Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть шестнадцатая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть шестнадцатая)

Глава тридцать вторая

Часть первая   Часть пятая    Часть девятая         Часть тринадцатая

Часть вторая   Часть шестая   Часть десятая         Часть четырнадцатая

Часть третья   Часть седьмая  Часть одиннадцатая  Часть пятнадцатая

Часть четвертая Часть восьмая  Часть двенадцатая

– Я… свет-то приглушу… – голос из темноты прозвучал очень тихо, и было в этом голосе что-то бабье.

– Ну как? Лады?..

– Только я не вижу ничего, – предупредила Алька. – На ты можно?

– Оч-чень правильно, что не споришь с мужчинами; молодец… – отвечал голос. – Я всегда устаю от женщин, которые спорят, но мысль моя заключается в другом: только неутоленная любовь бывает романтичной. И нельзя, деточка, строить отношения между мужчиной и женщиной без учета этого фактора. Сексуальность – это вопрос энергии, а не возраста. Если девушка – для души, какие могут быть споры, – верно? Согласна со мной?..

– Хочу красное вино, – попросила Алька. – Если ты нажрешься, значит, и я нажрусь. После виски все бабы киски! У тебя есть жена?

– Налей сама, пожалуйста, твой мужчина устал, – предупредил голос из темноты. – Если человек пьет, значит, у него есть внутренняя потребность расстаться с самим собой. Ты ухаживай за мной, ухаживай… Человеческие чувства непредсказуемы; мужчина – это тот случай, где важен не год выпуска, а срок годности, хотя чем старше я становлюсь, тем чаще мои свидания напоминают мне собеседования.

Такой разговор Альке уже нравился, и она удобно устроилась в кресле.

– Жена у меня есть, – сказал голос, – только ты, деточка, не придавай этому большого значения. Мой идеал – жена без вредных привычек и с такими запросами, которые она может удовлетворить сама, без моего самоотверженного участия. В том числе – не жить со мной. А только воспитывать наших детей.

Алька улыбнулась:

– Какое слово хорошее… деточка! Мне так еще никто не засаживал.

– А это искусство, деточка, – согласился голос, – чувствовать, что человек хочет сейчас от тебя услышать. Именно так делается настоящая политика. Алевтина Веревкина тебя зовут?

– Веревкина, – кивнула Алька… – А я вот думаю, что буду всю жизнь ничьей…

– Да? Алька вздохнула:

– Похоже?

– Поц-цему так?

Этот человек чуть-чуть картавил, поэтому голос был как у птицы.

– Семья – это зло, – уверенно сказала Алька.

– Да ну?

– Народ так нигде не ругается, как у себя на кухнях. Я… – помедлила Алька, – стесняюсь спросить. Мне как вас звать?

– Как друга, – засмеялся голос, – Григорий Алексеевич.

– А на «ты» можно?

– Тебе все можно, Алевтина Веревкина. Ты молодая, а у молодежи есть право на ошибку. Больше не надо вопросов, деточка! Возьми бутылку… бери, бери…во-от, молодец, – похвалил он. – Секс будет позже, давай подождем, хотя я – страх как любопытен.

Любишь Родена? Помнишь «Мыслителя»? Я всегда задаюсь одним и тем же вопросом: о чем может думать голый мужчина, сжимая рукою лоб? Что его напрягает? В чем проблема?

Алька прыснула.

– В виагре? Не берет? – догадалась она. Григорий Алексеевич вышел из темноты и сел рядом с ней на диван.

– Ой! – воскликнула Алька. – Я тебя петушком буду звать!

– А цто? Похож? – насторожился он. – Ты подталкиваешь меня к чувственному грехопадению, Алевтина Веревкина, но я к нему давно готов. Налей нам вина… вообще-то я люблю виски, но сегодня пусть будет чаша вина…

Алька медленно, красиво разливала вино по бокалам. У нее дрожали руки, но в темноте это было почти не заметно.

– Молодец, – похвалил Григорий Алексеевич. – Теперь расстегни верхнюю пуговку… да не у меня, Господи, куда ты лезешь… у себя, у себя расстегни… Мужчина устал, и ему хочется сейчас настоящей красоты. Живая красота – это как живая музыка, Алевтина. Я хочу, чтобы у меня появились греховные мысли. Я обожаю тот момент, когда у меня появляются греховные мысли. А с расстегнутой пуговкой веселее, – верно? – заметил он. – Умоляю: будь личностью, Алина Веревкина. Мой член стоит только на личность!

Еще одну пуговку расстегни… во-от, потрясающе, потрясающе… – протянул он. – Ты не раздражаешь меня своим присутствием, и это – замечательно… просто замечательно… волшебно…

Он вытянул ноги, схватил Альку за руку и закрыл глаза. Алька не сомневалась, что Григорий Алексеевич – сумасшедший, но на «форс-мажор» у Альки был с собой клофелин.

С клофелином она никогда не расставалась, но за два года ее «охоты», ее «стажа», опасных ситуаций не было, разве что – «Сандуны».

Григорий Алексеевич говорил с Алькой так, будто из него вышел весь воздух.

Алька подумала, что входная дверь закрыта только на легкий замок. Если что – можно и сбежать, но ее ужасно смущала боксерская груша, висевшая там, у двери, в коридоре.

– А вы боксер? – осторожно, как бы украдкой, спросила она.

– Пац-цему спрашиваешь?.. – насторожился Григорий Алексеевич.

– Я… я боксеров люблю! – выпалила Алька.

– А… это хорошо… Помнишь, как Черненко говорил, Константин Устинович: «Это ха-ра-шо!»

– Очень люблю боксеров, – повторила Алька. – У них нет жен. За боксера кто пойдет? Это ж опасно…

– …неужели?

– …для жизни!

Квартира, куда сегодня попала Алька, была большая, очень темная и полупустая. Страшновато даже: если квартира большая, с закоулками, всегда кажется, что здесь, в квартире, в этих коридорах, есть кто-то еще, спрятался. А может, и покойник где-то лежит, черт их знает, этих политиков, они ведь все – странные!

– Ленин тоже был против семьи, деточка, – согласился Григорий Алексеевич. – Гений сплошных упрощений! У этого парня, Алевтина Веревкина, у Ленина – особый род гениальности: любыми способами подчинить себе вся и всех. Был такой журналист, чтоб ты знала, – Георгий Исецкий. Он встречался с Лениным. И записал – 17-й год – его слова: «На Россию, господа хорошие, мне наплевать, Россия – это этап, через который мы проходим к мировой революции». Услышала? Или повторить?

– Услышала, – кивнула Алька.

– Наполеон от социализма. Мыслящая гильотина! А цинизму он у Маркса учился. Тот самый Маркс Карл, который русских называл «славянской сволочью». Так вот, все великие евреи были против семьи, ибо семья, деточка, это настойчивое упрощение самых главных потребностей человека. Запомни: основу человеческого общения составляют сплетни. Именно сплетни научили человека разговаривать. Человек, переполненный сплетнями, вдруг обнаружил, что у него есть язык. Сплетни разрывают мозг – надо же поделиться! В такой стране, как наша, где все мужское население, Алевтина Веревкина, делится на две категории – на тех, кто служил в армии, и тех, кто сидел в тюрьме, это особое искусство: владеть вниманием народа.

Алька засмеялась:

– Кашпировский, блин! От каждого – по потребностям, каждому – по Кашпировскому!

Ей нравилось, что Григорий Алексеевич закидывает голову, когда говорит, и смотрит на нее как бы свысока, по-петушиному.

– А Ленин клевый… – кивнула она. Ева говорила девочкам, что при знакомстве их главная задача – поддерживать разговор. Алька возражала: в те дни она встречалась с рентгенологом, а у рентгенологов вся жизнь – в темноте. Говорить с ними можно только о рентгене и о строении грудной клетки, но Ева и слушать ничего не хотела – Богу Богово, а кесарю кесарево, – говорила Ева, и девочки – замолкали: они опускали долу глаза, когда не понимали, о чем это Ева заговорила, ведь признаваться в тупости – себе дороже!

– Клевый, считаешь? – подхватил Григорий Алексеевич.

Он тоже старался не отставать.

– Не повезло только, – вздохнула Алька. – Все время на работе!

Григорий Алексеевич не спорил.

– У политиков так бывает, – согласился он. – У политиков вообще нездоровая жизнь.

– А в спортзал ходят те, кому не с кем спать! – выпалила Алька.

– Я вот не даю работе себя сожрать.

– Молодец! Но я не врублюсь: у тебя есть жена…

– И цто?

– Жена нужна, чтобы с ней не жить?

– Вообще-то я хотел развестись, – объяснил Григорий Алексеевич. – И поехал к товарищу. Посоветоваться. Взвесить, так сказать. И… что ты думаешь? – засмеялся он. – Товарищ меня успокоил. Я, говорит, был женат семь раз. Семь – представляешь? И каждая новая жена была хуже предыдущей…

Алька обалдела:

– Во повезло…

– Так у всех.

– Да ну?

– А цто если… так у всех? Хотя Анна Ахматова, например, говорила: я – всегда за развод!

Дизайнер нашпиговал эту квартиру «ампиром», и здесь повсюду, на каждом углу, свисали жирные, все в пыли, купидоны со стрелами. Их никто никогда не мыл, и они стали похожи на летучих мышей. В гостиной красовались толстые белые колонны; на каждой колонне, ближе к потолку, сидел кучерявый младенец с крылышками. Этих младенцев тоже никто никогда не чистил; если они – ангелы, то это были самые грязные ангелы на свете.

– Я цто сейчас предлагаю…

– Выпить?

– И это тож-же… Тебе пора понять ключевую вещь. Только полностью спившийся народ, Алевтина Веревкина, мог выбрать в Президенты России хронического алкоголика.

– Ельцина?

– Конечно. Либерально-прогрессивная модель развития мира зашла в тупик. И она не сделала нас счастливее. Тебе… – он изучающе смотрел Альку, – коротко объяснить? или с примерами?..

– Пи…ц! – подскочила Алька. – За нашим языком не угнаться босиком! Ельцин, что? – она выразительно покрутила пальчиком у своего виска, – на жесткач перешел? Че это за царь такой? Войны нет, а люди у него дохнут как мухи? Если он – царь, народ надо заражать собственным примером, а не конкретно толкать всех к фигне… Я… я ведь… – испугалась она, – правильно сейчас говорю?

Григорий Алексеевич ласково погладил ее по головке.

– Смотри! – Алька резко стащила с себя кофточку. – У меня детский лифчик. Не смущает?

– Смущает… – зарделся Григорий Алексеевич. – Но я пока… приятно потерплю. В жизни, Алевтина, совсем мало радостей. Нарядное женское белье – одно из них.

– Сейчас я его снимаю…

– Погоди, я команду дам. Выпить хоц-цу…

Алька снова протянула бокал:

– Чи-из! Ну посмотри, посмотри же… какие у меня дойки, – оп-па!

Алька выдвинула перед ним свою грудь. Григорий Алексеевич опять немного смутился и опять стал похож на петушка. Алька подумала, что этот вихрастый молодящийся красавчик сидит сейчас так, будто позирует художнику.

Это привычка, наверное: держать позу.

Алька схватила бокалы и уселась перед Григорием Алексеевичем на корточки.

– Бери чашку!

– Чашу, Алина Веревкина, – поправил он, – чашу! Я вообще-то не пью, но когда я выпью – тут же становлюсь другим человеком. А тот, другой человек, очень любит выпить, – понимаешь, Алина? Пьянство – это упражнение в безумии. Я люблю такие упражнения, но не люблю вспоминать о тех делах, которые я делаю, когда пьян.

– Давай за твои мозги! – предложила Алька. – Ты такой бунтарь, такой бунтарь… я прямо уже завожусь! – кокетничала она. – В тебе столько грусти… о! – она закатила глазки. – Ну давай, петушок: кто не выпьет, тот сдохнет! Видишь, твоя девушка в трепете и в желании!..

– Слушай, – а я заумно говорю, да?.. – вдруг спросил Григорий Алексеевич.

– Не бойся, – успокоила Алька. – Я, бл…, потренируюсь и пойму. Крупская тоже не понимала, с каким она парнем живет!..

Так говорила Ева. И приводила в пример Ленина, чтобы девки лучше соображали, кто у них в руках, и не позорили своих клиентов.

– Эт-то ты хорошо сказала, – засмеялся он. – Только без мата, пожалуйста. Я не люблю, Алина, русский мат, хотя главную правду русскому человеку всегда сообщают только матом. Весь мир – сходу – мало что понимает правильно, – молодец, ты говоришь сейчас очень верно. И о Крупской ты тоже хорошо сказала. Она же – Ульянова, потому что венчалась с Лениным. А все говорят: Крупская, Крупская… Люди не хотят знать историю. Боятся, что там, в истории, они найдут себя. Разве может Коржаков спокойно читать «Петра Первого», если Меншиков – это он? Впрочем, я не уверен, что Коржаков умеет читать!

Когда Григорий Алексеевич смеялся, его зубы трещали, как цикады.

– Теперь красиво и чинно, ребенок, поднеси мне бокал, – продолжал он. – Мне, мне поднеси… Потом – себе. Поверни-ка фигурку… да-да, встань ко мне спинкой… О, какая хорошая попка… – похвалил он. – Сколько тебе лет?

– А сколько дашь? – заискивала Алька.

– Ну, ближе к тридцати, я ду…

– С ума сошел? Двадцать! И то через два месяца… почти…

– Обидчивая, обидчивая… – его руки ласково легли ей на бедра. – И я обидчивый, поэтому дальше будем беседовать только с учетом этого фактора. Но я ценностно противоречив, – подчеркнул он. – Как все русские политики. Если у русских не получается созидание, тут же начинается самосъедение. С таким усердием, как русский, никто сам себе не роет могилу… Скажи, у меня синие круги?

– Скорее… черные, – испугалась Алька. Она хотела сказать, что лицо у Григория Алексеевича – как надкусанная слива, но сдержалась, ловко выскользнув из его объятий.

– Простите, где здесь туалет? Срать и рожать нельзя подождать – верно?

Григорий Алексеевич замер.

«Патриций из Малаховки!» – подумала Алька.

– Есть ситуации… – медленно начал он, – когда опасно говорить «нельзя».

– Так я пойду?.. – растерялась Алька.

– Иди и беги! – приказал он и закрыл глаза, чтобы продекламировать стихи:

Я сам, позорный и продажный,
С кругами синими у глаз…

«Хохол, наверное, – подумала Алька. – У хохлов, все… через губу…»

Вернулась она очень быстро.

– Ну… – протянул он с надеждой. – Все нормально?..

Алька плюхнулась в кресло:

– А ты, елки-моталки, политик?

– Моя профессия, Алевтина Веревкина, – говорить с людьми. Если русский человек столько пьет, значит, у него есть генетическая потребность в иллюзиях, – верно? Острый конфликт, в котором мы оказались, закономерен. Органы власти, сформированные для разрушения предыдущей системы, оказались не способны решать созидательные задачи. Ну, во-от… – развел руками Григорий Алексеевич, – …во-от никак! Полная исчерпанность властей не только функционально, но и содержательно, – прежде, при советской власти, нам запрещали говорить, а сейчас запрещают молчать. У нас кто-то всегда что-то запрещает; в Бразилии многие девушки не понимают разницы между карнавалом и зачатием ребенка, и мы, Алевтина Веревкина, немногим от них отстаем: нашему народу уже столько обещано… но нам, черт возьми, мало, мало и мало, поэтому мы ждем сейчас новых обещаний! Знаешь ли ты, что славяне – единственный в мире народ, который у Бога все время что-то просит? Вымаливает! Каждый день! В других религиях это строго-настрого запрещено: просить!..

«А хорошо, в России когда-то царь был, – вдруг подумала Алька. – Если царя нет, так во власть сразу студенты лезут…»

Она сидела возле ног Григория Алексеевича, как собачонка, готовая тут же, по команде, броситься туда, куда он укажет пальцем.

– В Бога поверить нетрудно, – вздохнула Алька. – Ты вот попробуй… в людей поверь!

Она даже нравилась Григорию Алексеевичу! Он засунул ей руку под юбку и приятно порадовался, что Алька явилась в чулках. Впрочем, если бы Алька была поумнее, она б сообразила, что ее новенькие чулки с жесткой резинкой (сейчас только такие и можно достать) сидят чуть выше коленок, а это – моветон!

– Я, Алина Веревкина, пью редко, но принципиально… – обрадовал ее Григорий Алексеевич. – Я – романтик. А романтик, Алина, склонен к саморазрушению…

Алька насторожилась:

– Ты еврей, что ли?

– Па-ацему… ты интересуешься? – обиделся Григорий Алексеевич.

Его губы сразу сложились «бантиком» и вылезли вперед.

– Да говоришь как по жопе смычком…

– Я не еврей, Алина, – объяснил Григорий Алексеевич. – Я сложное такое… соединение.

– Да ну?! – изумилась она.

– Видишь ли, Алина… – Григорий Алексеевич потянулся, встал и сделал несколько шагов по гостиной. – Когда мне изменяет жена, значит… что остается? Правильно, только одно: радоваться, что она изменяет мне, а не родине. Если смотреть «Золушку» задом наперед, то это фильм о том, как женщина познает свое место в жизни.

– А зачем же смотреть задом наперед? – удивилась Алька, но Григорий Алексеевич тут же ее перебил:

– Я, чтоб ты знала, страдаю даже от царапины, нанесенной взглядом красивой женщины, – вдруг сказал Григорий Алексеевич. – А пьянство – это зловещий компромисс человека с самим собой, ибо человек, как известно, вообще существо нездоровое…

Он замолчал. Алька опять вспомнила Еву. Она не уставала повторять, что в Австралии – аж сорок миллионов овец. Непонятно, почему все говорят, что это – рекорд, если в России все нынешние телки – не телки, а овцы, и с каждым часом сейчас их все больше и больше!

– Еще я хоц-цу, – продолжал Григорий Алексеевич, – чтобы Россия опять не вляпалась бы в какую-нибудь… дурную бесконечность. Вот – все! А больше я – ничего не хоц-цу.

– Нет, ты точно еврей, – поняла Алька. – Жаль…

– Евреев?

– Они все у нас как сироты.

– Да ну?

– Ага, будто их кто-то придавил. Или сплющил.

– А русские, Алина?

– Русские? Все одинаковые.

– Пока не выпьют?..

– Точно! – засмеялась Алька. – Тут выясняется, что все они – разные!

В этой комнате с амурами, необжитой, без фотографий, цветов, картин и без теплых запахов, создающих уют, Альке в самом деле было очень даже неуютно, но – играть, так играть!

Где-то в коридоре неожиданно заорал телефон. Да так громко, что Алька невольно вздрогнула.

Григорий Алексеевич снял трубку.

– Кто тут?! Алька поняла, что сюда, в эту холодную квартиру, никто никогда не звонил. Здесь у Григория Алексеевича – подполье, здесь он встречается исключительно с девушками, и, кроме девушек, похоже, об этом лежбище никто не ведает…

Нет; голос в телефонной трубке – мужской. И он так отчаянно кричал, этот голос, что Алька слышала его даже здесь, через стену.

Григорий Алексеевич тоже пытался что-то сказать:

– Алеша! Алеша Мельников!.. Послушай меня! Вот… молодец, что быстренько остановился… Который теперь час?

Голос в телефоне что-то нудно бубнил.

– Послушайте, Мельников! Который час, я спрашиваю?

В трубке стало тихо.

– Посмотрел на часы? Цифру видишь? Скажи, Мельников: если – уже девять и воскресенье, то на кой же, Мельников, черт, мне твои англичане?

Алька приоткрыла дверь в коридор:

– Скажи ему, девочка пришла и раздеться хочет, жарко!

– Слышал, Алеша?

– Пропасть разверзлась! – вопила Алька, приподняв юбку. – Только мужчина может ее заполнить…

Из-под юбки вылезли не только чулки, но и трусики, но Григорий Алексеевич вдруг резко повернулся к телефону.

– Послушайте, Мельников! – заорал он. – Аппетит приходит от стояния в очереди! Но в нашей стране, хочу напомнить, когда умные люди переходят улицу, они, на всякий случай, смотрят в обе стороны сразу. Если ваши англичане даже в воскресенье жадно рвутся на просторы России, к нефти и газу, то вам, Мельников, негоже шестерить перед ними с утра и до ночи, без выходных. Это «Шелл» рвется на Сахалин, но не Сахалин в «Шелл»… – вы, вы… понимаете разницу?

Телефон в ответ тоже что-то кричал.

«Смыться не лучше?.. – подумала Алька. – Петушок ведь как банный лист; прилипнет – потом до старости не оторвешь…»

– О Господи!.. – простонал Григорий Алексеевич. – С вами, Мельников, и черт договорится! – он, кажется, сдавался. – Черт с вами, тащите сюда своих англичан, но только – быстрее ветра. У меня на них будет всего десять минут!

Григорий Алексеевич положил трубку.

– Чмо! – выругался он.

– Кто-то приедет? – улыбнулась Алька. – Я мечтаю раздеться. Трусики – уже упали. Сами!

Она медленно подошла к Григорию Алексеевичу и протянула ему бокал:

– Чи-из!

Григорий Алексеевич принял бокал как государственную награду.

– Надо улыбаться? – спросил он.

– Мы на ты? – улыбалась Алька. – Можно, да? Просто – Гриша?

Григорий Алексеевич сморщился.

– Я не люблю свое имя… – объяснил он. – Григорий – это тускло. Русские имена – все какие-то тусклые. То ли дело французы, – он сел на диван и закинул руки за голову. – Альфред. Как тебе? Альфред Явлинский? Нравится?..

Алька пригубила бокал с вином.

– А хошь, я буду звать тебя… Буратино?

Григорий Алексеевич чуть не облился вином. Хотел выпить, но тут Алька – открыла рот, и он – чуть не подавился.

– А можно… просто… Григорий? – поинтересовался он.

Алька осушила весь бокал сразу.

– Недотепистый ты какой-то, – сообщила она, вытирая губы. – Собаки увидят – завоют…

В гостиной громко пробили часы.

И опять стало очень тихо…

– Буратино так Буратино, – пожал плечами Григорий Алексеевич. – Мне кажется, я не обиделся.

– Так командуй!

– В смысле?

– Ты не понимаешь, что мне в одежде уже тяжело? На мозги давит! Хочешь увидеть девушку… по-настоящему красивой? Каждая девушка – это как бутылка вина. Бутылки похожи. А вино – всегда разное…

Григорий Алексеевич опять, очень нежно, как умел, погладил ее по голове.

– Бур-ратино… надо же!.. А вот Зюганов… он ведь правда кот Базилио!

– Помидор перезревший твой Зюганов, – сморщилась Алька. – Морда красная и ходит как клоун в цирке. Еле лапы передвигает.

– Вам виднее, – засмеялся Григорий Алексеевич. – Молодежь всегда лучше видит стариков. Даже лучше чем врачи.

– Так это вы, по-моему, все друг о друге знаете…

Он медленно допил свой бокал вина.

– Так кто приедет-то? – спросила Алька.

– Подонок один, – коротко сказал Явлинский. – А что касается, дорогая Алина, еврей я или не еврей… Я – с Украины. Из Львова. Есть такой город – Львов. Самый не украинский украинский город. На западе…

Он хотел сказать: «На западе Украины», но Алька тут же его перебила:

– Значит, ты – западный человек! Она чуть-чуть опьянела, и ей хотелось говорить.

– Да. Я – западный человек в России, – согласился Григорий Алексеевич.

Он поднял бутылку и красиво разлил по бокалам вино, наполняя их до самого края.

«Сука, – подумала Алька. – Бокалы-то грязные! Отравить хочет?»

Она была крайне подозрительна.

– Слушай!.. – Алька двинулась в наступление. – А как еврей может быть Президентом? Кто ж, бл…, за него проголосует?

Есть такие люди, от которых всегда тянет в сон. Когда выпьешь – особенно. Алька вдруг поймала себя на мысли, что она ненавидит Григория Алексеевича. Еще не отдалась. А уже ненавидит. Сука! Уметь же надо!..

– То есть мы дикари? – откликнулся он. – Выбираем не по уму? По папе с мамой? Не ум главное? А кровь? Он внезапно вскочил, подбежал к окну и схватился за штору как за театральный занавес:

– Я считаю, Алевтина Веревкина, что в России есть прекрасные футболисты. Лучшие в мире! Просто когда их тренер говорит им: «Забить!», они неправильно трактуют его слова. Давай же построим с тобой такую страну, где всем ее жителям, и бабушкам, и дедушкам, будет совершенно все равно, кто их родители: я живу для тебя, потому что ты живешь для меня!

Настоящий политик доверяет только своим глазам. Но если я – повар, а ты – сантехник, то ты никогда больше не обманешь меня с моим сортиром и трубой, а я, повар, никогда тебя не обману, потому что в моих котлетах будет только мясо и – никакой химии! Выгодно тебе и выгодно мне. У меня – хорошая вода, а у тебя – хорошие котлеты.

Страна как наш общий дом – разве плохо? Давай же за это выпьем, Алина Веревкина, чтобы все жители Российской Федерации, и богатые, и бедные, перестали бы наконец объ…бывать друг друга и честно смотрели бы друг другу в глаза!

Алька – заслушалась. Такой тост ей даже нравился. Ведь она – деревенская.

Они чокнулись. Ей тоже хотелось сказать сейчас что-нибудь хорошее.

И она – сказала:

– Если ты, блин, со своим бюджетом… живешь для меня, то я стопудово живу для тебя, Гришенька! И пусть все мои подруги, сука, задохнутся от счастья. В этой е…аной Вологде!..

Кажется, она опьянела. Григорий Алексеевич опьянел еще больше.

– А ты в любовь веришь? – ластилась Алька и заглядывала ему в глаза.

– С оговорками… – буркнул Григорий Алексеевич и засунул ей руку под лифчик. Грудь у девочки была как мыло. Твердая и скользкая!

– Брачный контракт, что ли? – не понимала Алька.

– Как же можно… любить по контракту, что ты?.. Штирлиц в разведке… за деньги служил?..

«Трепещет, гад…» – догадалась Алька.

– А я вот верю в любовь! – назло ему закричала она и ловко вывернулась из его ужасно потных (видно, от волнения) рук. – Хотя я знаю: мужчине и женщине глупо жить вместе!

– Да ладно… – протянул он. И потянулся за второй бутылкой.

– Вон, Витька Черемет, – наступала Алька, – дружок мой, сука, как Зойку любил, – это ж страсть! Куда ни придут – все ручка в ручку, голубок и горлица, бл…, никогда не ссорятся!

– И ц-то?

– А то, блин. Просыпается Витька рано утром, Зойка рядом лежит как бревно, дрыхнет и груди, бл…, в разные стороны: она в теле была. Витька, блин, рвет на кухню, чтоб ей, сука, завтрак сделать. Обрадовать, блин, бесконечной заботой!

Алька опьянела, у нее кружилась голова, а когда у Альки кружится голова, она тянется за сигаретами.

– У тебя курить-то можно?

Григорий Алексеевич нахмурился:

– Конечно, нельзя.

Он то и дело поглядывал на часы: ждал Мельникова. Часы у Григория Алексеевича были самые обычные, с советских времен. «Бережлив, сука», – подумала Алька.

Такие мелочи, как часы, заколка для галстука и трусы (какая фирма?), она никогда не пропускала. Вообще-то, если Алька сама, без Евы, выбирала мужика, то – по зубам. По коронкам. Если у мужика – хороший дантист, значит, он – не мужик, а – мен, пусть бы и без бизнеса, хорошо, что мен: зубы – это визитная карточка, все можно подделать, даже часы и заколку для галстука, зубы – нельзя!

– А что Витька умеет-то, – муха из мрамора? – продолжала Алька, послушно убирая сигареты обратно в сумочку. – Витька умеет делать только яичницу. Уже хорошо; ты вот, – прищурилась Алька, – умеешь делать яичницу?

Григорий Алексеевич вздохнул и молча допил свой бокал. Алька разонравилась ему: деревенская!

– Стоит он у плиты, – представляешь? – продолжала она. – Голый, как скульптура. Только фартучек напялил для красоты.

И – яйца лупит!

Тут и Зойка проснулась. Охерела, конечно: муж в передничке, яйца рубит, завтрак хочет в постельку преподнести. Ну а из-под передничка, ясное дело, вылезает его балдометр. «Размер успеха», так сказать, – пояснила Алька. – Ну и Зойка, блин, в долгу – не осталась. Как увидала, что Витька – без трусиков, сразу в ротик взяла, потому что язычком, сам понимаешь, надо работать, а не болтать!

Григорий Алексеевич уныло пил вино, Альку не слушал, только – из вежливости, и тихо сатанел: послал же бог идиотку!

А Алька – раздухарилась:

– Зойка, короче, залезает Витьке под передничек и долбит его кинжал, как воробей зерна! И в эту минуту – представь! – Зойке в харю летит с плиты капелька масла. Х…як! А когда сильный огонь – яичница, блин, будь здоров как пуляет! Тут и без глаза, и без морды останешься! А Витька, представь, остался без х…я.

Григорий Алексеевич устало поднял глаза:

– Как?

– А эта дура от боли так зубами двинула, что Витькин х…й у нее прямо в гландах повис, потому что челюсти у Зойки как у акулы, а мать – стоматолог. Так Зойка на акулу и мордой похожа…

Если бы Григорию Алексеевичу сказали сейчас, что Борис Николаевич – приноровился и отбил у Михаила Сергеевича его Раису Максимовну, он бы удивился гораздо меньше.

– Отгрызла… прям?

– Под корень! – радостно сообщила Алька.

– Да не бывает так, слушай…

– Бывает, зуб даю. В Вологде у нас все бывает! Лоханулась, короче, по полной программе. А как не подавилась – не знаю: сожрала сосиску любимого мужа… их надежду на общее счастье!

Григорий Алексеевич брезгливо сморщился: простые люди всегда такое расскажут, что и у Достоевского не найдешь. Как велики (и как счастливы, наверное) те политики, которым пофиг их собственный народ. Голосуют как надо? Голосуют. Все, точка. А живой он, народ-то, или полуживой – пофиг!

При каждом удобном случае Григорий Алексеевич тщательно изучал собственный народ.

Алька оживилась:

– От боли Витька так заорал, что их улица тут же проснулась. Ну орал бы – и орал, черт с ним, но он, сукин сын, схватил с плиты сковородку и… бултых Зойку прямо по темечку!

Григорий Алексеевич аж рот открыл. С каждой минутой – все интереснее и интереснее…

– Удар был такой – Мохаммед Али позавидует, – сообщила Алька.

– И что?

– Зойка рухнула на пол.

– Живая?

– Сотрясение. Мозгов.

– Матерь Божия…

– Адвокат объяснил потом, что у Витьки это защитный рефлекс был. Сковородка!

Григорий Алексеевич задумался. Потом – тяжело вздохнул.

– Трагическая история, – сказал он наконец.

И ему опять стало ужасно тоскливо…

– Поместили их в одной палате, – представляешь? – тараторила Алька. – Зойка – чуть дурой не сделалась, в первый день – никого не узнавала. Ну а Витька, ясное дело, инвалид. Была писька – и нет письки. Зойка съела, любимая жена!

– Вместо яичницы, – подсказал Григорий Алексеевич.

– Ну да!.. Они опять чокнулись и опять выпили, – Алька заметила, что Григорий Алексеевич чем-то недоволен. «Хватит болтать, – подумала она, – на хрена я про рот рассказала? По рукам себя бью! Не даст еще, запугается, – пугливый же… это видно…»

– Глаза, Гриша, у тебя чудные.

– Да?.. – отозвался он.

– Как у Родины-матери, которая с мечом. – Я цто… на бабу похож? – вздрогнул Григорий Алексеевич. – Слушай, эта твоя… Родина-мать, которая нас всегда куда-то зовет и не всегда – по приятному поводу, этой матери давно уже пора сказать, чтоб не вязалась больше с «отцами народов». И вот тогда у нас все будет совсем неплохо!

Алька медленно сняла кофточку, потом лифчик и повернулась к нему грудями.

– Потрогаешь? Ева говорила, что у Альки – не груди, а пельмени, но это она – врет! Если уж на то пошло, то не пельмени, а манты, очень сочные, вкусные, хотя грудь у нее действительно небольшая.

Григорий Алексеевич отвел глаза в сторону.

– Запомни, Алина: я фанат голого женского тела.

– У тебя музыка есть?

– Ну да…

– Ставь. Любую!

– Скрябин подойдет?

– Нет, ну ты еврей, это точно… – протянула Алька. – Какой, в п…ду, Скрябин? Лучше уж «Хава нагила». Так всегда у евреев: что под руками – то в ход…

Алька схватила Григория Алексеевича за галстук, подтянула к себе и страстно впилась в него губами.

Он не сопротивлялся, но целовался плохо, без души.

– И губы у тебя тоже странные, – сообщила Алька, протирая ладонью рот.

– А какие? – усмехнулся Григорий Алексеевич. Он, похоже, здорово опьянел: – Какие у меня губы?

– Женские, Гриша. Рыбий рот!

Алька собралась было что-то еще сказать, но в этот момент раздался звонок в дверь.

Гости! Алька схватила кофточку и лифчик:

– Здесь сидеть? Или слиться?!

– Иди в спальню, – строго сказал Григорий Алексеевич. – Туда никто не войдет.

– А свет там можно включить?

– Тебе все можно, Алина Веревкина! – вздохнул он. И – вышел в коридор, встретить гостей. Альку поразила его спина: какая-то понурая, уставшая и привыкшая, похоже, сгибаться.

«Такие спины не распрямляются», – вдруг подумала Алька.

Ух ты, какая кровать!

Интересная все-таки у нее жизнь: не знаешь, где проснешься, с кем и в какой стране, ведь работа сейчас – по всему миру!

Сквозь сон Алька слышала, что у гостей Григория Алексеевича есть какой-то гешефт на Сахалине. Все время звучало непонятное слово «шельф»; англичане просили Григория Алексеевича сделать так, чтобы Ельцин отдал им Сахалин.

Предлагали деньги, – а Григорий Алексеевич все время говорил о Лондоне, где живут сейчас его детки, потому что здесь, в России, их могут пристрелить.

Еще Григорий Алексеевич говорил, что его деткам нужны там, в Англии, хорошие дома, они – уже взрослые и у них – семьи. Лучше, конечно, если дома будут в Лондоне или под Лондоном, в каком-то Винздоре или Виздоре, – Алька не разобрала это слово, потому что почти спала.

«Странно как-то… – размышляла Алька. – Что за детки такие? в России убьют, а в Лондоне не убьют? Если – очень надо, где хочешь прихватят, хоть в Лондоне, хоть в Вологде!..»

Григорий Алексеевич обещал англичанам, что он с Ельциным все устроит. Но ему нужны деньги. Он будет покупать депутатов. Еще Григорий Алексеевич говорил, что на Сахалине есть какой-то хороший начальник, у него – длинная татарская фамилия. Он, этот начальник, небогат. Деньги любит больше жизни и больше Сахалина, значит, на него можно положиться…

Григорий Алексеевич обещал сам приехать в Лондон, чтобы «сверить часы». А еще он жаловался, что в Москве пока совсем нет приличных ресторанов. «Раз-два и обчелся», – говорил Григорий Алексеевич; деньги есть, а вот пойти – некуда; в обычных ресторанах, где полным полно «клоповской шелупони», люди сразу его узнают и мешают нормально провести время…

Потом Алька почувствовала, что кто-то аккуратно стянул с нее чулочки и бросил их на пол. А трусики – не тронул, лег рядом и сразу заснул.

«В президенты хочет, а детки – в Лондоне…» – думала Алька, но эта мысль вдруг как-то закрутилась в ее голове и превратилась – внезапно – незнамо во что. Она спала, нежно обнимая подушку, и снилось ей, что Григорий Алексеевич влюбился в нее по уши, что у них в Лондоне – большая карета и – привратник в белом парике и старинной ливрее, что живут они во дворце с башней на берегу большой реки, а вот в Россию вернутся когда-нибудь потом, ранней весной, когда Григорий Алексеевич все-таки станет здесь Президентом…

Глава тридцать третья

– Иля, вставай! Началось, сынок…

Скрючившись, Ильхам спал здесь же, в гостиной, на старом диване, закинув ноги на подлокотник.

Сначала он никак не мог устроиться, но потом – заснул. Во сне по-богатырски развернулся, во весь свой двухметровый рост, и – чуть не упал. Гейдар Алиевич понимал, с чего вдруг Ильхам примчался вчера в резиденцию: в Баку – неспокойно, и кто знает, кому можно доверять, а кому – поздно, ведь время меняется просто на глазах. У Гейдара Алиевича – больное сердце, тот («чазовский») инфаркт не прошел для него бесследно, он хорохорится, конечно, но сердце-то болит, болит… а рядом – ни одного родного человека, только Бяйляр, племянник Гейдара Алиевича (у Алиева только месяц назад появилась наконец серьезная охрана). Бяйляр ему как сын. Но он – не сын, поэтому Ильхам и остался с отцом на ночь…

– Вставай, вставай, – теребил его Гейдар Алиевич. Он был в майке и в спортивных штанах, надетых впопыхах. – Избит генпрокурор, сынок. Братья Джавадовы и ОПОН оккупировали Генпрокуратуру.

Ильхам вскочил.

– Переворот? Черные полковники?

– Идут в полный рост. Теперь не остановятся.

Хорошо зная отца, Ильхам никогда не задавал лишних вопросов…

– Намик… тоже так думает, – добавил Гейдар Алиевич глуховатым голосом.

Не так давно Намик Абасов возглавил министерство национальной безопасности.

– А где он?

– Сначала храбро спрятался. Потом вернулся на рабочее место. Не сиди, Иля, – попросил отец, – времени нет.

Ильхам лихорадочно натягивал брюки.

– Пап, а ты куда, извини, собрался?..

– На работу, конечно.

У Гейдара Алиевича мелко дрожали руки, поэтому он все время держал их у себя за спиной.

– С ума сошел? – поинтересовался Ильхам.

– В президентский аппарат.

– Соседям звони, Эдуарду Амвросиевичу. Пусть… сделает что-нибудь!

– У тебя две минуты, сын!

Алиев вдруг улыбнулся и вышел.

Вот она, тайна его могущества; такие тайны (главные тайны) раскрываются только в минуты опасности. Всю свою жизнь Гейдар Алиев стремился к власти. Более того – к самой высшей власти; его интересуют, конечно, ордена, звезды и мантии, советские ордена (в отличие от французских, например), это всегда красиво, удивительное сочетание скромности и помпезности, но Алиев больше честолюбив, чем тщеславен, он всегда, всю жизнь, удовлетворялся тем, что влиял на людей, на их судьбы, мог поднять, мог опустить, его главная цель – руководить.

Руководить, чтобы поднять. Взять Азербайджан в ладони и поднести их к солнцу. Все ближе, ближе, ближе! В Азербайджане, где так много солнца, его так не хватает, особенно – осенью и зимой, потому что бедность (в Азербайджане бедность сейчас повсюду) вылезает – из всех щелей – именно осенью и зимой, когда ветра и холод.

Вот уже неделю, по вечерам, Гейдар Алиевич читал Солженицына, «Раковый корпус». Прежде он никогда не читал Александра Исаевича, – Андропов травил Солженицына и травлей добивал, под корень рубил, под корень, совершенно безжалостно, а Алиеву говорил, что в этой его борьбе с Солженицыным «нет ничего личного», это – его долг как Председателя КГБ СССР, как «суверена», шутил Андропов: «работа у нас такая…» А лично, именно лично, Андропов бесконечно его уважал – как писателя: «читать интересно…». Советский Союз – это прежде всего идеология. Как это страшно на самом деле! Страна – это не ее заводы и фабрики, не ее поля и «нефтяные камни», страна – это прежде всего идеология: «мы наш, мы новый мир построим!» А люди (даже Андропов – все! все, все, все!) лишь «винтики» и «шурупчики» в этих жерновах…

Алиев подумал, что когда Солженицын вернется в Россию, он и здесь, опять, будет «наособицу». Последний! Так, как он, в России больше уже никто не живет. Сам по себе? Никто! Все должны быть куда-то встроены или вставлены; тот, кто не держится друг за друга, тот изгой. Неудачник. В общем, пропащий человек…

Солженицын – последний. По образу жизни. И возможно, по образу мыслей. Даже не мыслей, нет – мышления.

Дал Ельцин свободу… Чтобы она, эта свобода, добила бы последних!

Зачем она нужна, такая свобода? Лучше уж пусть никакой свободы вовсе не будет, – зачем она нужна, если люди с ней не справляются?

Гейдар Алиевич вовремя отправил Севиль в Лондон, под защиту Скотленд-Ярда. А Азербайджан сейчас и правда изменился. Надломилось что-то в народной психике. Национальное самосознание – почти исчезло. Люди не чувствуют себя азербайджанцами. Теперь они чувствуют себя нищими. В 70-е здесь, в республике, все очень быстро менялось. Расцвет? Нет, конечно. Но – огромная разница. В сравнении с тем, что было, огромная разница. Где он сейчас, этот расцвет? Куда делся? Почему – вдруг – все остановилось? Из Афганистана в Баку тоннами идут наркотики. Неужели Расул Гулиев, Председатель Милли меджлиса, тайно курирует весь этот наркотрафик?

Жадный и не умеет делиться! Решил, что подрос? А Алиев стар и перенес смерть жены, потом инфаркт… Потерял волю к жизни? ОПОН, полиция «особого назначения», те же бандиты, доставшиеся Азербайджану в наследство от «Народного фронта», и прокурор Шаумяновского района Махир Джавадов, возглавивший в Баку нынешний переворот, это – всего лишь – борьба за Бакинский нефтеперерабатывающий завод? За денежные потоки? За контроль над ними?

Все знают: Расул Гулиев, великий льстец и глубокий проникатель дворцовых обхождений, лично контролирует НПЗ. Начал рабочим, в апреле 70-го, через три года, в 74-м, стал – уже – заместителем главного инженера НПЗ, а в 81-м – его директором. Сам завод находится в Шаумянах. Там, где прокурором – Джавадов. Неужели Расул совсем оборзел? И оставил прокурора без его доли? – Дурак Расул: всю жизнь стремится к успеху. Ине усвоил, получается, самое главное правило. Если своим успехом в политике ты, лидер, не делишься с теми, кто рядом с тобой, с «господином команда», если все свои победы (включая деньги) ты оставляешь себе, только себе… – ну и конец тебе, слушай, убьют ведь, просто убьют. В лучшем случае – выкинут за борт!

Там, в соседней России, появился – вдруг – какой-то Березовский. Здесь, в Баку, подрос Расул Гулиев. И везде, на всем «постсоветском пространстве» (гитлеровский термин, между прочим: «постсоветское пространство»), от «Москвы до самых до окраин»… везде, во всех республиках, сейчас одна и та же картина: кровавая борьба за власть, прежде всего – за деньги, все это теперь называется «демократия», хотя Восток (с его клановыми особенностями и историческим образом жизни его полурабских народов) всегда был далек, бесконечно далек от демократии.

«Великий Аллах! Не дай мне ох…еть», – говорят в Азербайджане.

Здесь нет и никогда не будет единомыслия между людьми: там, где беспощадное солнце и беспощадная пыль, где всегда не хватает воды, а ручной труд на полях гораздо надежнее, чем комбайны и трактора… в такой стране нет и не может быть равенства, вот и вернулся сейчас феодальный строй, только феодалы нынче поумнели и называют себя кто во что горазд: «прокурорами», «полицией особого назначения», «Милли меджлисом» и – т.д. и т.д.

Гейдар Алиевич отправился с визитом за океан, в Соединенные Штаты Америки. И в этот момент здесь, в Баку, люди Джавадова убивают Афияддина Джалилова – заместителя председателя Милли меджлиса. И хотя Афияддин уже не так близок к Гейдару Алиевичу, как это было раньше, год назад, не важно: убийство Афияддина – это черная метка самому Президенту.

Разумеется, Алиев тут же вернулся в Баку.

Как у них все так получается? Хрущев – в Пицунду, Горбачев – в Форос, Алиев – в США. Так сразу вылезает какая-то сволочь. Даже если Горбачев сам «сочинил» Форос (Гейдар Алиевич в этом не сомневался), сценарий – похожий. – Через день Джавадов и ОПОН врывается в здание Генеральной прокуратуры. В кровь избивает прокурора страны. Али Омаров, говорят, на коленях стоял перед Джавадовым и умолял «не рубить ему руки и голову»! От Омарова нужен ордер на арест Гейдара Алиева. Ордер на арест – это ордер на убийство. При аресте. Кого? Президента страны!

После всеобщей (и очень тяжелой) советской аскезы для человека, выросшего в СССР, всегда есть соблазн. Можно быть богатым. Какой соблазн! Кто ж устоит, – верно?

Ровшан Джавадов, заместитель министра полиции, родной брат Махира, тут же примчался в Генпрокуратуру и – вроде бы – его успокоил. Сам факт, что районный прокурор так горяч умом, что требует ордер на арест Гейдара Алиевича… – да, это факт: Алиев обложен сейчас со всех сторон. Как поведет себя Милли меджлис? Под автоматами ОПОНа? 470 головорезов. Хорошо (очень жестко) организованная преступная группировка. «Контракт века», подписанный Алиевым с англичанами, с Мейджором, и создание трансконтинентального нефтяного консорциума взбесил, похоже, не только Гулиева, не только Джавадова и таких (а сколько их?), как Джавадов, но и, увы, Сурета Гусейнова – нынешнего премьер-министра страны.

Это его танки год назад свергли президента Эльчибея.

Когда Гусейнов походом отправился из Гянджи на Баку, «фронтовики» Эльчибея удирали как зайцы. Сам Эльчибей сбежал в Нахичевань, в горы, в свою родную деревню. Намик Абасов докладывает, что Гусейнов, по данным разведки, далек от Джавадовых, нет между ними никакого общения. Но сейчас сам черт не разберет, кто с кем (и против кого) «дружит»…

Да, знать бы, знать, кто еще недоволен «контрактом века»? Если бы Алиев не покидал Азербайджан, он бы, конечно, знал абсолютно все; Гейдар Алиевич крепко держал Азербайджан в своих руках и хорошо видел людей. Каждого человека. Он очень смеялся, когда журналист Караулов из Москвы (они часто, раз в месяц, встречались здесь, в Баку) опубликовал в «Независимой газете» свои впечатления от их последней встречи:

«Тут вдруг зазвонил телефон. «Либо шейх, либо Ильхам, – подумал я. – Вот так, без секретаря и спецкоммутатора, Президенту могут звонить только шейх Пашазаде или Ильхам».

Гейдар Алиевич снял трубку:

– Салям! Ты читал «Правду Востока»? Откуда это? Подожди… это та, что шашлыки продавала? Здесь, на набережной? Послушай! Она – не может быть, она – давно в Америке. На Брайтон-Бич. Дочка там. Как не знал? Почему, слушай, ты ничего не знаешь, – а? Она уехала при Багирове. Шесть человек тогда уехали. – Смеешься, да? Я – не провожал, но я знаю. Кто? А… вот это – может быть. Он – такой дурак, слушай, говорить не хочу! Наверно – да, от него идет. Что еще хорошего? Это… кто? Погоди, – это из Ленкорани который? Знаю, конечно, у него отец – кавалер ордена Красного Знамени. Я ему орден вручаю, у него на глазах слезы стоят. Урожай был 10 тысяч тонн. А? Чая. Чая, конечно. Очень много, слушай, для 75-го… Он сейчас что хочет? Ого! Поэтому гадости говорит? – Алиев засмеялся. – Что еще хорошего? Это где? На Ниязи нет ветхих домов, ты что-то путаешь. Это где особняк Дебура? – А, так за ним – сплошные дворы. Периметральная постройка. Там – может быть, там что хочешь сгорит, но я не пойму: а где колодцы? Куда делись? Рядом с музеем Мустафаева, во дворах, всегда были колодцы… Кто? Назим, что ли? Назим – хороший человек. Майор КГБ, чтоб ты знал. Как он, слушай? – я сколько лет не видел его. А?.. Забудь ты про «Правду Востока», это я просто так спросил…»

Да: многие закусили губу. Он, Гейдар Алиев, в одиночку выбирает инвесторов, делит каспийский шельф и жестко контролирует все денежные потоки Азербайджана. И что же? такие люди, как этот Сурет, считают, что он, Алиев, не имеет больше вкуса к управлению страной? Состарился? Ослаб? Устал? Предательски бросил свою партию, КПСС, и уже ни на что не способен?

Как плохо они, эти молодые полковники, знают коммунистов…

Гейдар Алиевич публично заявил: до тех пор пока он – Президент, о приватизации нефтяных приисков Азербайджана не может быть и речи.

Вся нефть в Азербайджане принадлежит государству.

Алиев мог бы, конечно, сказать: «Государство – это я», но не всяко слово в строку пишется – умный не скажет, дурак не допрет!

…Ильхам взглянул на часы. 6:45 утра, он совершенно не выспался, значит, весь день сегодня – уже испорчен, голова к обеду будет как пивной котел, а глаза потянут ко сну.

Такие «перевороты», как этот, больше оперетта, конечно, но у действующих лиц – настоящие автоматы. Даже танки есть, два или три, остальные – сломались. У этих бродяг что угодно сломается: дикари в погонах!

Или отцу нужен Форос? Апшерон не Форос, конечно, только если этот путч – оперетта, почему отец так взволнован? Почему у него руки трясутся? И чем закончилась история с ордером?

– Папа, я готов, – закричал Ильхам, быстро спускаясь по лестнице.

– Жди в машине, – ответил Гейдар Алиевич из своего кабинета.

Сестра-хозяйка лихорадочно наглаживала запасную рубашку и брюки. Не здороваясь, Ильхам быстро промчался мимо. Он вдруг тоже стал волноваться…

Дверь в кабинет отца была приоткрыта, и Ильхам увидел, что Гейдар Алиевич держит в руках фотографию Зарифы-ханум.

«Прощается, что ли?..» – подумал Ильхам…

Только что (вчера проводили) в Баку гостил один из самых уважаемых в России людей – генерал-майор милиции Асламбек Аслаханов.

Два года назад, в 90-м, Аслаханов запрашивал у Генерального прокурора СССР Рекункова санкцию на арест Гейдара Алиева. Речь шла о бесконечных денежных подношениях.

Узнав, что Аслаханов едет на Апшерон, Алиев через ветеранов КГБ, своих московских друзей, предложил генералу встретиться; ему давно хотелось поговорить с Аслахановым. Начистоту!

Помощники перестарались.

– У вас семь минут, господин генерал, – сообщил Тариэль Бейбутов, первый секретарь Президента. – Гейдар Алиевич очень занят…

– Он же меня сам пригласил! – удивился Аслаханов. – Я могу уйти.

Тариэль торжественно распахнул перед ним двери кабинета:

– Вас ждут…

Алиев сидел за столом и перебирал бумаги.

– Салам, господин Президент…

Алиев кивнул, но не встал.

«Ничего себе, – подумал Аслаханов. – Королевский прием!»

– Садитесь, пожалуйста… – равнодушно сказал Алиев, не поднимая голову. – Где вам удобно, садитесь…

Аслаханов покрылся красными пятнами.

– Господин Президент, – отчеканил он. – Докладываю! Я – генерал-майор советской милиции Асламбек Аслаханов, начальник отдела Главного управления по борьбе с хищениями социалистической собственности МВД СССР, трижды обращался в Генеральную прокуратуру за санкцией на ваш арест по статьям 170-й и 173-й. Ответственно заявляю: у МВД СССР была вся необходимая доказательная база для немедленного заключения вас под стражу.

Но, – замялся Аслаханов, – но… зная, как здесь, в Баку, развернулись впоследствии сепаратистские тенденции, резюмирую: Генеральный прокурор Советского Союза Сухарев, неоднократно напоминавший мне, начальнику ОБХСС центрального главка, что арест дважды Героя Социалистического Труда есть акт политический… так вот: я, Гейдар-бей, признаю тот факт, что вы принесли Азербайджану неоценимую пользу. Я не представляю себе, что было бы с Азербайджаном, если бы вы не взяли ситуацию под свой личный контроль. На языке юристов это называется «деятельным раскаянием». Доклад закончен. Я свободен?

– Раскаиваться не в чем… – улыбнулся Алиев и медленно, с достоинством вышел из-за стола. – Вы правильно сделали, генерал, что пришли ко мне в кабинет… – он полуобнял Аслаханова и усадил его в кресло напротив себя. – Скрывать не буду: я ждал этой встречи. Сейчас, Асламбек, чай принесут, очень хороший чай…

Ну? И куда они делись, его актерский дар и восточная важность? Аслаханов видел сейчас грустного уставшего человека, у которого есть, остались какие-то долги перед обществом, поэтому ему важно, действительно – очень и очень важно, чтобы его наконец поняли и услышали.

Проговорили они почти два часа…

Да: в Баку неспокойно, у Гейдара Алиевича то и дело звонил телефон, но он не снимал трубку, забыл, казалось, обо всем на свете.

Аслаханов ему очень понравился. Твердый, судя по речи, по формулировкам – бесстрашный. А самое главное – неподкупный!

Это такая редкость в наши дни: неподкупный…

– …Поэтому так, Асламбек… – развел руками Алиев, – … что-то было, конечно. Самокритично могу сказать. Но не так, конечно, как понаписали потом газеты, особенно – товарищ Ваксберг.

И откуда только берутся такие… хочу сказать… безответственные заявления?

Ты пойми, Асламбек. В Москву без подарка на две-три тысячи рублей для супруги завотделом ЦК лучше было вообще не приезжать. Ни-че-го для республики не получишь. Я с 5 марта 1976-го – кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС. Он – завотделом. Кто кому должен подарки дарить? А по факту, Асламбек, все наоборот. Если ты приехал с пустыми руками, хотя бы – чемодан икры ему не привез, этот завотделом тебя просто не слышит… – вздохнул Алиев. – Не воспринимает, да… Совершенно! – Нет фондов, и все тут! Живи как хочешь, солнечный Азербайджан. Живи и развивайся!

Вот ты знаешь… – Алиев встал, чтобы размять ноги, и прошелся по кабинету. – Мне говорят: носки у товарища Сталина были с дырками. Их все время штопали! А сталинские премии – это были его личные деньги. Гонорары за книги, еще там что-то… но ты мне скажи, Асламбек: жена Булганина скупала по всей Москве бриллианты. У нее в комиссионках свои люди были. Щедро прикормленные! Я ее помню: Елена Михайловна. Рыдала у меня на плече, когда ее муж приударить решил за Вишневской. А Ростропович, супруг Вишневской, из Баку. Она все хотела, чтобы он кулаком грохнул. Са-а-вершенно не понимала, Асламбек, что он мог только смычком, а не кулаком… – такой человек! Если б он кулаком, слушай, – засмеялся Гейдар Алиевич, – она б его, Галина-то, двумя… да?.. кулаками…

Так вот, Сталин. Он что, не знал? Про Елену Михайловну? Что она в бриллиантах, как новогодняя елка – в фонариках? Калинин спал с девочками из балета. 14–15 лет. Одна девочка, когда ее, голую, привели к нему, бросилась из окна. Разбилась в лепешку.

Тоже Сталин не знал? Вся Москва говорила, а Сталин – не знал?

Что ты молчишь? Скажи!

– Я слушаю, Гейдар Алиевич, – скромно отвечал Аслаханов.

– Такие, Асламбек, порядки. Везде – двойной стандарт. Хочешь ты… не хочешь ты… но ведь дело надо делать, верно? Республику строить? Чтоб людям – легче жилось?

Двойные стандарты, Асламбек, всегда вызывали у меня категорические возражения и решительный протест. Я обо всем докладывал лично Андропову. О всех негативных явлениях! Теневая экономика быстро срасталась с госаппаратом. Наше население в силу страха, оставшегося после Сталина, и в силу своей природной пластичности быстро приспособилось к этим условиям. А когда Горбачев разогнал этот страх, СССР развалился.

– Вот и вы говорите, что все у нас на коррупции держалось…

– Самый прочный фундамент! – воскликнул Алиев. – Ты думаешь, страна может на демократии стоять? Как бы не так! Посмотри, что в твоей России делается. Как миллионеры растут, посмотри! Это что? Это демократия называется? У одних – все. У других – все остальное?..

– Хорошо сказано. Точно, Гейдар-бей.

– Демократией сыт не будешь, генерал. Вот без подарка, говорю тебе, в ЦК КПСС ничего не делали. Все? – спросишь ты. Нет, не все. Почти все. Я когда Брежневу перстень дарил. С большим бриллиантом. Он что, не понимал, откуда этот перстень? А игрался с ним как ребенок. На Старой площади, Асламбек… – без меня знаешь, – хорошие зарплаты были. Завотделом ЦК – 600 рублей. Плюс – премии. Еще: за звание, за выслугу лет, гонорары… – загибал пальцы Алиев, – и продуктовые наборы. Семьдесят целковых корзинка, хотя ее цена – 350 рублей, если не больше…

Поэтому я и говорю, Асламбек. В ЦК КПСС за одну только зарплату уже тогда никто не работал.

– А Юрий Владимирович? – спросил вдруг Аслаханов. Он умел слушать. Спрятав лицо за полусогнутой рукой, он (по привычке? как на допросе?) внимательно следил сейчас за Гейдаром Алиевичем. Хитрый, очень осторожный, рассудительный (как все чеченцы), он не только слушал людей, но и пристально наблюдал всегда за их лицами.

Аслаханов читал человека по его глазам. Он говорил, что «расчеловечивание человека» всегда выдают его глаза. Это и есть, – добавлял он, – «самый главный факт», только его «труднее всего доказать»!

Гейдар Алиевич медленно ходил вдоль большого стола, за которым одиноко сидел Аслаханов.

– Юрий Владимирович? – переспросил он. – А у него всегда – одна песня: терпи, терпи… Аккуратный был. А как ты хочешь, Асламбек? Он же – сирота. Раз сирота, значит – осторожный. Предельно осмотрительный. Это в крови, Асламбек. У советских сирот. У детдомовцев. У них ведь – взрослое детство, – понимаешь меня? Сироту кто защитит?..

Принесли чай. Гейдар Алиевич сам разлил его по пиалкам и поставил перед Аслахановым хрустальную вазу с орешками. В белом сахаре.

– А Брежнев в Завидове за кабанов что-нибудь платил? – вдруг воскликнул Гейдар Алиевич. – Скажи, Асламбек, – остановился он, – это не отклонение от законности? Я о встрече прошу, а он – на охоте! Час в день работал. Самоустранился от работы. Все время на охоте!

Вот ты… – помедлил Алиев, – добивался полного уничтожения негативных явлений. Но когда ты дошел до… Первого секретаря ЦК… – из-под тяжелых, как волны в шторм, полуопущенных век Алиев лукаво посматривал на Аслаханова, – ты сразу получил по рукам. Теперь скажи. Подумай, пожалуйста, и скажи. Все эти парни, я перечисляю: Чубайс, Кагаловский… кто еще? – остановился он, – да… еще Филиппов… какой-то, – вспомнил Гейдар Алиевич, – Глазков… такая, кажется, фамилия… рыночники, короче. Регулярно посещали семинары. Где? Отвечаю, а ты – проверь пожалуйста: в самых привлекательных пансионатах на берегу Финского залива. Иногда это были пансионаты КГБ СССР.

Аслаханов поднял голову.

– Я знаю, Гейдар-бей… – тихо сказал он. – Я – в курсе.

– Вот! – удовлетворенно произнес Гейдар Алиевич, вернувшись за стол. – Гайдар туда с супругой приезжал. В люксе жил. Он же – журналист. Из газеты «Правда». Что он делает в люксе санатория КГБ СССР? На какие деньги – следующий вопрос, – все эти парни ездили в Гданьск к Леху Валенсе? Встречались с «Солидарностью»? А бесконечные, по две недели, «шпроновские чтения» в Венгрии, где молодой, никому не известный Чубайс, деляга из Ленинграда, ужинает – при «бабочке» – с Ноувом и Клаусом… – так? Будущим Президентом Чехии? КГБ и Чебриков – что? с ума сошли? Не отслеживали?.. Особенно контакты с Валенсой? Они там, на «чтениях», за чей счет учились? Валюту где взяли? «Мы им не мешали…» – говорил Бобков. Почему? Почему не мешали? Всем другим – мешали. Это же КГБ! Даже мне мешали. И как мешали, Асламбек, после «черного января», – да? А им не мешали? У Чубайса денег на «Запорожец» не было! – усмехнулся Алиев. – А здесь, смотри: Австрия, Альпы, регулярные встречи с Нордхаусом, Дорнбушем… – скажи, генерал, я правильно называю фамилии?

Аслаханов съежился:

– Вы хорошо информированы, господин Президент.

– Так спроси Бобкова: откуда деньги? На поездки в капстрану советскому человеку выделяли 37 долларов. А эти… шаромыжники… там, за границей, жили как у себя дома. Ме-ся-цами… – подчеркнул Алиев. – Ни в чем себе не отказывали! Мне говорили, что Петр Авен в Австрию, в Альпы, в отель «Интерконтиненталь» прямо из Венгрии приехал. На своих «Жигулях». Шикарный отель, доложу я тебе. Горнолыжный курорт. И все это – мимо КГБ? И посольства?

Алиев засмеялся, прикрывая глаза. К чаю он так и не притронулся. Гейдар Алиевич всегда прикрывал глаза, если смеялся, но это был не смех, конечно, точнее – не вполне смех, а так… легкий хрип с насмешкой.

– Ну, говори! – настаивал он. Аслаханов пожал плечами.

– Мы же понимаем, Гейдар Алиевич, чьи это деньги…

– Запомни, генерал. Без воли и участия КГБ СССР наша страна никогда бы не развалилась. Это – к вопросу о деньгах. Я знаю, чего добивался Бобков. Да и Чебриков – тоже. Возможно, и Юрий Владимирович. Он, пожалуй, даже больше всех!..

Аслаханов был ни жив ни мертв; он не верил сейчас собственным ушам. Да: Гейдар Алиевич – Президент, он говорит все, что хочет и о чем хочет, это его право. Просто такие люди, как Алиев, редко ошибаются, ибо пользуются только проверенной информацией. Другие факты, непроверенные, даже в голову не берут, это не их уровень – нагружать себя сплетнями.

– Разрешите вопрос?

– Конечно, – усмехнулся Алиев. – Хочешь знать… – прищурился он, – чего они добивались? Я скажу: Китая.

– Китая?

– Китая, Китая, – успокоил его Гейдар Алиевич. – Они хотели, чтобы у нас, Асламбек, было бы все, как в Китае. Социалистический строй и – официальные миллионеры. Не надо в долларах, можно и в рублях, но лучше, конечно, в долларах. Я же говорю, – повторил он, – как в Китае! Красные знамена и – баночное пиво. Почему нет? Товарищ Мао и товарищ Ленин. А вокруг них – «Мерседесы» и «Порше». Разве товарищ Мао против «Мерседеса»? Так он же на нем ездил! И послу нашему «Мерседес» подарил. Чтоб посол, значит, к хорошей жизни привык. К социализму, но… как они говорят… с «китайским характером»!

Если Юрию Владимировичу киви и манго, – а ему для почек были фрукты нужны, – с пилотами авиарейсов посылали… Из Вьетнама! Это что? Нормально, что ли? И еще, не забывай. Юрий Владимирович – еврей. Он всю жизнь скрывал, что он – еврей. А евреев всегда тянет к деньгам. Если они и делают что-то хорошо, то прежде всего – деньги.

Теперь скажи, – разошелся Алиев. – Если человек (я о Юрии Владимировиче) всю жизнь жил как в подполье? даже в КГБ как в подполье? боялся, что выйдут наружу его еврейские корни? Он, став Генеральным секретарем, не желал бы – раз и навсегда – изменить свою собственную страну? Ее экономику? Ее политику? внешнюю, главное – внутреннюю? Если при Ленине был нэп, то почему же при Юрии Владимировиче у нас, в СССР, не может быть разных видов производства?..

Ты что чай не пьешь, Асламбек? Заслушался, да?..

Он опять смеялся – своим хриплым смехом…

…Аслаханов не стар. Но он всегда, даже в Харькове, в институте, выглядел старше своих лет. В отличие от соседей, грузин, все чеченцы (это бороды, да?) выглядят старше – все! Но Аслаханов никогда не носил бороду. Было однажды, так он скоро ее сбрил.

Аслаханов – бессребреник; все его богатство – это его погоны, кроме работы, у Асламбека Ахмедовича вообще ничего не было, не квартира, а закуток, да и генералом, между прочим, он стал в общем-то случайно: здесь, в Азербайджане, в аэропорту Бина, Аслаханов энергично, в одиночку, перестрелял бандитов, захвативших пассажирский лайнер…

Тариэль красиво, на одной руке, внес в кабинет поднос. На нем красовался «Ширван», тонко порезанный лимон и – две рюмки. Аслаханов подумал, что где-то там, под столом, Гейдар Алиевич нажал специальную кнопку. Без команды на Востоке подают только чай, но только тем гостям, кто с дороги, – Аслаханов подумал, что Гейдар Алиевич, наверное, редко угощает кого-то коньяком, бережет себя, ведь если на столе коньяк – выпить с гостем полагается во что бы то ни стало!

– Две ошибки у Юрия Владимировича непростительные, – продолжал Алиев. – Афганистан и Горбачев. Я об Андропове много могу рассказать. Когда он полностью потерял здоровье? Что подкосило?

Асламбек внимательно слушал Президента, но украдкой наблюдал за Тариэлем. Как ловко, черт возьми, он разливает коньяк! По росту – маленький, метр с кепкой, а руки, сразу видно, такие – убить может ударом кулака. Сразу и наповал. Асламбек – тоже спортсмен, самбист, заслуженный мастер спорта, между прочим, а самбист самбиста издалека видит: наш!

О Тариэле ходили легенды. Горбачев набрался как-то раз наглости и позвонил Гейдару Алиевичу. В приемную. Тариэль снял трубку и вежливо (он – очень вежливый человек) ответил Горбачеву, что обязательно доложит о его звонке Гейдару Алиевичу, но Горбачев в Азербайджане – это проклятое имя, поэтому Президент государства едва ли захочет с ним говорить…

Как в воду глядел. Гейдар Алиевич никогда не ругался матом. Тут не выдержал:

– Еще раз позвонит – на х… пошли…

Горбачев – позвонил, он же – упрямый хлопец. Тариэль выдержал паузу и сделал так, как велел Президент. Под Новый год Гейдар Алиевич собрал всех своих ближайших сотрудников, вручил им подарки и поинтересовался у каждого: чем этот год им особенно запомнился.

Тариэль покрылся красными пятнами, но (женщин не было) честно сказал:

– Я пережил много счастливых минут, Гейдар-бей. Самая хорошая – когда я Горбачева на х… послал…

Конец рабочего дня, жарко, окна закрыты наглухо, безопасность, а кондиционеры Алиев терпеть не мог, так что здесь, в его кабинете, они еле-еле фурычили, нечем дышать, но Гейдар Алиевич не позволял себе сидеть без пиджака или распустить галстук. Аслаханов знал, что Алиев почти десять лет проработал за границей, в резидентурах КГБ: Иран, Турция, Пакистан, Афганистан. После нескольких – блестящих – операций советской разведки («Дуэль», «Натуралист», «Алагёз») полковник госбезопасности Алиев стал резидентом КГБ СССР в Пакистане. Закрытым указом получил орден Красной Звезды. Старый человек, профессиональный разведчик, выдающийся организатор промышленности (здесь, в Азербайджане, за 12 советских лет он построил аж 250 предприятий)… – внезапно Аслаханов поймал себя на мысли, что Гейдар Алиевич живет на самом деле все еще там, в СССР. В стране, которой уже нет, год как нет, но он с ней – никогда не расстанется, никогда и ни за что. Советский Союз – это его жизнь. Разве человек может расстаться со своей жизнью? Потеряв жизнь – да. А расстаться и жить… нет, не может.

Почему все советские люди (Солженицын – это исключение, очень редкое исключение) так привязаны к СССР? И он, Аслаханов, тоже привязан. И Дудаев в Грозном, которого он, Аслаханов, горячо поддерживает, тоже привязан к СССР. В глубине души? Конечно, привязан! Да это и не скрывается, в общем-то…

Почему?

Человечность была. А сейчас? Все меньше и меньше!

Все меньше и меньше…

– Две ошибки, – повторил Алиев.

– Юрий Владимирович?

– Подкосил его южнокорейский «Боинг», Асламбек. Ты удивишься сейчас. Насмерть подкосил. От стресса, от нервов почки у него совсем отказали. В тот день, да… – задумчиво говорил Гейдар Алиевич. – В тот день… – вспоминал он. – В тот день…

– Когда сбили?

– Генерал Дмитриев сбил. На Дальнем Востоке. Потом создали комиссию, разумеется. Все проверили. Генерал Дмитриев поступил строго по инструкции.

– Провокация?

– Если бы! Может, и провокация, конечно; я говорил с Ахромеевым, он убежденно и ответственно говорил: провокация. Но я не верю. Просто глупость, Асламбек. Большая-большая глупость. У нас все глупости – большие. Юрий Владимирович был уверен, что в Анкоридже, перед вылетом этого самолета, была поставлена «закладка». Он говорил – в кабине пилотов. Ведь они капитально сбились с пути. Но кто ее видел? Эту «закладку»? И какой смысл? Какой смысл, Асламбек: у нас там «трехсотка» стояла, целая дивизия, так над «трехсоткой» день и ночь висел спутник-шпион. Они и так все знали, без «Боинга»!

– Американцы?

– Да все, слушай! – отмахнулся Гейдар Алиевич. – «Боинг» сбил истребитель. Когда «Боинг» уже удирал. Ему шесть секунд оставалось до границы. По инструкции – надо сбивать. Его предупредили. Он не послушал. Отказался садиться на наш военный аэродром. Тогда и сбили…

Просто эти инструкции, Асламбек, тысячу лет не менялись, – Гейдар Алиевич поднял рюмку и чокнулся с Аслахановым. – Мы же их часто пресекали, слушай! Нарушителей. Один на Севере утонул. Другой, турок, по-моему, в Черное море упал. Но то – военные самолеты. А «Боинг» Южной Кореи – гражданский.

– И с пассажирами, конечно?

– Полный самолет. 270 жертв: 269 – пассажиры, экипаж, 270-й – Юрий Владимирович.

– Надо же…

– Жизнью своей заплатил. Вот как бывает, Асламбек!

Они выпили.

– Как коньяк? – улыбнулся Гейдар Алиевич.

– Чудо какое-то…

– Лучше армянского, – да?

– Лучше, Гейдар-бей.

– А помнишь первое сообщение ТАСС? Юрий Владимирович хотел честно все признать. И – опять осторожность. Что будет? Признаем. Что будет? А надо было – по-другому.

– Что будет, если не признаем? Тупо «в отказ»?

– Конечно! Устинов отговорил: они, мол, никогда ничего не узнают… А нас – тут же прижали. И ТАСС через день говорит: да, это мы сбили самолет и погубили людей. Им бы сказать, этому ТАСС: «Боинг» на Дальнем Востоке – уже второй. Кто к нам залетел. Без спроса! А первый был чуть раньше, в 78-м. В Карелии. И тоже – Южная Корея. Повадились, да?

Аслаханов изумился:

– Первый раз слышу…

– Так молчали, вот ты и не слышал.

– Он… тоже небом ошибся?

– Представляешь? На 600 километров – к нам.

– И тоже пассажирский?

– Конечно! Огромный самолет. Мы его тогда на озеро посадили, на лед. Двое погибли: пассажир и стюардесса. Брежнев экстренно собрал Политбюро, но скандал – не раздували. Просто выразили Сеулу категорический протест! Людей отвезли в Петрозаводск, разместили в гостинице. Пока новый «Боинг» ждали, устроили им поездку в Кижи.

– А самолет?

– Починили и отдали. Прямо с озера увезли. Уже апрель был, но апрель в Карелии – сам знаешь какой, лед – толстый и основательный…

Аслаханов с надеждой посматривал на «Ширван», но Гейдар Алиевич делал вид (и у него получалось!), что он не понимает эти его взгляды: пришло время прощаться.

– Вы производите сильное впечатление, господин Президент, – вдруг тихо сказал Аслаханов.

– Да?.. – удивился Алиев. Сейчас он, кажется, очень даже пожалел, что рядом – никого нет и Асламбека – никто не слышит.

– Я никогда не забуду эту встречу…

– Спасибо, что зашли, генерал, – поднялся Алиев. – В «Советском Азербайджане» остановились? Там позаботятся! Персонал добросовестный. Хочу, Асламбек, чтобы здесь, в Баку, вы были моим гостем…

…Ильхам уныло сидел в машине. Очень хочется спать. Очень трудно, конечно, быть Президентом. В такой стране, как Азербайджан – после «Народного фронта». Но еще сложнее быть сыном Президента. Жизнь за двоих: своя жизнь и – жизнь отца; когда Гейдар Алиевич сел в «Мерседес» рядом с ним, Ильхам понял по его глазам, что фотографию жены Гейдар Алиевич взял сегодня с собой.

«Там, в кабинете, у него много портретов мамы, – подумал Ильхам. – В машину взял? В дорогу? Он, что? На смерть собрался, что ли?..»

Гейдар Алиевич молчал. И Ильхам – тоже молчал. Это закон: все молчат, если Гейдар Алиевич – молчит…

Кто стоит за Махиром Джавадовым? Кто в Баку такой сильный?!

А может быть, не в Баку?

…Кортеж Алиева быстро приближался к президентскому дворцу. Гейдар Алиевич сразу обратил внимание, что на этот раз никто не перекрыл для него проспект Нефтяников, что на улицах очень мало машин и почти нет людей, хотя сейчас самое время идти на работу.

Город стал вдруг похож на большой серый мешок, безжалостно обезображенный дождем.

Если его убить, все закончится очень быстро, одним днем. Точно так же, как вылез – год назад – на политическую сцену полковник Гусейнов, вот точно так же, просто… один в один, вдруг появились (из «ниоткуда») братья Джавадовы.

До президентского аппарата – минута езды.

На соседних крышах Алиева ждали снайперы: Гидждыло Мамедов и Гетваран Амджихов.

Когда Гейдар Алиевич выйдет из «Мерседеса», Амджихов кинет ему под ноги несколько гранат, а Мамедов откроет огонь из новенького «калаша» израильского производства.

Махир Джавадов прекрасно знал своих мальчиков: справятся!

Ильхам задремал. А что еще остается делать? Он так и не понял, почему его отец, «мастер власти», как называл его Караулов, опытнейший политик, которого очень трудно переиграть (Горбачев пытался… и что?), на всех парах несется сейчас туда, где опаснее всего. Что это за… воля к гибели такая? кто объяснит?! но Гейдар Алиевич – молчит, и все молчат, ибо… это закон…

Решение принято: они едут. Но жизнь, слава Аллаху, пока продолжается, значит, можно (почему нет?) чуть-чуть вздремнуть, ведь глаза сейчас закрываются сами собой…

Через минуту кортеж Алиева будет во внутреннем дворике дворца.

Через минуту Гейдара Алиевича должны убить.

«Главное качество мужчины – власть над собой…»

Баку спал, дождь не давал людям проснуться, и Гейдар Алиев решил, что этот город, его любимый Баку, где он знал каждую улицу, любой перекресток и каждый дом, его предал.

Продолжение следует…

 

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии