Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть тридцать первая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть тридцать первая)

Глава шестдесят четвертая

Часть первая   Часть пятая    Часть девятая         Часть тринадцатая

Часть вторая   Часть шестая   Часть десятая         Часть четырнадцатая

Часть третья   Часть седьмая  Часть одиннадцатая  Часть пятнадцатая

Часть четвертая Часть восьмая  Часть двенадцатая Часть шестнадцатая

 

Часть семнадцатая    Часть восемнадцатая  Часть девятнадцатая

Часть двадцатая        Часть двадцать первая   Часть двадцать вторая

Часть двадцать третья  Часть двадцать четвертая Часть двадцать пятая

Часть двадцать шестая  Часть двадцать седьмая Часть двадцать восьмая

 

Часть двадцать девятая  Часть тридцатая

 

Подбежал связист, распутывая мотки проволоки: Фомичев!

Еле-еле соединились, «вручную», как говорится, через сельский коммутатор, и не один; в наушниках стоял такой треск, будто вокруг – мириад цикад.

– Слышу, Николай Яковлевич! – говорил Куликов. – Слышу тебя. Докладывай!

Бойцы деликатно отошли в сторону, но все – уже тут, как по команде.

Сгрудились… – ну что? к бою?

Полковник Фомичев сообщил: отряд басаевцев обошел Пятигорск и действительно идет к Тулукану. Все подготовлено; место для засады – идеальное, с одной стороны – обрыв, с другой – вода.

– Встретишь, значит? – уточнил Куликов.

Интеллигентный человек; вот так, незаметно, на ходу, Куликов подтверждал: обстановка не изменилась, новых «вводных» нет и уже не будет.

Приказ остается прежним.

Каким?

Умереть за Родину!

– Встречу, встречу, – заверил Фомичев. – Встречу как родных!..

– Я тоже подлечу, Николай. На танке не успеваю. Вызвал вертолет.

Фомичев что-то еще говорил, но связь прекратилась.

Левка приблизился к Куликову, ждал распоряжений. Хороший вопрос у ребят, честный. Кто мы здесь? Каждый из нас? Избавитель или укротитель?

В 1918-м Грузия легко, в один день, отделилась от Советской России. – Ушла – и ушла; Ленина никто не стыдил. Точь-в-точь, как никто не стыдил сейчас Горбачева. За Прибалтику!

Ровно через два года, в 20-м, между РСФСР и Грузией был заключен мирный договор. Страны обменялись послами: Россия признала независимость Грузии и дала слово не вмешиваться в ее внутренние дела. Однако московские грузины, – а их было немало, – настойчиво тормошили Ленина и Совнарком; Орджоникидзе писал:

«Тов. Ленин! Положение в самой Грузии таково, что без особого труда мы с ней покончим: восстания в Борчалинском уезде, Абхазии, Аджарии, Душетском уезде будут проведены. Еще раз довожу это до вашего сведения и прошу указаний…»

Молодцы соратники! Они без Ленина ничего не делали. Владимир Ильич равнодушно пожимал плечами; в Грузии он никогда не был, вина не пил и горы не любил, но Сталин и Троцкий – победили. Семен Киров, посол России в Грузии, телеграфировал в Кремль:

«Все контрреволюционные заговоры, обнаруженные на Северном Кавказе, неизменно открывают связь с Грузией. Чтобы твердо обеспечить за нами Северный Кавказ (хлеб и нефть), необходимо советизировать Грузию».

Совнарком создает Тифлисскую группу войск Красной армии. Это – 50 тысяч человек.

Судьба Тбилиси была решена, Грузия стала советской, Красная армия потеряла 6 тысяч бойцов. Кто-нибудь помнит их имена? Хоть чье-то имя? Хотя бы одно?!

6 тысяч воинов. За что они боролись, эти ребята? Хотели осчастливить Грузию, сделав ее «социалистической республикой»? Погибли во имя России? Тогда их называли героями. Сейчас, когда Грузия – по варианту Прибалтики – вот-вот получит независимость, эти «герои» – тоже герои? Или колонизаторы? Может быть, они просто не знают (или не понимают), что они – колонизаторы?.. Левка ведь о том же спрашивает: «Кто мы здесь, товарищ командующий…»

Терек – злая река, сильная, с бешенством, вон как камни крутит… Русские реки – все спокойные, мирные; они – для людей.

Терек – другой. И весь Кавказ – тоже другой.

Весь Кавказ – как Терек…

Подскочил Левка:

– «Вертушка» – через 20 минут, товарищ комдив. До Тулукана – 6 минут лета.

– Танк отпусти. – Куликов кивнул на БТР. – Со мной остаешься только ты. Остальные – в штаб. Для связи. Могут понадобиться!

– Вы без бронежилета… – напомнил Васнецов. – Не люблю я «груднички», – отмахнулся Куликов. – Забыл, что ли?..

…Два великих вождя, Ленин и Сталин, на коленке расчертили карту Кавказа. Всем досталось, всем народам сразу, – как не вспомнить здесь Солженицына? Он ведь не раз обращался к «кремлевским вождям»: нельзя превращать фальшивые ленинские и сталинские границы в государственные, это добром не закончится, дайте срок!

Народ – сюда, народ – туда… – Ленин, кстати, так разошелся, что велел (в обход Совнаркома) подарить Ататюрку весь Туркестан и всю Грузию.

Надо же поддержать победу турецкой революции!

Троцкий не уставал повторять, что у Сталина не было никакого образования. Только одно – семинарское. Говорят, что у Сталина получались лишь маленькие дела? А большие – крайне редко? Или – с огромными потерями. Как в Великую Отечественную…

Объединенная сессия райсоветов Ингушетии и депутатской группы ингушей в Пригородном районе Северной Осетии только что, неделю назад, приняла решение «объединить добровольцев в отряды самообороны, вооружить их, организовать их дежурство во всех населенных пунктах Пригородного района Северной Осетии, где проживают ингуши, вплоть до передачи этих отторгнутых сталинским режимом ингушских земель под юрисдикцию Ингушетии».

Это значит, что у ингушей вот-вот появится своя армия.

Как и в Грозном, у Дудаева.

Там армия, тут армия… – разве Куликов справится с ними вот так, как сейчас? В одиночку?

В Генштабе говорят, что в Кабарду, в Ингушетию и в Северную Осетию, где общая обстановка сейчас даже хуже, чем в Грозном, где за Пригородный район того и гляди развернется настоящая война, из Москвы будет командирован целый штат полевых (не штабных, а полевых) генералов. По различным направлениям. На Кавказ – стойкий слух – могут перебросить даже механизированные соединения.

Ну и что? Вылетая сюда, в Пятигорск, на аэродроме Куликов встретил своего однокашника, тоже генерал-майора.

– Тебя командируют?

Однокашник аж разорвался в улыбке.

– Еле отбился, слушай… – признался он. – Тянули что было сил. Только мне этих должностей даром не надо.

– Да?

– Да. Знаю, какие люди будут нами командовать. И чем все это закончится…

Капитан Васнецов не отходил.

– Ну что тебе? – не выдержал Куликов. – Чего крутишься?

– Разрешите доложить, товарищ командующий?

Это слово – «комдив» – Куликов не любил. Командующий – лучше!

Здесь, на Кавказе, он сейчас действительно командующий. Других военных начальников – будто бы нет.

– Докладывай.

– До подхода «басаевцев» три часа. Дайте вертолет! Я смотаюсь в штаб, схвачу каски, бронежилеты и ручные пулеметы. Надо 25–30 минут. У нас же нет ничего! А вы… вы… – замялся Левка, – сами говорите…

– Что говорю?

– Береженого Бог бережет! – выпалил Левка.

– Запомнил, надо же…

– На всю жизнь. Честное пионерское!

– Я фаталист, капитан.

Левка не понял:

– А я за «Спартак»!

– Во дурак… – удивился Куликов. – Фаталист! А не футболист. Футбол, капитан, я ненавижу. Ни уму, ни сердцу твой футбол. Человеку всегда ищет наркотик. Либо водка, либо футбол. А я не хочу, чтобы моя голова – отключалась. Всадник без головы. Я тебе нужен без головы?

– Прикажите смотаться в штаб, – настаивал Левка.

– Надо ж, хитрый какой…

– А я из Рязани, товарищ генерал. В Рязани – все хитрые!..

В 1920 году Михаил Фрунзе обстрелял Бухару, «гада эмира», химическими снарядами. Тот самый Фрунзе, чей гербарий, заботливо собранный – он же ученый! – во время путешествия по Семиречью, до сих пор хранится в Ботаническом институте в Ленинграде.

В 1956-м интеллигентнейший Константин Рокоссовский двинул на Познань, на восставших поляков, танковый корпус. Чтобы передавить их всех, как он выражался, к «е…ене матери!»

В 1969-м министр обороны Советского Союза Андрей Гречко гневно, с пеной у рта, убеждал членов Политбюро нанести по Китаю ядерные удары. По всем его промышленным центрам! Пусть весь Китай будет Хиросимой. Так мы ответим за лейтенанта Ивана Стрельникова и остров Даманский!

Кровожадные… Это власть такая… – верно?

Отговорка – одна и та же. В интересах Советского Союза?..

По дальности полета ракеты «С-200» неожиданно оказались в полтора раза мощнее, чем предполагали разработчики.

На докладе у секретаря ЦК по оборонной промышленности Дмитрия Устинова – Александр Саркисов, директор ленинградского завода им. Климова:

– Дмитрий Федорович, разрешите изменить ТЗ…

Директор прав. Установленная дальность полета – 200 километров. Это максимум. Так говорит ТЗ: максимум. А ракета шарашит на 375–400 километров!

Устинов хмурился:

– Перестарались?

– Хотели как лучше… – начал Саркисов, но секретарь ЦК взорвался – вдруг – как пороховая бочка:

– Новое ТЗ, директор, это еще 3–4 года. Ты в своем уме?! Что я скажу Леониду Ильичу? А страна пусть ждет пока испытатели, транспортировщики и промышленность выпишут новое ТЗ?

Саркисов опустил голову. Он ужасно боялся Устинова. Любимец Сталина, он славился своим чугунным упрямством. Любого убьет за Родину, если враг – точно убьет!

– Давай так… – Устинов быстро брал себя в руки. – Пусть твой «С-200», директор, летает как летает. Комплекс – в серию! А ты, не мешкая, без суеты, приступаешь к «С-300». Прямо сейчас! С новым «потолком», разумеется. О докладе забудь, докладную забери. Все остается между мной и тобой!

Устинов боялся Брежнева… – надо же…

Преступление, между прочим; когда-нибудь эта сила аукнется.

Опять преступление!*

…В двенадцать лет Толя Куликов сел за руль грузовика. Его ноги еле-еле доставали до педалей. Когда Толе было всего одиннадцать, он вышел в поле и – уборочная страда – трудился здесь вместе со всеми, на разрыв. Цена хлеба: если хлеб достается людям такой вот ценой, лучше уж лебеду есть, дикую лебеду, дольше проживешь, это факт, потому что уборочная – это на разрыв!

А как выли старухи по весне, когда у них кончались запасы… Деревня – это деревня, крестьянин, мужик, никогда не позволит другому крестьянину умереть от голода. Но стыд-то какой, стыд!.. Крик старух – это с ним навсегда. Древние китайцы как говорили? Несчастья – они на три десятых от неба, а на семь десятых – от человека… Маленький Куликов (одиннадцать лет!) дал себе слово: когда он вырастет, то будет генералом. И обязательно всех накормит. Всю деревню. Что б никто здесь больше никогда не кричал…

Куликов с опаской поглядывал на Ельцина. Сразу бросались в глаза его некоторые особенности: Ельцин чувствует себя человеком, личностью, только когда он затевает драку. Ельцин без драки – это уже не Ельцин. Он не хочет войны, но там, где он, тут же начинается война: сначала – в Москве с партаппаратом, сейчас – война с Горбачевым. А вокруг них, Горбачева Ельцина, другие войны: вот-вот сцепятся Ингушетия и Северная Осетия, вот-вот вспыхнет Кабарда…

А Грозный? Абхазия? Тбилиси?..

Как началась Вторая мировая война?

С болтовни. С безответственной болтовни!.. И факельных шествий.

Куликов сам – своими ушами – слышал, как писатель Виктор Петрович Астафьев, встречаясь с ними, с генералами в Москве, в Академии Генерального штаба, сказал:

«Он же всех положил, Сталин этот, всех, – одиннадцать миллионов рядовых, это ж целиком… все деревни средней России. А они-то как раз рядовых поставляли! Мне рассказывали, как в вологодских деревнях и десять лет после войны все бабы выбегали смотреть на дитё, когда кто его привозил: мужиков-то нет, родить не от кого…

Советская военщина – самая оголтелая, трусливая, подлая, тупая из всех, какие были до нее на свете. Это она «победила» – 1:10! Это она бросала наш народ, как солому, в огонь! Вот когда Сталин перебил народу жилу. А Гитлер – помог Сталину!

Сколько мы потеряли народа в войну-то? На фронтах и в тылу? Если назвать истинную цифру, то вместо парадного картуза надо надевать схиму, становиться в День Победы посреди России на колени и просить у своего народа прощение за бездарно «выигранную» войну, в которой мы врага завалили русскими трупами, утопили в русской крови.

Неслучайно ведь в Подольске, в архиве, один из главных пунктов «правил» гласит: «Не выписывать компрометирующих сведений о командирах Совармии…»

Астафьев говорил как резал. Генералы зашумели, но в стране – свобода слова, перестройка, начальник академии поднял руку, а Виктор Петрович перешел на другую тему. Кто-то спросил его о Горбачеве, о том, почему Горбачев так и не сумел, старался, но не сумел, найти хоть какой-то общий язык с народами Советского Союза?

Астафьев ответил:

«Я говорю «Михаил Сергеевич, голубчик, вы хотите счастья своему народу?» Он говорит: «А кто не хочет?» Я говорю: «к Спасским не надо, а к Боровицким воротам дайте команду, чтоб подвести 20 кухонь с кашей. Рыжкову повесьте таз с маслом сюда и ложку дайте, а сами с черпаком к кухне, и каши – хресть черпак. А Рыжков туда ложку масла. Черпак каши – ложку масла. Только задаром. Все, назавтра же цари будете…»

Уже здесь, на Кавказе, Куликов прочитал «Прокляты и убиты», новую книгу Астафьева. «Писано было: все, кто сеет на земле смуту, войны и братоубийство, будут Богом прокляты и убиты», – прям как о Горбачеве, о сегодняшних днях… – да… прочитав такие вот слова… смута, война и братоубийство… есть, есть о чем задуматься!

Васнецов робко перебирался с ноги на ногу: бронежилеты – это не лишнее.

– Скажи, капитан. У полковника Фомичева есть бронежилет? А тут – мы. Как инопланетяне.

– Ну и…

– Х… с ними, хочешь сказать? Не надо так, Лев. Я тебе как другу говорю. Как боевому товарищу.

Куликов отвернулся. Перед боем ни с кем нельзя ссориться – глупо! Или он слишком наивен для этой страны?

*4 октября 2001 года украинская армия проводила боевые учения. Молодые специалисты (какие они специалисты?) понятия не имели (откуда?), что «С-200» может лететь намного дальше. Согласно ТЗ, небо над полигоном было перекрыто аж на 350 километров. А ракета взметнулась на 400. И угодила – по эллипсоиду – в Ту-154, летевший из Тель-Авива в Новосибирск.

78 трупов.

Кто убийца? Герой Советского Союза, дважды Герой Социалистического Труда Дмитрий Федорович Устинов? Или украинские ракетчики? – Прим. авт.

Глава шестдесят пятая

После обеда Ельцин ушел отдыхать, а Кравчук и Шушкевич отправились на прогулку. Поднялся ветер, снега было так много, что ветер, налетая на не тронутые человеком сугробы, тут же подкидывал к небу огромные снежные волны, но Кравчук сказал, что хохлы гуляют в любую погоду.

Умные страны избегают войн. Вся история человечества – это войны, войны, войны… Европа вроде бы решила объединиться в единый союз, в одну «зону», по сути – в одно большое государство (Сталин мечтал о «всемирной» социалистической республике, но мировой капитал пошел вдруг еще дальше – взял и объединился.)*

Европа принимает решение – окончательное решение – объединиться. В тот момент, когда Советский Союз решил развалиться.

– Состояние у меня…. – начал с оглядкой Шушкевич, – будто все в дерьме. Понимашь, Леонид? – Он осторожно смотрел на Кравчука. – Душа в дерьме и… все в дерьме. Вроде праздник у нас. А никакой радости!

Кравчук отмахнулся:

– Ты, Шушкевич, грызун.

– Кто?!

– Самоед. И неженка.

– Я физик, – объяснил Шушкевич.

– Во-во… – согласился Кравчук. – Я ученых терпеть не могу.

– Да ну?

– И монахов. Они все неопрятные.

Шушкевич вздохнул:

– Ученые науке служат. Им не до себя!

– Понимаю, – отмахнулся Кравчук. – А монахи – Богу. Как будто Ему угодны грязь и вонь.

Шушкевич никогда ни на кого не обижался: Советский Союз – это такая страна, где очень опасно на кого-то обижаться.

– Хотя… – задумался Шушкевич, – если объявим новый строй, люди воспрянут, конечно. Только хватит этих «СС», понимашь: СССР, КПСС… Лучше – Содружество Независимых Государств. СНГ!

– Не, буква «г» – это нехорошо, – возразил Кравчук. – «Г» есть «г». Горбачев – тоже на «г»!

– А если Буш нас пошлет?.. А, Леонид Макарович? Горбачева, мол, не отдам. Баста! И – тут же позвонит Горбачеву?

Они медленно ходили по расчищенным от снега дорожкам: взад-вперед, взад-вперед, взад-вперед…

– Сдаст, короче… Шушкевич делал вид, что боится упасть, смотрит сейчас только себе под ноги, но украдкой он, исподлобья, все время поглядывал на Кравчука.

Почему Кравчук так уверен в себе? Ельцин совершенно не уверен. Мутный какой-то. А Кравчук – как скала!

– Не скажет! – улыбался Кравчук. – Гена, который гиена… все там у них выведал. Человечек от Гены еще месяц назад ко мне подсылалси…

− Хочешь… – остановился Кравчук, – совет дам. Бесплатно! – поднял он указательный палец. – Тебе – бесплатно! Ты на папу меньше гляди. Там все Гена решает. Такие, как Гена. А не папа. У папы решений нет. Это у Сталина были решения. А у папы – ни воли, ни мозгов. Уходящая натура, пенсионер. Для политики умом не вышел.

Встрепенулся Шушкевич, он как будто ждал сейчас этих слов:

– Но к папе подход нужен.

Кравчук усмехался:

– Еще бы! К старикам всегда нужен подход. Как и к детям. У американцев одно условие.

– Только одно, Леонид Макарович?.. – Шушкевич, уже не стесняясь, подобострастно, как собачка, заглядывал ему в глаза.

– Одно, но главное, – объяснил Кравчук. – Ш-шоб мы на Украине «Воеводу» свернули. И все другие ракеты. Не мирный атом… так сказать!

– Понятно. Ядерный мистицизм.

– Ага…

Они повернули к дому.

– Погоди… А мы?.. Беларусь?

– А у тебя их нема. Це мы – в три раза больше, чем ты. И ниж Крым. Но у тебя там штаб оповещения есть. Под землей зарыт.

– Я знаю.

– Папа без него как без ракет. Вообще без ракет. Ничего не взлетит. Железки. На радость детям!

Шушкевич насторожился:

– А Бурбулис?

– Что… Бурбулис? – не понял Кравчук.

– Если разделимся?..

– Если разделимся, будет Гуантанамо.

– Как на Кубе?

– Кусок Америки на Кубе. Еще Ельцин хочет, ш-штоб мы Крым России бы перекинули.

– Ух ты!

– Так я ж не против!.. Все равно там одни москали. Но у Буша либо Крым, либо ракеты. Такое условие. Ракеты для них предпочтительней.

– Специалистов нема?

– Так уже… никого нема. Все в Россию бегут, а «Южмаш» стоит. Кто следить будет?

– За «Воеводой»?

– Да за всем! И потом: баба с возу – кобыле легче. Народная мудрость! – засмеялся Кравчук и опять поднял вверх указательный палец.

С недавних пор он часто повторял жесты Ельцина…

Ветер дул уже отовсюду. Когда ветер злился, вокруг сразу становилось беспокойно. Белоруссия – страна ветров. Тяжелый край, поэтому белорусы – очень спокойные люди. Самые спокойные из всех славян; если вокруг все бело от снега (белая Русь) и облака, одни облака, больше похожие на грязные мешки, что ж волноваться? От мешков от этих… куда ты денешься?..

– А может… еще пройдемся?.. – заволновался Шушкевич.

– Поговорить хочешь?

– Ну да…

– Заболеем.

– Это плохо, – согласился Шушкевич. – Но будет хуже, если посадят.

Он не мог понять, почему Буш не принимает в расчет Беларусь и почему к нему, к Шушкевичу, «никто не подсылалси». О ракетах, например, и о штабе «раннего оповещения» с ним никаких разговоров не было. Уж не кроется ли за этим… что-нибудь?

Кравчук огляделся по сторонам.

– В Крыму Буш свою базу поставит, – прошептал он Шушкевичу.

– Базу?

– «Першинги». Как в Европе.

– А папа?

– Что папа?.. – не понял Кравчук.

– Плакать будет.

– И что?

– Да… некрасиво как-то!

Кравчук опять огляделся.

– «Воеводы», Стасик, все равно никогда не полетят. То ж игрушки, ты пойми! Это как яйца при половом акте. Шушкевич вытаращил глаза.

– Какие яйца?

– Какие, какие… – пробурчал Кравчук. – Почему Югославия не вошла в Варшавский договор? Тито объяснял: «Югославия – как яйца при половом акте. Участвуют, но не входят!»

Ракеты испугали Шушкевича еще больше. Его глаза округлились; вот-вот выскочат, как колобки.

И долго-долго будут катиться потом по тропинке, по снегу…

Кравчук выглядел сейчас как заговорщик.

«Я… тоже заговорщик…» – вдруг понял Шушкевич.

Он чуть не заплакал. Если бы совсем недавно (да хоть бы полгода назад) кто-то сказал Шушкевичу, что Ельцин потащит его в Беловежскую Пущу и здесь, среди елок, подальше от посторонних глаз, он, Шушкевич, вынесет (от имени… кого?) и, главное, подпишет приговор Советскому Союзу, для которого он, серебряный выпускник средней школы с математическим уклоном всю жизнь создавал очень важную в промышленности вещь – радиоспектроскопию… – он бы рассмеялся, наверное, потому что… потому что это в самом деле смешно: заслуженный деятель науки и техники БССР С.С. Шушкевич объявляет – словами Бурбулиса – что «Советский Союз как субъект международного права и геополитическая реальность полностью прекращает свое существование…»

– Плохо… знаешь что? – шептал Кравчук. – Плохо, Стасик, это Бурбулис.

– Да?

– То ж не человек, а диверсия! Они ведь… с Полтораниным… как считали? Папу – на трон, ему в руки – горилку. А мы будем… смыкаты за мотузки!

– Чего? – не понял Шушкевич.

– Дергать будем. За ниточки! Хлысту все позволено!..

Смеясь, Кравчук квакал животом. Его живот был как студень и все время подпрыгивал; Кравчук аккуратно поддерживал его с обеих сторон, но квакал от души – громко-громко!

Свинообразное лицо Шушкевича морщилось как от боли:

– А не рано мы… Леонид Макарыч?

– Что «рано»? – не понял Кравчук.

– С СНГ. Людев настоящих… мало, идей – мало… Папа – за Бурбулиса держится… как вошь за аркан! Вдруг провели?

– Кого?

– Да Гену этого… Мы тут наподписываем сейчас чертте что, потом войдет Горбачев с пулеметом и всех нас к стенке!

– Горбачев?

– Ну да.

– Кто это такое?

– В смысле?

– В прямом! Горбачев: кто это такое? С того момента, как мы подпишем?

– Никто?.. – догадался Шушкевич.

Такая мысль, похоже, ему не приходила в голову.

– К-конечно! – усмехнулся Кравчук. – У нас же статус. У каждого! Ты забыл про статус?

– Честно? Забыл.

– Ну и дурак! Ты – председатель Верховного совета Республики Беларусь. Глава государства.

– Я называю это «великой случайностью».

Кравчук засмеялся:

– Называй как хочешь. Я, может, тоже калиф на час. Ну и шо? Если депутаты одобрят, то кто это такое – Горбачев? А с народом сейчас сдружиться легко. Главное для политика – хоч греблю гати!

– Сдружиться с народом?

– Сдружиться с народом, а як же?

Кравчук засмеялся, Шушкевич его забавлял: он то «мыкался», то «пыкался» и крутился, как варнак при перекупке.

– Горбачев не умеет «к стенке». Нерешительный он.

– Так америкосы подскажут! – не сдавался Шушкевич.

– А ты, батько, за них не решай! Шо за манера такая? Позвоним Бушу и узнаем. Поддержит, значит, вперед! Звонок – это ж хорошо. Это ж консультация. Делов-то, да?.. Пошли, короче! – И Кравчук хлопнул его по плечу. – Где наша не пропадала, ага!?

Они медленно шли к парадным ступенькам. Кравчук не сомневался: Ельцин сдрейфит в последний момент. Да Ельцин уже дрейфит! Очевидное невероятное; больше всех, впрочем, за Ельцина сейчас переживал Бурбулис. Новая идеология возможна лишь в новом государстве; Бурбулис твердил об этом на каждом шагу. А Ельцин… из-за своих обидных слабостей и из-за своего упрямства… – Ельцин (если граждане изберут его после Горбачева Президентом СССР) ни за что на свете не справился бы со всей территорией Советского Союза. Чуть что – вводил бы танки. В каждой республике. Значит Советский Союз, сам объем его – о Ельцине речь – будущей работы, надо урезать; Ельцину бы с Россией справиться, уже хорошо… – вот она, главная причина, по которой Бурбулис уничтожал сейчас СССР.

Всю страну не потянет. С Бурбулисом никто не спорил. Ясно же, черт возьми: Бурбулис прав.

Что ж тогда спорить?

Случайные люди – это всегда плохо. Очень плохо. И не только во власти. Всем беда от случайных людей. А им – случайным – больше всего. Если б Россия была бы как Чехия, это еще – куда ни шло. Но Россия не Чехия. И не Польша. Масштаб личности руководителя должен быть равновелик масштабу государства. Самой территории! Иначе все пойдет на перекос. Люди переломятся, если Ельцин сядет хотя бы лет на пять, в каждом человеке, кто на него ориентирован, самозародится… немножко Ельцин. Все ж ему в рот глядят! Политическое устройство такое. Все на царябатюшку закручено.

Если бы люди были другие (не крутились бы, как на шарнирах), было бы легче.

Но если бы люди были другие, у них никогда бы не было Ельцина.

Борис Николаевич проснулся около шести часов вечера. Выспался!

– Коржаков!.. Коржаков! Куда делся?!

Коржаков был тут же, за дверью. Ждал, когда позовут.

– Слушаю, Борис Николаевич.

– Позвоните Назарбаеву, – зевнул Ельцин, свесив ноги с кровати. – Пусть подлетает, понимашь…

Коржаков насторожился:

– Куда ему подлетать, Борис Николаевич? Не понимаю!

– Вы… вы ш-та?.. – побагровел Ельцин. – Вы шта… дурака строите? К нам подлетает! Сюда! В Белоруссию! В лес!

«Будет запой», – понял Коржаков.

– Назарбаев – мой друг! – громко выговорил Ельцин.

– Сейчас соединюсь, Борис Николаевич.

– И – чая мне… – Ельцин поднял голову. – С б-бараночками…

Коржаков резко закрыл за собой дверь. В коридоре на него тут же налетел Бурбулис:

– Ну что?

– Требует Назарбаева.

– Началось?..

– Начинается, да…

– Послушайте, – молитвенно взорвался Бурбулис. – Он же… не пианист, черт возьми, чтобы вот так импровизировать. А, Александр Васильевич? Игнорируя мнение соратников!

– Не любите вы Президента, – сощурился Коржаков. – Ой не любите, Геннадий Эдуардович…

Объясняться с бывшим майором КГБ было для Бурбулиса ниже достоинства.

Подбежал Шахрай. Он был в столовой – обедал.

– Капризничает?

– Приказал вызвать Назарбаева, – доложил Коржаков.

– Но это конец, Александр Васильевич.

– Лучше уж… Михаила Сергеевича позвать… – подсказал Бурбулис.

– Надо отменить, – твердо сказал Шахрай.

– Что отменить? – усмехнулся Коржаков. – Назарбаева? Или подписание?

– В Вискулях нет ВЧ. Нельзя звонить Нурсултану Абишевичу по городскому телефону.

Бурбулис растерянно крутил глазами:

– Он с Бушем как будет разговаривать? Через сельский коммутатор?

Шахрай внимательно смотрел на Коржакова:

– Как состояние?

– Нормальное.

– Да не у вас! У него как?

– Глаза темнеют, – доложил Коржаков. – Похоже, начинается…

– Надо успеть, – твердо сказал Шахрай.

– Зачем? – удивился Бурбулис. – Если начнется… точно успеем. Он тогда что угодно подпишет…

– Значит, ждем? – уточнил Шахрай.

– Ждем… – кивнул Коржаков.

Он насвистывал какую-то песенку.

«Православный неофашизм», – усмехнулся Шахрай.

Они все – все! – всё понимали…

Ельцин сидел на диване в семейных трусах и в белой рубашке, закинув ноги на стул, стоявший перед ним. Правая нога Ельцина была неуклюже перемотана какой-то тряпкой.

– Коржаков! Коржаков! Крик был почти надрывный…

По голосу шефа Коржаков понял, что он требует водку.

– Кор-ржа-ков!

Рядом с Александром Васильевичем крутился полковник Просвирин. Кличка Просвирина – «Скороход».

– Давай, Борис! – приказал начальник охраны. – В графинчике и не больше ста пятидесяти.

Старушка-горничная, убиравшая в Кремле кабинет Ельцина, однажды свалилась в обморок – она услышала, как Ельцин орет. С испугу бабушка называла Ельцина «Леонид Ильич», хотя Брежнев никогда не пил в Кремле.

– Где моя охрана, ч-черт возьми?.. – орал Президент.

В комнате что-то грохнулось на пол.

– Я зде-е-сь!.. − крикнул Коржаков через дверь.

Он резко одернул пиджак и – вошел к Ельцину.

– Приказывайте, Борис Николаевич!

На Ельцина было страшно смотреть.

– Саша, коленка болит… – простонал он. – В кого я превращаюсь, Саша?..

От водки у Ельцина начинался полиартрит. Суставы разрывались на части.

– Сильно болит, Борис Николаевич?

Ельцин стонал. Если ему не дать водку, он полезет на стенку.

– Наина велела… мазать кошачьей мочой… – плакал Ельцин. – Вонь-то какая, Господи! Тошнит, понимашь…

Коржаков хотел сказать, что Ельцина тошнит не от кошачьей мочи, а сустатку, но промолчал.

Уровень врачебных познаний Наины Иосифовны состоял из разговоров с какой-то знахаркой из Нижнего Тагила и телевизионными передачами Малышевой, которые Наина Иосифовна никогда не пропускала.

– Садитесь, Александр Васильевич, – приказал Ельцин. – Пить мы… не будем, не беспокойтесь.

– А покушать, Борис Николаевич?

– Не буду я… кушать, – окрысился Ельцин. – Просто так… посидим.

Он хотел тишины. Чтобы забыться, нужна тишина. Главное – не пить. Надо закрыть глаза и представить себе, что у него есть бутылка водки, что ему сейчас принесут черную икру и огурцы, его любимую закуску, и он выпьет, закусив огурцом с черной икрой.

Иногда отпускало…

Коржаков явился с плохими вестями. Баранников проинформировал Ельцина, что Михаил Сергеевич не только знает об операции «Колесо», но и ведет сейчас консультации со странами «семерки», чтобы Европа, США и ООН встали бы на его защиту.

Его и СССР.

Кому это нужно? Новый Союз из старых советских осколков?

Голый Борис Николаевич был похож на чудо-юдо из сказки. Ему было трудно дышать – он усиленно втягивал в себя воздух и с шумом выпирал его обратно.

«Натуральный циклоп… – вздохнул Коржаков. – Только тот, кажись, одноглазый был…»

Ельцину сейчас было нужно пожаловаться:

– Ну и к-как быть… Саш-ша?..

Он задыхался.

– А здесь без вариантов, Борис Николаевич, – твердо сказал Коржаков. – Раз приехали, надо быстро подписать. И оповестить весь мир. Другого хода нет, я считаю.

– Да?.. – задумался Ельцин. (Или сделал вид, что задумался.) Он сдернул больную ногу со стула и вдруг врезал по стулу так, будто это не стул, а футбольный мяч.

Стул с грохотом пролетел по паркету, но не упал, зацепился за ковер.

Ельцин смотрел в окно. И – ничего не видел. В минуты злобы он вообще ничего не видел, ничего и никого.

– А еще, – продолжал Коржаков, – Виктор Павлович информирует, что Горбачев, пока… мы спим, уже созвонился с Бушем. Сейчас Горбачев звонит в ООН – и по всем колоколам. Горбачев уверен, что в одиночку он с нами не сладит.

Ельцин оторопело вскинул голову:

– Как звонит?.. Кому звонит?!

– Всем, – резко повторил Коржаков. – Бушу, ООН… – всем, говорю же вам.

Он сейчас тоже злился.

– Всем… всем… – причитал Ельцин.

– Так точно, – оборвал его Коржаков. – Чтобы все поднялись бы сейчас против Бориса Николаевича.

– О Господи…

– Заварилось все, – подтвердил Коржаков. – Этот черт, Борис Николаевич, сейчас со страха всю округу поднимет.

– Горбачев?..

– Конечно! Мировое сообщество. Хорошо, что он еще не поднял по тревоге Белорусский военный округ.

– А может?

– Конечно. До тех пор пока договор не ратифицирован, он – Верховный главнокомандующий. Как Сталин, Борис Николаевич.

Ельцин вздрогнул.

– Не надо аналогий… – попросил он.

– Слушаюсь!

– Вот так-то…

– Но Горбачеву подчиняются сейчас все войска государства. Ему, Борис Николаевич. А не придурку Шапошникову.

– Вляпались мы. Буш его не предаст.

– Как Верховный, – продолжал Коржаков, – он может турнуть Шапошникова в любую минуту. Любого генераллейтенанта сделает генерал-полковником… того же Лебедя, например. А Лебедь кому хошь яйца отрежет. Ядерная кнопка – тоже у Горбачева. Все у него! Если будем сидеть… и спать… он ракету пустит прямо сюда, в Вискули.

Ельцин помрачнел и схватился за ногу. Он лихорадочно разрывал на себе тряпки и мог вцепиться в эти тряпки зубами.

– Осторожнее, Борис Николаевич, – взмолился Коржаков.

Все знали, что Ельцин – суицидник.

– Горбачев на кровь не пойдет, – уверенно выговорил Ельцин. Он громко и отчетливо, с ударением, выговаривал сейчас каждую букву. – Если Буш в курсе, Горбачев на кровь не пойдет.

– Буш закроет глаза. Из-за океана не все видно. Они на все закроют глаза – это ж Америка! Если им выгодно.

− Хорошо… – нашелся вдруг Коржаков. – На кровь Горбачев не пойдет. А на арест – пойдет. Что ему остается? Мы ж не оставили этому черту никакого маневра.

Ельцин замер и вдруг поднял глаза:

– Так нам… что? Хана, Александр Васильевич?.. Хана или не хана?

Прозвучало как тихий плач.

– Да где ж хана, Борис Николаевич?! – разозлился Коржаков. – То есть будет хана, если вспять кинемся. Тогда точно хана!

– А где Бурбулис? – тут же очнулся Ельцин.

– В номере, поди… Пригласить, Борис Николаевич?

– Всех сюда! Всех!.. Козырева, Шахрая, Гайдара этого… – перечислял он. – Все ш-шоб здесь сидели!..

Ельцин вцепился в бинты и опять попытался их разодрать.

– Помочь, Борис Николаевич? С ногой оторвете!..

Ельцин оттолкнул его в сторону:

– Идите и возвращайтесь! Всем – ко мне!

Коржаков щелкнул каблуками и вышел за дверь.

*ЕС и Шенгенская зона – по имени деревушки под Люксембургом, где еще в 1985-м было подписано «одноименное соглашение» по «многократным международным путешествиям». – Прим. ред.

Глава шестдесят шестая

Куликов тогда выбрал свободный день (надо же, когда-то у генералов были выходные!) – и полетел в Красноярск.

К Виктору Петровичу, в Овсянку. Поговорить, если примет.

Куликов знал: этот человек прошел всю войну. На брюхе пропахал! Как-то раз Никита Михалков – а они были дружны – сказал Куликову: снимаем «Утомленные солнцем», холод собачий, я, Котов, сижу в окопе, а снимать можно до трех дня, потом света не будет. Так холодно, жду не дождусь, когда сяду наконец в свой джип, вернусь на дачу, хлебну щей с водкой – и в баньку! Жду, жду… а тут вдруг меня будто прошибло: я-то в баньку пойду, а Котов? Мой Котов? Он же здесь, в окопе, останется… До утра. Потом – опять до утра. И так – каждый день. Каждый! С утра до вечера и с вечера до утра.

Каждый день…

У Астафьева была бронь. Он – сцепщик вагонов на товарной станции. Тяжелая профессия. Потому редкая – как ты вагоны на фронт без сцепщика отправишь?

Бронь у него – литерная. В переводе на русский – бронь навсегда, до конца войны. Но Астафьев бросился в военкомат. Хочу на фронт. Не отпустите – сбегу, я ж детдомовский, сирота. Мы – что-что, а бегать умеем, я из детдома три раза сбегал…

Бессребреник. Всю жизнь бессребреник! А поговорить хотелось вот о чем. Человек появился на земле для того, чтобы что-то сделать. Для себя и для всех. Сделать, но не воевать друг с другом. На все согласен человек, если не согласен, так согласится, обстоятельства заставят. Только не воевать. «Вставай, страна огромная! Вставай на смертный бой…» – и вот они, сражения:

«Солдаты, угрюмо несущие на плечах и загорбках винтовки, станки и стволы пулеметов, плиты минометов, за ветви задевающие и снег роняющие пэтээры с нашлепками на концах, похожими на сгнившие черепа диковинных птиц, шли вроде бы не с занятий, на бой они шли, на кровавую битву, и не устало бредущее по сосняку войско всаживало в колеблющийся песок стоптанные каблуки старой обуви, а люди, полные мощи и гнева, с лицами, обожженными не стужей, а пламенем битв, и веяло от них великой силой, которую не понять, не объяснить, лишь почувствовать возможно и сразу подобраться в себе, ощутив свое присутствие в этом грозном мире, повелевающим тобою, все уже трын-трава на этом свете, все далеко-далеко, даже и твоя собственная жизнь…»

Ужасно. Если любая война – это ужасно, с любой стороны ужасно для всех, для тех, кто нападает, для тех, кто обороняется, почему же, спрашивается, те страны (весь мир, на самом деле) кто давным-давно, еще с Первой мировой, понял, что любая война, любой бой, даже самый справедливый и благородный, это все равно ужасно, одинаково ужасно для всех, почему эти страны, черт возьми, не объединятся? Против всех – будущих – войн сразу? И не подпишут какую-нибудь конвенцию: входит какой-нибудь… новоявленный Гитлер… в Судеты, не входит – въезжает на танках, бряцая оружием, а весь мир, все его страны (Европа, Азия, Америка и Австралия) тут же, объединившись, наказывают Гитлера. Наказывают нападением. На Гитлера! Со всех сторон, и с моря, и с суши – со всех сторон сразу. Есть же конвенция, одобрена и подписана! Мировая конвенция: кто напал, перешел на танках-самолетах границу, тот сразу, в ту же минуту, получает в зубы, ибо тот, кто напал – захватчик!

Тогда ведь никаких войн не будет, верно? Весь мир (если он объединился, конечно) сильнее любого Гитлера. Или любого Сталина.

Все, армии не нужны. Тогда в каждой стране этой армии будет по чуть-чуть. Для внутренних врагов, ибо внешнего врага больше нет. Его нет и никогда не будет. Сила бумаги, одного или двух листочков бумаги: конвенция!

Железно сделанная конвенция сильнее, чем «Воевода» Янгеля – Уткина, самое грозное оружие на свете.

Как просто, да? Но ведь такой конвенции нет. И никто в мире… никто!.. даже не ставит об этом вопрос. Все топчутся вокруг да около: ООН, Хельсинки… ну и все возможные «встречи в верхах».

Именно так: каждая «встреча в верхах» – хороший повод для разговора. Для конвенции.

И где… она?..

Да, хотелось поговорить; характер у Астафьева колючий, мужицкий. Главное в мужских разговорах – это искренность, а Куликов – очень искренний человек.

Может, и получится подружиться. Куликов часто приставал к отцу:

– Батя, что ж ты мне про войну ничего не расскажешь?..

Приставал, приставал, приставал…

Сергей Павлович молчал, но однажды взорвался:

– Запомни! Ничего в ней хорошего нет!

Сказал как отрезал. Это потом Куликов поймет, потом, только потом: любая война – это мерзость, с любой стороны мерзость, со всех сторон…

А Астафьев – действительно бессребреник. Ничего у него нет, вообще ничего, голь перекатная, есть только несколько ранений, контузия и 15 томов сочинений.

Прошел слух. Позже подтвердилось: Чубайс и его коллеги-реформаторы выпустили брошюру. Свои доклады и речи, статьи. Брошюра издана на частные деньги, так вот: за главу в брошюрке о «вариантах приватизации», Чубайсу был выплачен гонорар. 92 тысячи долларов США. Это тот самый случай, похоже, когда гонорар, деньги есть завуалированная форма взятки. Журналист – кажется, Дима Быков – спрашивает у Астафьева: 15 томов, все его книги, принесли ему 92 тысячи долларов?

– Что ты, что ты, – замахал руками Виктор Петрович, – откуда? Так платят только Чубайсу!

Куликов списался с Астафьевым, и тут выяснилось, что Виктор Петрович слышал о Куликове от Полторанина и внимательно, с карандашом в руке, читал статью Куликова в «Красной Звезде».

Россия – читающая страна; только ленивый не обсуждал сейчас ответ Куликова (во как накипело!) Горбачеву.

Статью Куликова перепечатал «Красноярский рабочий». Перепечатал с умыслом: там, на Кавказе, УВД Красноярского края потерял 12 бойцов, призванных во внутренние войска «для усиления». Четверо милиционеров – Артем Скованный, Борис Игнатов, Олег Грохотов и Валерий Груздев – погибли в Грузии. Нагорный Карабах убил троих: Степан Яшкин, Борис Кужебар и Борис Вильниченко. Капитан Сергей Таньков заживо сгнил в одной из «частных тюрем», другие ребята оказались в заложниках. Похоже, кстати, что у Басаева…

Виктор Петрович сам отправился в аэропорт встречать Куликова. Не близкий путь, между прочим: от Овсянки, где жил Астафьев, до аэропорта Емельяново – два часа с гаком.

Первый вопрос Куликова, когда они, обнявшись, сели в «Москвич» Астафьева:

– Неприятна мне мысль, Виктор Петрович, что Гитлер воевал лучше, чем мы. Сноровистее, так сказать…

Это – из «Прокляты и убиты». Ключевая фраза, однако! Что за манера, да? В любом разговоре Куликов как в бою. Он сразу приступал к делу. Брал, так сказать, быка за рога. Правда, сейчас (прием-то какой радушный, все прям… по-сибирски!) Анатолий Сергеевич говорил, будто бы извинялся.

Астафьев вздохнул.

– И мне неприятна, – согласился он. – Но как быть-то, если я сам это видел?..

Вечер. За окном «Москвича» – все черным-черно; Сибирь – она ведь неприветливая, Сибирь не любит людей.

– Симонов, говорил, Константин: пиши, Виктор, свою войну. Мы свою уже написали. Через ладонь смотрим. Боимся, жаром обдаст. О многом лучше не думать. Многое лучше не знать. Так легче – не знать. И умнее? Если враги сражаются насмерть, значит враги стоят друг друга. Кто человечнее? Сталин? Гитлер? Кто лучше воевал? Наш должен быть лучше, он же наш!

Одна неправда соревнуется с другой неправдой. У кого это лучше выходит: не сказать? Или так сказать, чтобы ничего не сказать? Вранья о войне, генерал, такой вал наворочен… – читать можно три-пять книг – всё! Тысяча полуправд закольцевалась с тысячью неправд. А как ты хочешь? Иначе не напечатают. Для кого писать тогда, если не напечатают?..

Куликов видел: Виктор Петрович сердечно к нему расположен. Он бы и хотел, наверное, сказать ему что-то другое; мозги у человека так устроены – он всегда к чему-то не готов. Ум потому и ум, что он к чему-то не готов: подумать ведь надо! Астафьев – ясно же – выбирает сейчас очень спокойные слова. Может и резче, конечно, просто щадит Куликова: с войны человек, из окопов, да еще – и гость дорогой, издалека, с Кавказа…

– Весь социалистический реализм, Анатолий… – усмехался Астафьев, поглядывая на мелькавшие вдоль дороги редкие столбы с фонарями: все ли горят?.. – это ж сплошь парадная литература. Был вот такой Бубеннов. Не слышал? Сталинский лауреат. Усатый очень любил графоманов: Демьян Бедный, Бубеннов, Бабаевский… – нормальные люди их не знают – и это правильно. А чего ж время тратить на разных м…ков?

Бедный… тот, что Демьян… Сталин ставил его рядом с Горьким… писал черт-те что. Нас в школе учить заставляли:

Троцкий – скорей помещайте портрет в «Огоньке»!
Усладите всех его лицезрением!
Троцкий гарцует на старом коньке,
Блистая измятым оперением,
Скачет этаким красноперым Мюратом
Со всем своим «аппаратом»,
С оппозиционными генералами
И тезисо-моралами, –
Штаб такой, хоть покоряй всю планету!
А войска-то и нету!

Графоман, да еще и подлый. Сталин – ссыт кипятком: «Наши речи против Троцкого прочитает меньшее количество людей, чем эти стихи!» А Бабаевский…

– «Кавалер Золотой Звезды»?

– Во-во, кавалер этот… потом Нагибин ответит ему «Председателем». Вот это фильм, да? Так еще и про КГБ вырезали! А КГБ – зверствовал. В каждом районе. Но такие, как Нагибин, умели писать в стол. А значит, не врали. Он и пил хорошо, Юрий-то Маркович, и бл…довал хорошо, а писал – замечательно. Как-то пили мы с ним: «Витя, говорит, перечитал я все, что писал до контузии. Ни искринки, ни блестинки! А как бомбой в меня ударило… – тут же пошло!..»

Я этого Бубеннова знал, – неторопливо продолжал Астафьев. Он снял шапку, размотал на шее шарф, аккуратно сложил шарф в шапку и расстегнул дубленку, основательно приготовившись к долгой дороге. Когда этот человек говорит, он оживает душой. А душа у Астафьева – в ранах. Да и по лицу видно: настрадался мужик! Лицо Астафьева – одни морщины. Не раз и не два отутюжили это лицо стальные гусеницы, здесь повсюду их след. Ни одной ровной клеточки, да это и не морщины вовсе, это овраги и вмятины, не лицо, а выем какой-то, полуслепой глаз – тоже выем, в нем кто-то когтями поковырялся, и когти, видать, тоже стальные…

Куликов думал поспать в самолете, а не вышло. Волновался он, что ли? Волновался, конечно; мысли лезли со всех сторон, в самолетах к нему всегда лезут мысли; он захватил с собой «Прокляты и убиты», для автографа. Книжка держалась у него на коленях, он то закрывал ее, то открывал, причем наугад то в конце, то в середке. Почему раньше, при советской власти, культура пополнялась людьми более интересными, чем сейчас? Война и таланты – какая связь? Или – нет испытаний, значит, нет и писателя? А генералы? Нет испытаний – нет генералов?..

– Сталин тащил Бубеннова, всегда поздравлял его с днем рождения, – рассказывал Астафьев. – Пока Сталин не позвонит, в доме никто за стол не садился. Столы ломятся, бутылки, б… строем стоят, гостей – целая тыща, топчутся друг на друге, томятся, но до звонка – ни-ни, это закон.

Однажды Сталин вспомнил о Бубеннове только в два часа ночи. Звонит, желает долгих лэт жизни… – и Бубеннов, едва не обоссавшись от облегчения, всех приглашает за стол. Все тосты – только за Сталина. Как будто у него день рождения…

Куликов не поверил:

– Какая глупость…

– А сейчас? – перебил его Астафьев. – Не так, что ли? Вон Алма-Ата. Был день рождения премьера Терещенко. Приехал Назарбаев. Как не поздравить? И все тосты – за Назарбаева, все. Все, как один!..

…Собираясь в Красноярск, Куликов запросил в Подольске, в главном военном архиве, материалы по Астафьеву. Вдруг есть что-нибудь? Не раз же бывало: бойца представляют к награде, а награда до него не доходит. Кто-то без вести пропал, кто-то в госпиталь отправлен… Но чаще всего другие нелады, с почтой: была – и нет, разбомбили, сгорело все… вместе с бумагами и орденами…

Нет, архивисты ничего не нашли, только представление «красноармейца Астафьева В.П.» к медали «За отвагу», которую генерал Голиков тогда же, в 43-м, вручил ему прямо в окопах:

В бою 20.10.43 г. красноармеец Астафьев В.П. четыре раза исправлял телефонную связь с передовым НП. При выполнении задачи, от близкого разрыва бомбы, был засыпан землей. Горя ненавистью к врагу, тов. Астафьев продолжал выполнять задачу и под артиллерийски-пулеметным огнем, собрав обрывки кабеля, вновь восстановил телефонную связь, обеспечив бесперебойный разговор с пехотой и ее поддержку артиллерийским огнем…

− эта медаль высоко ценилась среди «черных работников войны», как называл себя и красноармейцев будущий русский писатель.

– Я вот… – помедлил Астафьев, – почему уважаю Горбачева? Потому что он грамотнее и приветливее всех наших вождей. Мне говорят: Горбачев имеет склонность к вранью.

– Так и есть, Виктор Петрович.

– Правду о нем я не знаю, – согласился Астафьев. – Слишком это для меня высоко, но апокалипсис – он же давно начался: все эти лагеря, НКВД, раскулачивание… Дальше смотри: преследование людей в Африке, война в Испании, Гитлер, Муссолини… Уже было, так? Какое-то такое неспокойство… повсюду… которое постепенно приводит к истреблению людей.

Крест православный – он же как два гвоздя. А Горбачев, голубчик, отовсюду убирает наши войска. Начал Андропов. Мы тогда много откуда ушли, не только из Эфиопии. Что там делать, скажи? в Эфиопии? Если б мы знали бы всю правду о Советском Союзе, мы бы после войны, после 41-го, никуда б не пошли. Во-первых, не по карману. Во-вторых, людей жалко. Все равно ведь кто-то погибнет. За кого? За Эфиопию?..

Куликов насторожился. Вот же он, вот… это тот разговор, ради которого он и примчался сейчас в Красноярск. На всех парах! Астафьев сам его начал, будто сразу увидел в его глазах те вопросы, которые он, боевой генерал Анатолий Куликов (боевой – значит, уставший, смертельно уставший, несмотря на молодость, от войн и потерь) очень хотел задать именно ему, Виктору Астафьеву, писателю и фронтовику.

– Свою правду о войне я никому не отдам, – вдруг очень твердо, даже зло, сказал Виктор Петрович. – Зэки не улыбаются. Замечал? Те, кто всю жизнь у параши, им не до улыбок. А на войне мы все были как зэки.

– Рабы?

– Ну а кто же, голубчик?! У битых, как я, тяжело на душе, а мне все-таки и глаз немец подбил, два процента вот только остались, да и ранений этих… разве ж мы их считали?

Воевали ведь честно, не за марьин корень. Нас никто не жалел, не в традициях это русских, но чем меньше фронтовиков сейчас, тем меньше правды, а шпана всякая строчит сейчас только то, что можно продать, хотя кто их читает, я никак не пойму, шпану эту?

Куликов сидел рядом с Виктором Петровичем, за спиной старика шофера; в разговоре выяснилось, что этот старик – вовсе не шофер, а просто сосед; Виктор Петрович снарядил его за Куликовым чисто по-дружески. «Москвич» – тоже не его, не писательский. Одолжен по знакомству, из хорошего отношения. К Астафьеву сейчас мало кто приезжает, разве что Полторанин недавно был, привозил к нему журналистов, но Полторанин приехал на обкомовской «Волге» – вице-премьер как-никак, начальство!

Нет в мире другой такой страны, где начальство (любое начальство) играло бы столь заметную роль, как в России… С русскими так просто, Господи! Первое, главное: не обижать. Русские люди – самолюбивые люди. Дальше – что б работа была. Есть работа, значит сыт будешь.

Все! Два условия. А ты, царь, делай что хочешь!

– Неужели о войне… – задумался Куликов, – только две книги… честные?

– Три.

– Три?

– Ну вот, считай. Прежде всего – «В окопах Сталинграда» и «Теркин», конечно. «Звезда» Эммы Казакевича…

– А Астафьев?

– Астафьев? Хотелось бы, но – время покажет. Только народ знает всю правду об этой войне – так я всегда говорил. А когда засел за «Прокляты и убиты», чувствую, понимаю: даже народ не знает об этой войне всей правды. Охватить невозможно. Всю правду о последней, Отечественной, знает только Бог.

Астафьев замолчал и уткнулся в окно. Там, вдоль дороги, уже не было фонарей, пропали. Темень такая – хоть глаз выколи. На небе, похоже, еще страшнее, чем на земле: ничего не видно!

Куликову вспомнился Лермонтов: «Выхожу один я на дорогу, как туман, кремнистый путь блестит…»

Если бы! Ничего тут не блестит. Сибирь! Лермонтов ведь не о Сибири писал…

Астафьев медленно, с трудом, развернулся к Куликову.

– Марья моя Семеновна, – начал он, – сама выучилась печатать. И все мои вещи перестукала. Многие… как «Кражу»… по четырнадцать раз. Раньше я мог много писать. «Звездопад» вообще за одну ночь сделал. А утром, мы на курсах были, в Москве – литературные курсы – собрал ребят. Невыспавшихся, в кальсонах… Слушайте, говорю! В день писал до пятидесяти страниц. Это сейчас я никак от инфаркта не отойду. Руки отнимаются. А Марья Семеновна все эти пятьдесят страниц каждый день перестукивала, на старой-старой «Москве»…

Мы ведь и сейчас с Марьей Семеновной именно так и работаем. На компьютер нам поздно переучиваться, не выйдет. Ну вот, написал я «Прокляты и убиты». Первую часть. И отдаю ей на перепечатку. Марья Семеновна поставила самовар, заварила себе крепкого чая – и засела.

Три дня прошло: стучит, стучит и стучит… Смотрю, вдруг – уткнулась в ладони, плачет. Потом говорит: «Витя, не могу я это печатать. Давай, может, машинистку возьмем…»

– Сильная книга, – согласился Куликов. – Трудно написана, тяжело. Читать тяжело. Когда вчитаешься – сильно…

– Знаешь, Толя, что я ответил Марье Семеновне?

– Что?

– Я говорю: не надо, Маня! Ну ее к Богу, эту вещь. Я сам сколько сердечных приступов на ней нажил… Начнешь выписывать, а сердце-то разрывается. Ну ты сам подумай! – вдруг завелся Астафьев. – После разгрома аж двумя нашими фронтами (двумя!) 6-й армии противника немцы организовали нам «Харьковский котел». Ватутин и иже с ним сварили в этом адском котле шесть наших армий…

– Я в курсе, – согласился Куликов.

– Только пленными, Толя, там, в Харькове, мы потеряли более миллиона человек! Вместе с генералами!

– Про генералов – не слышал. Не говорят. Про миллион – тоже не помню. Я ж в армии – замурован.

– Государственная тайна! Про миллион – это по-прежнему государственная тайна.

– Еще бы… Миллион пленных. А сколько погибло? Покалечилось? Погибло без вести?..

– Я тебе скажу! – оживился Астафьев. – Немцы – они же педанты во всем. И особенно в подсчетах. Под Харьковом – миллион, всего за войну – больше шести миллионов пленных, хотя русских брали-то неохотно, они ж буяны, русские и вязаться с ними никто не хотел…

Шесть с гаком, представляешь? Четыре миллиона из шести погибли. Во как воевали, это генералам спасибо. Целое государство в плену! Но ведь есть, Анатолий, еще одна цифра. Там, на фронте, в 41-м особенно, мы расстреляли перед строем миллион человек.

Миллион! Скажи, Анатолий Сергеевич: кто еще может себе это позволить? Пол Пот, да? Так ведь и он коммунист!..

Куликов не отвечал. Такой разговор был для него слишком тяжел. Человек как устроен? Особенно военный? Генерал? Если он чего-то не знает, значит этого никогда не было. Вот и весь разговор!

– Рассказать тебе, Анатолий, как товарищ Кирпонос, бросив целых пять армий на юге России, открыл Гитлеру «дыру» на Ростов? Знаешь ли ты, что Манштейн силами одной лишь 11-й армии прошел Сиваш? И на глазах доблестного Черноморского флота накрыл огнем Крым? А потом, бросив – на короткое время – осажденный Севастополь, сбегал под Керчь? Его «танковый кулак» (всего-то два корпуса) мигом показал главному политруку СССР Мехлису, что издавать «Правду» – это одно, а воевать… воевать – это искусство.

У Мехлиса две армии утонули в Керченском проливе. Заживо, Анатолий. За несколько часов. Об этом хоть ктонибудь говорит? А на берегу стоит памятник? По воле народа?!

Дальше смотрим – Днепровский плацдарм. Я там был, на Букринских высотах, пулю там получил. До самой смерти своей буду утверждать, что заставить нас переправляться через Днепр так, как переправлялись мы, весь наш полк, могли только те командиры, кто чихать хотел на чужую жизнь.

– То есть стратегия, хочу понять, только одна… – заинтересовался Куликов, но Астафьев тут же его перебил:

– Одна – с песней вперед! Впереди ж годовщина Октября! У нас же каждый день какая-то годовщина. Переправиться через Днепр к годовщине революции; те, кто сидел в блиндажах на левом берегу, то и дело строчил в Москву победные реляции и восславлял – за бутылкой – наши подвиги. Сталин: он же знал об этой войне только по донесениям. По бумагам, которые приносили ему в кабинет. А мы, б…, на другой… стороне Днепра, голодные, холодные, без табаку… патроны на счет, гранат нет, лопат нет, подыхали, съедаемые вшами и крысами, сразу, мигом, побежавшими в окопы.

Куликов рассердился. Он, один из лучших учеников Академии Генерального штаба, был воспитан все-таки под Красным Знаменем и это знамя – воспитание! – развивалось сейчас в его сердце. А по Астафьеву получается, что там, на Днепре, не было, черт возьми, Красного Знамени. Если и развивалось Красное Знамя, то лишь над штабами. Над блиндажами генералов. А над окопами – другое знамя. Над окопами – знамя смерти и крысы, жравшие людей.

Живых и мертвых.

– Никогда не слышал, чтоб крысы кидались на людей.

Астафьев усмехнулся, но в этот момент заговорил вдруг шофер – мощный, степенный старик, одетый так, будто он сейчас на Северном полюсе.

– Когда крысы голодные? О!.. Когда их тысячи?!.. Хуже крокодилов.

Сказал – и замолчал, уткнувшись в руль. Куликов понял, что где-то здесь, в темноте, поворот на Овсянку и старик боится его пропустить.

Виктор Петрович и не думал, похоже, вспоминать о войне. Но как-то так получается, – Куликов это сразу почувствовал, – что все происходившее с ним после фронта, все его разговоры, все до единого, они об одном: об окопах. Словно он боялся что-то забыть. Или – не сказать. А еще, наверное, что его не услышат. Что ему не поверят. Не получилось у Виктора Петровича пережить тот кошмар, надломился. Да и кто бы не надломился? Люди не из железа!

Астафьеву хотелось поддержать старика.

– Посмотри на карту, Анатолий, – предложил он.

– Карту? Какую карту?

– Географическую. От Буга до Наро-Фоминска чуть больше 1000 километров. Немцы перешли Западный Буг…

– Ну… – занервничал Куликов.

– 22-го, да? Июня. Проклятый день. И другой проклятый день, 17 октября.

– Немцы?

– В Наро-Фоминске. 1040 километров… немало, так? С 22-го по 17-е… сколько дней, получается? 117, верно? 117 дней и ночей.

Куликов снял очки, страшная догадка пронзила его, как молния:

– Получается…

– Да, Толя, да…

– Получается…

– Немцы перли по девять без малого километров в день. Мы ж все взрывали: дороги, мосты, железку; мотоциклы немцев завязли в грязи… да что мотоциклы, танки встали! А фон Клюге, однако, явился в Наро-Фоминск 17 октября, рано утром.

Куликов оторопел.

– А где ж тогда… сопротивление? Если по девять километров в день…

– Сопротивление?.. – откликнулся Астафьев. – Смоленск?

– А… до… до Смоленска?

– А до Смоленска – по двадцать километров в день. Нормативы марш-броска, так? Я не ошибся?..

– В мирное время…

– Во-во! В мирное, верно.

– Так где же… сопротивление? – разозлился Куликов.

Никогда еще, никогда в жизни не приходила ему в голову эта мысль – проследить движение немцев. Похоже, такая мысль вообще никому не приходила в голову.

Как так? Под огнем, бывает, и сто метров не одолеть. А тут – девять километров. Ежедневно! 117 дней ежедневно! Где тогда Красная армия? Где сражения? Где они все: Жуков, Конев, Рокоссовский?.. И где… Сталин?

– Остановите машину, – попросил Куликов.

– Отдышаться хочешь? – догадался Виктор Петрович. – Ну пойдем… коли так…

«Москвич» тут же остановился. Куликов вышел, у него заныло под сердцем.

– Надо же, – признался он через минуту, – я никогда не знал… раньше… где у меня сердце…

– Болит? – догадался Астафьев. – И у меня, Толя, болит…

Продолжение следует… 

 

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии