки лучше.

Этот факт особо отмечен в новейшей истории страны: в 1992 году в ряде населенных пунктов Российской Федерации зарплату и пенсии гражданам выдавали говном.

Новая российская валюта. Гроб или навоз как государственный эквивалент денег.

Расчет точный, правильный: при такой жизни кто же от гроба откажется?

*Зарплата Горбачева в 1991 году – 2 500 рублей. Часть денег, 600–700 рублей, это продукты; для пэров Кремля существовала волшебная система скидок на различные товары, еда – прежде всего. Те же деньги, только продуктами: в четверть цены! Весной 91-го счет семьи Горбачевых вырос в разы. В калькуляции преобладали теперь копченые колбасы, консервы, сухофрукты, но главное – вина и коньяки (Раиса Максимовна любила коньяк). Тот товар, который не портится. Колбасу Горбачевы покупали коробками. А еще: французские духи, одеколон, итальянский шампунь. На черный день, так сказать.

Он был так не уверен в себе, этот человек, что каждый день – каждый! – ждал собственной отставки. «Премия мира» у Нобеля – 500–700 тысяч долларов. Горбачев получил на руки более миллиона. И Ковалев, заместитель министра иностранных дел, привез эти деньги в Москву, откуда они – по совету Коля – ушли в надежный, как крепость, немецкий банк. Премия «Фьюджи» – 100 тысяч долларов. Горбачев получил почти миллион. Потом посыпалось: премия Отто Ханса, испанская премия мира и т.д. и т.д.

Взятки? Завуалированная форма взятки?

Раиса Максимовна опасалась, что новый, демократический, Моссовет отберет у них с Михаилом Сергеевичем их квартиру на Косыгина из шести комнат. Это не «по стандарту»: шесть больших комнат на двоих. Горбачевы незаметно прописались в соседней с ними квартире. Она меньше. Там, в этой квартире, дежурила охрана. Раиса Максимовна начала строительство дачи в Жаворонках, близ Москвы. Она очень боялась, просто до дрожи, что об этой стройке узнают журналисты. Все разговоры с архитектором Раиса Максимовна вела только через доверенного человека, а в Жаворонках ни разу не появилась! – Прим. авт.

Глава двенадцатая

Брат спросил авву Сисоя: «Что мне делать?» Авва ответил: «Нужное для тебя дело – совершенное безмолвие и смирение. Ибо в Писании сказано: блаженны все уповающие на Него. Тогда ты можешь устоять…»

Тишина-то какая, Господи!.. Отец Тихон осторожно перевернулся с бока на бок – сон все еще туманился рядом с ним, не уходил, но надо вставать, ничего не поделаешь, служение, дел нынче особенно много…

…Да, какое мужество все-таки: Патриарх Алексий Первый (какой это был год? 60-какой-то?) вышел на кремлевскую трибуну и громко, на весь мир, пристыдил Хрущева за то, что он, Хрущев, «при своей жизни покажет – всем – последнего попа…»

Вот бы снять об этом художественный фильм: истеричный Хрущев и – Патриарх всея Руси, во всеуслышание стыдящий главу государства… «Миролюбивые силы», съехавшиеся в Кремль за счет Советского Союза, рабочих и крестьян, разбойничьим свистом согнали старика с трибуны. Но Патриарх успел сказать самое главное: Россия без Бога – страшная Россия!

КГБ пощадил Патриарха, почему-то считалось, что он «аристократ и барин английского типа», хотя в блокаду Алексий не оставил Ленинград; его духовное величие и авторитет – работали, производили редкое впечатление. Был убит – уколом – митрополит Николай, готовивший его речь.

Твердь, твердь за вихры зыбим.

Святость хлещем казацкой нагайкой.

Хилое тело Христа на дыбе

Вздыбливаем в «чрезвычайке»…

Сюжет? Еще какой! Вчера кто-то из прихожан забыл в храме номер «Известий». Ничего, да: явиться в храм с газетой в руках! Отец Тихон уже с месяц, наверное, не читал газет. А тут – на глаза попалось – большое интервью Чубайса: «В последние три месяца я перечитал всего Достоевского. И сейчас я не чувствую ничего, кроме физической ненависти к этому человеку. Он, разумеется, гений, но за его представление о русских как об особенных, святых людях, за его культ страдания и ложный выбор, который он предлагает, мне хочется разорвать его на части…»

Сильно! Кроме коммунистов, Чубайс, оказывается, никого в России не увидел. О коммунистах (таких как Андрей Туполев, например) Чубайс судит по партячейке своего ЖЭКа.

Какое лицо у Чубайса! Одно презрение.

«Чему прежде изумляться в них? Нечестию или жестокости и бесчеловечию?..» – спрашивал Иоанн Златоуст.

По лицу и житие Чубайса… Да уж: доигралась интеллигенция со своими «свободами» до полного рабства. Сколько же злости сейчас в душах людей? Разорвать Достоевского «на части» – это сильно, это по-революционному! Старец Зосима как культ «страдания и ложный выбор…» А Пушкин у Чубайса – это «арап, бросавшийся на русских женщин»? В понедельник, перед вечерней трапезой, отец Тихон перечитывал Пушкина. Излагая Токвиля, он, Пушкин, писал об американцах: «С изумлением увидели демократию в ее отвратительном цинизме, в ее жестоких предрассудках, в ее нестерпимом тиранстве. Всё благородное, всё бескорыстное, всё возвышающее душу человеческую – подавленное неумолимым эгоизмом и страстью к довольству…»

Как один человек мог видеть всё?.. Или он, этот человек, Его сотаинник? Чудесный избранник, познавший Его волю?..

Еще интереснее у Пушкина – о Екатерине Великой: «Екатерина знала плутни и грабежи своих любовников, но молчала. Ободренные таковою слабостию, они не знали меры своему корыстолюбию, и самые отдаленные родственники временщика с жадностию пользовались кратким его царствованием. Отселе произошли сии огромные имения вовсе неизвестных фамилий… От канцлера до последнего протоколиста, все крало и все было продажно. Таким образом развратная государыня развратила свое государство…»

Пушкин никогда не был в Европе, в Азии и в Америке. Только на Кавказе. Еще – в Кишиневе. Если Пушкин мало где был и мало что видел, как же он мог видеть всё?..

Иностранцы в толк не возьмут: символы России – Царь-пушка, никогда не стрелявшая, и Царь-колокол, никогда не звонивший. Так и стоят они – как чудо. Как большие детские игрушки.

Россия начинается со сказки! Никто не бьет русских так, как русские бьют сами себя, но Россия для Европы – это длинная-длинная сказка. Чего стоят хотя бы русские наряды? Мундиры солдат, офицеров, генералов? Парча царицы? Шапка Мономаха?..

У Мусоргского в «Борисе Годунове» есть юродивый. У Пушкина – Николка. А у Мусоргского – юродивый. Если Большой театр приезжает на гастроли в Европу или в Америку, как переводится слово «юродивый»?

Правильно: идиот. Для нас – юродивый. Для них – идиот.

Но как же внимателен Господь к каждому из нас! Сколько у Него сил и терпения? Ведь нет (почти нет) на свете людей, кто лицом и характером были бы похожи друг на друга как капельки воды. В Псково-Печерском монастыре живут совершенно особые люди. Они знают Бога. Они познали Его волю. Они – Его сотаинники. Только здесь, в этой благородной и гордой обители, сохранилось старчество: драгоценное сокровище Русской православной церкви.

Старцы как наше прикосновение к Богу. Старцы – это не обязательно старики. Это сотаинники!

– Говорят, отец Симеон был чудотворец… – удивлялся архимандрит Серафим. – А я сколько жил рядом с ним – ничего великого не замечал. Просто… хороший монах! К

разговорам о своей прозорливости старцы всегда относились скептически. Скорее кнут в черенке переломится, чем признают они свою тайную связь с Господом – светлую, великую, только им доступную. Самый невероятный старец – это, конечно, Иоанн, митрополит Псковский и Прохоровский. Старец в архиерейском сане: длиннобородый, сухой, как бы восковый, митрополит Иоанн будто бы сошел с суздальской фрески. Не жизнь, а аскеза: если Бог с тобой, ты всегда счастлив!

Тридцать лет кряду митрополит Иоанн не приезжал в Москву.

Ни на Собор, ни на Синод, ни на задушевный разговор со Святейшим Патриархом. Если все главные вопросы церкви могут решаться – и решаются – без его участия, зачем тратить время на дорогу? Его уважали абсолютно все, даже местная гэбуха. «И враги человека – домашние его…» – говорил Иисус. Лицо владыки Иоанна – в мягких, смеющихся морщинках. У него всегда находились время и терпение отвечать на любые вопросы послушников. Иногда это была целая лекция. Владыку томила бессонница, и он сам приглашал послушников к себе в кабинет; их разговоры продолжались далеко за полночь, пока лампады перед темными образами не гасли от духоты.

Георгий Шевкунов, будущий отец Тихон, ушел в монастырь, когда в их доме на Кутузовском, в подъезде, появилось объявление, прописанное типографским шрифтом: «Уважаемые москвичи! Не надо гадить в лифте и плевать на кнопки!»

Мама, известный московский врач, умоляла:

– Роди ребеночка и вали, сынок, куда хочешь: в джунгли, в монастырь, да хоть бы… в Тирану, к коммунистам. Не жалко! Когда Георгий сказал матери, что он уходит в монастырь, это у него давно решено и отговорить его не удастся, она сама была как с креста снятая…

После отчаяния всегда наступает покой. А от надежды люди сходят с ума!..

Псковские старцы – они как из сказки. Архимандрит Серафим прожил здесь, в Псково-Печерском монастыре, почти 60 лет и ни разу не покидал эти стены. «Я даже помыслом боялся выйти из обители!» – говорил архимандрит Серафим братии. В 44-м, в войну, бойцы Советской армии решили его расстрелять. Он – из остзейских баронов, в Тарту закончил университет, был блестящим математиком, быстро защитил кандидатскую и сразу, на следующий год, докторскую.

Узнав, что отец Серафим прародительно вышел из немцев, воины-освободители, насмерть пьяные, решили немедленно осудить отца Серафима по всей строгости военного времени: одним бароном на земле (да еще и немцем) будет меньше!

Монастырскую брагу воины-освободители хлебали из огромной монастырской фляги.

На опушке рощи – там, где из земли вылезали прогнившие сваи недавно снесенной мельницы, – сержант с грязной медалью на груди вдруг повалился под куст.

– Сидорыч, – хрипел он, – пристрели попа! Я-то уж идтить не могу…

Сидорыч ударил отца Серафима в спину, нащупал автомат, но в этот момент тоже потерял равновесие, упал и – сразу уснул.

Отец Серафим не верил собственным глазам: сон параличом разбил его убийц. А храп-то какой! Отец Серафим сел на пенек, пригладил бороду, закапанную воском, и – стал ждать. Когда его убийцы проспятся. Ждал, ждал, ждал… – монахи спокойно встречают собственную смерть, а отец Серафим просто боялся подвести этих пьяных орёликов.

Их ведь, пожалуй, строго накажут, если они его не убьют!

Вот так он и сидел, оцепеневший и строгий, пока не замерз.

А убийцы и не думали просыпаться! Ближе к ночи, отец Серафим вернулся в монастырь. Сколько же можно ждать? Он попросилмолодых послушников взять одеяльца, дойти до рощи и укрыть солдат от мороза. Замерзнут же, дураки! Братия не удивилась, что отец Серафим – цел и невредим. Господь спас: «демонов немощные дерзости…» Проспавшись, «солдаты свободы» исчезли, будто их и вовсе не было, кинулись, видно, догонять свою часть, не то объявят их дезертирами…

Молодые послушники стояли на площади перед Успенским собором, и отец Тихон хорошо слышал их разговор.

– Где легче? – спрашивал один послушник у другого послушника. – В монастыре? Или, как у нас, в цехе? На заводе?

– Ты сам-то откуда будешь?

– Я? Магнитогорск.

– Магнитка… что ли? Значит, в цехе. Точно тебе говорю!..

Здесь, в монастыре, отец Серафим держался наособицу. Жил он у Святой горки, в землянке. Даже на службе отец Серафим стоял всегда отдельно от братьев и крестное знамение совершал как-то особенно, будто младенца целовал… Он сам определил себе быть главным хранителем Псково-Печерской обители. Каждое утро, зимой и летом, он неспешно обходил – с пристальным дозором – территорию монастыря, заглядывая в каждый уголочек. Затем возвращался обратно в келью, брал с вечера приготовленные свертки с облачением, подсвечники и торжественно переносил их в храм.

Когда на Святой горке появлялся ледок, послушники наперебой старались поддержать его под руки.

– Нет уж, нет уж… – бормотал отец Серафим, – я не поскользнусь, со мной Бог…

Это правда. Бог был с ним всегда!..

Глаза человека – они как вселенная, а зрачок – он как солнце. Заложено. В каждом человеке заложено солнце. Люди тянутся друг к другу, как тянутся друг к другу звезды. Не жить звезде без звезды. А человеку – без человека…

Послушник Саша Шевцов дежурил у входа в храм. Сидел под конусом любовно подстриженных деревьев, на большой скамейке, и раздумывал: может, отказаться от пострига? Вернуться в Москву?..

Мимо проходил отец Серафим – замкнутый и суровый. Увидев Сашу, отец Серафим остановился:

– Небоголюбно поступаешь, сын мой! Нет тебе дороги из монастыря, ясно?!

Как Чубайс говорил? «Культ страдания и ложный выбор…»? Они, эти молодые министры, постарались, молодцы, чтобы Ельцина одолевали еще большие сомнения – в себе самом.

Страна живет сейчас без государственной заботы. Только что, неделю назад, к отцу Тихону приезжал из Москвы министр внешних экономических связей Сергей Глазьев. Со своей семьей. Он всегда очень спокоен, Сережа Глазьев, правда, занудлив, конечно, как все экономисты. И всегда рассказывает что-то такое, во что невозможно поверить!

Глазьев принимает в Москве Рауля Кастро, младшего брата Фиделя. Переговоры идут о кубинском долге: десятки миллионов долларов. Куба готова что-то отдать, не с руки Фиделю ссориться сейчас с Россией. И в тот же день, когда Глазьев встречается с Раулем Кастро… вот просто час в час… здесь же, в российском МИДе (оба министерства находятся в одном здании), министр иностранных дел Козырев принимает кубинских эмигрантов, сбежавших от Кастро в Майами! Две делегации случайно встречаются у лифта. Нос к носу! Козырев открыто заявляет «новым кубинским друзьям», что «режим Кастро» скоро «сдохнет», что советское оружие на Кубе – теперь всего лишь «железки», потому что он, Козырев, убедил Бурбулиса полностью закрыть поставки в Гавану запасных частей к этому оружию. Какой долг, какой Глазьев, если Козырев все – за всех – уже решил?

Глазьев привез письмо от Александра Проханова, главного редактора газеты «Завтра». Три-четыре раза в год Проханов обязательно бывает здесь, во Пскове. Этот край – его духовная родина. Александр Андреевич хочет, чтобы на псковских землях возвысился рукотворный холм. По горсточке земли из тех краев (со всего света, на самом деле), где когда-то сражались русские воины. Поле Куликово, Казань, морской берег Турции, Полтава, перевал Сен-Готард, Аустерлиц, Бородино, Цусима, Шипка, Севастополь, Мадрид, Брест, Смоленск, Ленинград, Москва, Сталинград, Кенигсберг, Варшава, Берлин, Прага…

Холм, на котором зимой и летом вечный огонь цветов! Патриарх Алексий Второй благословил Проханова на создание пантеона русской памяти. Дело осталось за малым: найти деньги… Проханов передал отцу Тихону письмо 18-летней Ольги. Отец Тихон давно уже не читал ничего подобного:

«Дорогая редакция, пишу вам, потому что вы еще не оставили таких, как я. Прошу мое письмо напечатать. Мне очень надо, чтобы его прочитали молодые девушки. Хочу им сказать, чтобы они подумали; я и другие ребята из моего окружения раньше многое не понимали.

Мне 18 лет. Зовут Ольга. Вот уже два года, как я больна СПИДом. В больнице я не одна, здесь у меня такие же подруги и друзья. Я на все смотрю иначе, чем раньше. Зачем вы, взрослые, нас, детей своих, «под танк» бросили? Смяли сексом, порнухой и наркотиками?

Мы были еще детьми, а «папаши» нас уже тащили в постель. «Мамаши» получали за нас деньги. Вы, вы виноваты в наших смертях! Вам хотелось «расслабленности» и «свободы», вы развели «голубых», вы поощряете порнуху, вы проповедуете «свободные связи» и афишируете режиссеров-гомиков!

Вы лелеете это все и удовлетворяете свое беснование. А мы умираем…

И не надо врать, что с нами ничего не случилось, что мы будем жить… У нас не будет любви, не будет семей, мы не родим детей. Вы понимаете, что происходит с нами – поколением, которое пришло после вас?!

Мы еще живы, а нас уже нет. Нас лишили детства и у нас отобрали будущее. Когда я встречаю на улице пожилых людей, смотрю на стариков и старух, меня охватывает непонятное чувство. Не знаю, с чем его сравнить? В этом чувстве – обида, злость, безысходность, страх, зависть, бессилие и невозможность что-либо исправить или изменить.

Поздно. Мы не знали, что значит любовь, и мы не знаем понятий «стыд», «нравственность», «позор». Все это из жизни ушло. Но вы-то знали?! Вот вы и дожили до старости, а мы не доживем! Мы умрем молодыми. За что? Четверо моих друзей, вчерашних школьников, только что умерли. В моргах лежат холодные. Мы уже хороним друг друга…

Я боялась мужчин, а теперь ничего не боюсь, мне теперь все равно. Пусть они меня боятся, а «рассвободятся» – получат от меня «награду»… Мы были маленькими, мы не знали, как рождаются дети, и думали, что их находят в капусте. Не знать бы нам ничего другого как можно дольше… 

А самое главное: никто вас не будет за нас судить. Вы же собственными руками никого не убили! Вы растлевали нас, развращали вашими «картинками» и «произведениями», вы жеманничали в школах, «открывая» нам глаза, как «этим» заниматься не в подвалах, а «цивилизованно», в дорогих отелях, на богатых дачах, и преподносили нам фильмы и брошюры…

Таких насильников ныне не судят, а выбирают во власть. Вы продолжаете это делать с другими детьми, которые младше нас. Как была бы я благодарна сейчас тому человеку, кто вырвал бы у меня из рук сигарету, кто отхлестал бы крапивой по заднему месту, когда меня еще можно было спасти и вытащить из-под этого «танка».

Помогите тем, кто болеет за народ, остановить то, что происходит сейчас повсюду. Помогите прекратить безумие! Примите законы и запретите порнорекламу, порнолитературу, фильмы, наркотики, водку. Очень прошу! Пока не поздно!

Или… уже поздно? Кто там, «на танке»? Пьяные, «голубые», «свободные» от стыдливости и ответственности?! Мы под ним, нас проехали. Все!

Ольга, Краснодарский край».

Отец Тихон показал письмо девочки архимандриту Гавриилу и братии. Многие плакали.

Если Ельцин пьет, значит, стране теперь все позволено?

Офицеры кремлевского полка, капитан и два лейтенанта, распили бутылку водки прямо в Мавзолее, у саркофага Ленина. Им – вдруг – захотелось чокнуться с Владимиром Ильичом.

– Давай, Ильич! Чтоб ты никогда не воскрес!

По ночам с караулов убегать стали. Старший фельдъегерь Сергей Новиков уснул, сердечный, прямо под Царьпушкой. Не дошел до служебной машины, свалился и спит. Установили: принимает наркотики. И что? С Новикова взяли обещание, что он вылечится, и даже не уволили!..

Интересно: Кипренский, Васнецов, Ярошенко, Поленов, Левитан, Билибин… – русская религиозная живопись – их представления о русской нации «как об обособленных, святых людях» тоже вызывают – у младореформаторов – желание разорвать их «на части»? И Ельцин отдал Россию в их руки?! Как же так?..

…Да, надо вставать, вставать… – отец Тихон терпеть не мог будильники и спал всегда до тех пор, пока он сам не проснется: в кельях – неуютно, особенно по утрам.

Под утро – с чего вдруг? – ему приснился Шолохов. Отец Тихон не был поклонником его таланта, но всякий раз, открывая «Тихий Дон», поражался, как искренно Шолохов оплакивает всех – и белых, и красных. Нет у Шолохова побежденных и победителей. Есть только несчастные. Отцу Тихону очень хочется сейчас написать сценарий о подлинных отношениях в годы войны Сталина и Патриарха Алексия – он полночи думал об этом. Самая вредная в мире работа – у политиков. Столько вреда, как они, не приносит никто. Служение народу и служение Богу. Что ни говори, но ведь Сталин служил своему народу. А кому еще? Не себе же! Патриарх Алексий трепетал перед Сталиным. Или нет? Обманывал? Делал вид, что трепещет? И такой вот ценой – делал вид, делал вид, делал вид… все время, изо дня в день и из ночи в ночь, делал вид… – Святейший Патриарх сохранил в России православие? Он и епископы? Кто ответит на этот вопрос? А еще отцу Тихону очень хочется написать об архимандрите Луке – великом русском хирурге Валентине Феликсовиче Войно-Ясенецком, который в 1941-м (враг под Москвой!) каждый день делал по три-пять операций. В 46-м архимандрит Лука был удостоен Сталинской премии Первой степени за книгу «Очерки гнойной хирургии». Валентин Феликсович никогда не снимал рясу, даже в операционной, моля Всевышнего о помощи перед каждой операцией!

Какие люди, а? Какие люди в России…

Если они входят – вдруг – в твое сердце, разве их можно забыть?..

Продолжение следует…

 

 

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии