Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть тридцать пятая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть тридцать пятая)

Глава семдесят седьмая

Часть первая   Часть пятая    Часть девятая         Часть тринадцатая

Часть вторая   Часть шестая   Часть десятая         Часть четырнадцатая

Часть третья   Часть седьмая  Часть одиннадцатая  Часть пятнадцатая

Часть четвертая Часть восьмая  Часть двенадцатая Часть шестнадцатая

 

Часть семнадцатая    Часть восемнадцатая  Часть девятнадцатая

Часть двадцатая        Часть двадцать первая   Часть двадцать вторая

Часть двадцать третья  Часть двадцать четвертая Часть двадцать пятая

Часть двадцать шестая  Часть двадцать седьмая Часть двадцать восьмая

 

Часть двадцать девятая  Часть тридцатая   Часть тридцать первая 

Часть тридцать вторая  Часть тридцать третья  Часть тридцать четвертая

 

Одежда Александра Исаевича – строго по сезону: грубый канадский ватник, больше похожий на телогрейку, и глубокая шапка из рыси.

Александр Исаевич презирает шарфы и рукавицы. Так он и бродит дольше своего забора – с растерзанной шеей. Вышагивает, вышагивает, вышагивает…

О нападении вермахта Советский Союз узнал 22 июня от Молотова. В 12:15, в полдень. А мир? Вся планета? Другие страны? Когда – и от кого – люди, весь мир узнали о гигантских боевых действиях на востоке Европы? Солженицын (совершенно случайно, между прочим) спросил об этом у Бориса Можаева. Тот, оказывается, знал!

Уже в 5:30 утра Геббельс зачитывает обращение Гитлера к народу. Все радиостанции мира, все… прерывают свои передачи для чрезвычайного сообщения о новом грандиозном военном нашествии на Востоке. Молчит только одна страна: Советский Союз!

Самое невероятное, что, выступая по радио, Молотов скажет – своими словами – то же, что и Гитлер. А именно: «Германское правительство решило выступить с войной против СССР в связи со сосредоточением частей Красной Армии у восточной немецкой границы…»

Об этой фразе Молотова никто сегодня не говорит. Велено забыть?

Как все ловко придумано! Растерянный Сталин, трясущийся от волнения немецкий посол в Москве, невозмутимый Молотов, подобострастный Голиков.

Все книги и все фильмы – только об этом.

Все!

Написать правду? Сообщения о готовящейся войне и – конкретно о дате 22.06.41 – шли со всех сторон. Их у Сталина – около двухсот. Много невнятных, как у Зорге (от 21 мая): «Германские представители, прибывшие из Берлина, заявляют, что война между Германией и СССР может начаться в конце мая, но они так же заявили, что в этом году опасность может и миновать…» Другие сообщения – действительно другие. Начиная с 12 июня Генштаб получил около 50 различных разведданных, называвших (плюс-минус) точную дату вторжения: 22.06.41. Многое решали дожди; Гитлер ждал, когда подсохнут дороги. Вермахт хорошо знал, что такое русская грязь. 15 мая нарком госбезопасности УССР Павел Мешик докладывал Хрущеву, «царю всея Украины»: строительство военного аэродрома близ Ярослава, концентрация большого количества войск, передислокация к советской границе танков и тяжелой артиллерии из-под Кракова, Ряшева, Радома и – самое главное – переезд в Перемышль высокого армейского начальства… «Выступление немецких войск против Советского Союза должно начаться после окончания дождей, как только установится погода…» – докладывал Мешик.

Первые пусть нападут, первые…

Судя по поведению Сталина в первые дни войны, Сталин – клинический идиот. Но Сталин не был клиническим идиотом. Просто мы – мы все – ничего не знаем о плане «Гроза» и о первых днях войны. В 19:40 21.06.41 посол СССР в Берлине сообщал Молотову, что в течение всего дня Риббентроп (под разными предлогами) отказывает ему во встрече. В 20:25 21.06.41 торговый представитель СССР в Финляндии сообщает, что все иностранные миссии выводят деньги и покидают Хельсинки; в городе идет призыв резервистов, началась эвакуация всех детей поголовно. В 21:30 21.06.41 Управление погранвойск НКВД Белоруссии докладывает о ликвидации нескольких групп диверсантов, получивших приказ физически ликвидировать командиров Красной Армии, прежде всего – генералов, и обеспечить быстрое продвижение немецких войск в глубь территории Советского Союза…

Еще раз: Сталин – не идиот. Солженицын усмехался: это ж надо! ему приходится «защищать» Сталина. Первые пусть нападут, первые…

СССР – ответит. Мы – готовы!

Величайшая трагедия Сталина: он даже подумать не мог о том, что за него, за Сталина, после голодомора, раскулачивания и ГУЛАГа мало кто в СССР готов воевать.

Гитлер был зверь. Если бы не зверства на поле боя и на оккупированных территориях, если бы не бесконечная кровь, – немцы быстро озверели и уже ни с кем не считались, даже с детьми и стариками, – Гитлер дошел бы до Москвы так же быстро, как он дошел до Парижа. Солженицын хорошо помнит фронт: у него, как и у всех, именно у всех, там, в окопах, началась личная война с немцами. С Гитлером! Да-да, – это то самое, о чем Сталин говорил Гарриману: «…они бьются за матушку-Россию».

Рука не поднимается. Не поднимается у бывшего фронтовика рука…

Люди озверели и бились – насмерть – не за Сталина, а с Гитлером. Бились за Россию. Кому здесь, в России, нужны оккупанты? Даже если они явились только за тем, чтобы сжечь ГУЛАГ и кровавый коммунистический режим!

Ходит, ходит Александр Исаевич вдоль своего забора… Вышагивает, вышагивает, вышагивает…

Там, в доме, в его кабинете, лежит школьная тетрадка. В линейку.

«Конспект, – написано на обложке. – Др/слав. история».

С этой тетрадкой он не расставался все последние месяцы.

Какой почерк, а? Мелкий-мелкий, буковки как семечки…

«Тихий Дон». Главный вопрос: чего стоит человеку революция?

Солженицын. Главный вопрос его жизни в Вермонте: чего стоит человеку эмиграция?

В школьной тетрадке – вся русская история. Нет повести печальнее на свете, чем русская история! Солженицын пишет коротко, сокращенно, о самом важном – о русской зависти и о русской дикости, идущих, увы, из глубины веков.

«– Культурные народы Римск. импер. и Близкого Востока (слово «близкий» Александр Исаевич дважды подчеркнул) считали славян разбойниками и дикарями. Жизнь русских людей подобна жизни животных. Племена жест. нападают др. на друга. Грабеж (по занятиям) на пер. месте, за ним – торговля и земледелие;

– кажд. кр. рус. город – мощн. бастион на верш. холма: «Кремль». От кого защищ. славяне? От Ногайской орды? От Сибирской орды? Именно у сл. (кривичей, живших в междур. Днепра, Волги и Зап. Двины) ритуал: око за око, смерть за смерть. (Позже на Кавк. у соседей. Око за око – наз. «кр. месть».)

На славян, пр. всего – мол. мужчины, девушки, дети, есз… славяне же, те… кто сильнее… выменивают: оружие, вино, предм. роскоши, золото, ткани…»

Жизнь человека приравнена к вину и к деньгам.

Ключевский счит., «что слав. призв. варягов только для защиты своих рубежей. (А уж потом, позже, варяги коварн. обр. захват, власть над сл./землями). Но ни одна летопись – о захвате – не сообщает нич. подобного. Самое главное: у славян нет правды и совести (подчеркнуто) в их внутр. отношениях. Если это все – банды, какая м. б. «правда» у разбойников и работорговцев?»

(Ремарка Солженицына на полях: дикость заложена тайгой. В характер. В восприятие человека. Россия – лесная страна. Русский видит русского рабом. Заложена традиция: обдирать народ, как липку, но так, как ободрал его Чубайс, – уметь надо.)

«– Приходит Рюрик (Рорук?). Приглаш. сл. на царство. Пират и тиран. По произволу – предтеча царя Иоанна.

От Волыни до Оки, от Азова до сев. морей – везде правят варяги. (Везде без исключен., подчеркнуто.) Появл. т/образом нов. (исключ. пришлый) правящий строй буд. страны;

– X век – Русь управляется конунгом, т. е. киевским князем (из прямых потомков конунга Рюрика);

– середина X в., «Русская Правда». Закон, созданный варягами спец. для слав. земель. Официально узак. неравенство: за убийство княжьего мужа – 80 гривен компенс. (прим. 20 кг серебра), за убийство смерда – 5 гривен;

– чтобы войти в высш. слой р/общества, надо быть варягом. Пусть не по крови, хотя бы – по стилю жизни…»

Копелев говорит о нем: твердыня, скала! Так русские земли тверды испокон веков. Нет в России ползучих песков, почти нет – другая земля!

Певец своей жизни… певцу нужен забор?..

«И безвозвратно уходило время только в том, что безвозвратно изнурялась моя родина…»

Чужак? Всем чужак? Разве широта с блеском выполненных государственных задач не сносит сейчас те вопросы, которые так тревожат сегодня людей?

Письмо от учительницы с Камчатки:

«…Каждодневные мытарства, мучительный поиск куска хлеба насущного, выстаивание в очередях, обозленные люди вокруг… – все это отнимает силы, лишает не только настроения, но и способности к какому-либо творчеству, что в учительской профессии просто необходимо…»

Еще бы! Александр Исаевич сам был школьным учителем, он хорошо знает, на себе испытал когда-то эти (да и не такие!) «каждодневные мытарства».

«Хожу по магазинам, Александр Исаевич, ищу, чем бы накормить свою маленькую семью, чтобы подешевле, и дотянуть бы до зарплаты. Домой попадаю после семи. Кухонно-моечная круговерть забирает еще пару часов. И только около десяти вечера я могу сесть за книги, подготовку к урокам, проверку сочинений!

Раньше хотелось чего-то необычного, хотелось что-то сдвинуть с мертвой точки, хотелось, чтобы из школы выходили личности, а не серая масса. Ночами читала и сама разрабатывала какие-то планы, т.к. нет пособий никаких. И еще – постоянное чувство унижения, нищеты, ведь какаянибудь толстая и глупая торгашка смотрит на тебя как на ничтожество, потому что ты одета нищенски и в квартире у тебя нет самого элементарного. Безвыходность!

Уже и души нет, а какое-то месиво внутри…»

Александр Исаевич читал письмо – и плакал, потом позвал Наташу, прочитал вслух.

Плакали вместе…

С первых дней Петербурга, с «засилия иностранцев», русская интеллигенция дружно взялась за сочинение отечественной истории. Работали наперегонки. «Норманскую» теорию происхождения российского государства – к черту! А заодно – Рюрика, Синеуса и Трувора… Кто сочинит громкую фразу, тот и патриот. От «Княжнин умер под розгами!» (Пушкин) до «Пусть без страха жалуют к нам в гости, но кто с мечом придет, тот от меча и погибнет…» – Александр Невский никогда этих слов не говорил; их сочинила – за князя Александра – сталинский академик Панкратова, живое оружие партии!

Слова укрепились. Быть патриотом – это, оказывается, писать не о том, что было, а о том, чего не было: «каждое русское дело непременно должно оказаться либо не по силам тем, кто его предпринимает, либо окончиться неудачей, вследствие апатии людей, ради которых оно предпринято…»

Жизнь сразу приучила Александра Исаевича к тому, что вокруг него – миллион недоброжелателей. Главный вопрос: в России, где сейчас сто пятьдесят миллионов людей, и здесь, в эмиграции, не только в Америке, вообще по миру, еще – как подсчитать? – несколько миллионов, кто из них из всех для него, для Солженицына, люди? Кого из людей сегодня он считает людьми?

Вот эта учительница с Камчатки? Конечно! Но ведь это – жизнь при смерти. Кто еще? Люша Чуковская? Чудный человек, светящийся. Ирина Николаевна Медведева-Томашевская? Бесспорно. Шафаревич? Кто еще? Боря Можаев. Якунин? Тех, кому Александр Исаевич с удовольствием пожмет руку?..

Замечательный детский писатель Корней Чуковский – полукровный еврей.

«Чего ждать теперь от детей, если все они выросли на книжках одного жидочка?!» – воскликнул в запале Александр Исаевич.

Чуковскому передали. Он – Чуковский и Солженицын часто гуляли по Переделкину – не задавал ему лишних вопросов. Отвечая на них, Александр Исаевич мог бы потеряться как человек.

В другой раз Корней Иванович сам спросил Солженицына, что означают такие вот его слова, он их выписал и сейчас, на прогулке, достал бумажку: «Система капиталистическая в экономике, в торговле и демократическая в политическом устройстве – по большей части детище евреев, и они же для расцвета еврейской жизни наиболее благоприятны»?..

Не смущаясь, Александр Исаевич твердо ответил: нет у него таких строк. Приписано!

В трудную минуту, когда Солженицына отовсюду поперли, именно Чуковский предложил ему свой дом в Переделкино. Две комнаты на втором этаже – лучшие, самые светлые.

Александр Исаевич отказался. Предлагали не все, но Петр Капица и Корней Чуковский были первыми. Расщепленность жизненных намерений: именно здесь, в Вермонте, в Соединенных Штатах, Александр Исаевич очень хотел обрести покой и перевести дух. Бывает так, что человек сам устает от своей силы. Но чем свободнее двери в архивы, тем чаще преследует его сейчас этот вопрос: за что он всех так ненавидит? Ну за что ему ненавидеть Колю Островского? Кавалер ордена Ленина – да. Что он сделал плохого? Или – Гагарин. И все эти ребята – космонавты, которые прославляют сегодня Советский Союз.

Разве не за что прославлять?

Он даже Льва Яшина ненавидит, хотя любит футбол. Если бы Яшин – сбежал и играл (предлагали ведь!) за «Реал», он бы им восхищался? – Может быть! Но Яшин выбрал «Динамо», ментовской орган. Коммунист и полковник – во как! Герой Социалистического Труда.

Как же им всем не противно? Что за люди? Да тот же Королев, тот же Глушко. После шарашки они работали вместе. Все эти годы – вместе! тяжело работали, через силу, бились их характеры друг о друга. Глушко был убежден, что в любой ракете самое главное – это двигатель. «Привяжите к моим двигателям забор, – говорил Глушко, – и забор тут же улетит на орбиту…» Так ведь перемялись будущие дважды Герои! Сошлись ради дела, даже – вроде как – все простили друг другу и о доносах не вспоминали. Самое удивительное: приезжали, по-товарищески, друг к другу на обед, причем – семьями, хотя за столом говорили только о космосе…*

В «Круге первом» один из героев Солженицына (его любимых и уважаемых героев) мечтал, чтобы американцы (а может, и фашисты, не важно!) «фиганули» бы по России с самолета атомной бомбой:

«Если бы мне, Глебу, сказали сейчас: вот летит самолет, на нем бомба атомная. Хочешь, тебя тут как собаку похоронят под лестницей, и семью твою перекроет, и еще мильон людей, но с вами – Отца Усатого и все заведение их с корнем, чтоб не было больше, чтоб не страдал народ, по лагерям, по колхозам, по лесхозам? – Да, кидай, рушь, потому что нет больше терпежу! Терпежу – не осталось!..»

Черт с ним, с «мильоном», короче говоря, пусть вместо Кремля и Москвы будет новая Хиросима, лишь бы Отец Усатый сгорел бы, сука, в этом огне…

Гитлер тоже ненавидел «все советское». А план «Дропшот»? Или «Тоталити» – это Трумэн. Кроме того: «Флитвуд», «Чариотир», САК ЕВП 1-49, «Троян». Глеб не о них говорит?..

Еще и еще раз! «мильон» не жалко, Россию не жалко и никого в России не жалко, раз вся страна служит сейчас Отцу Усатому…

И ведь говорил же, говорил Александр Исаевич! Если бы в Ленинграде, в 37-м, когда Сталин раскидал – за месяц – по тюрьмам почти четверть города, если бы сами ленинградцы, будущие мертвецы, не прятались бы, слабея от страха, по своим квартирам и дачкам, а сообразили бы устраивать в парадных засады (терять ведь нечего, наперед же ясно, синие картузы с добром не придут, значит, и ошибиться невозможно, хрястнув топором по душегубцу…), так вот: если бы весь город восстал бы, то остановилась бы и эта машина смерти. НКВД мигом бы не досчитался подвижного состава!

В «Синтаксисе», у нелюбимого им Андрея Донатовича, в «Срезе», Солженицын прочитал:

«Вскоре после войны, рассказывают, где-то в глухой тайге, недалеко от океана, многие заключенные, избавляясь от непосильной работы, в отчаянии рубили себе руки топором. Отрубленные пальцы и кисти рук закладывались в бревна, в пачки великолепного строевого леса, обвязанные проволокой и предназначенные на экспорт. Начальство не доглядело, спеша зеленое золото обменять на золотую валюту. И поплыл драгоценный груз в Королевство Великобритания. Англичане особенно хорошо покупали советский лес. Только смотрят, развязав пачку, – отрубленные руки.

Выгрузили вторую, третью: опять между бревнами человеческое мясо. И смекнули тогда догадливые британцы – что это значит? откуда дрова? «– Нет, мы не можем себе это позволить! – воскликнула Королева, выступая в парламенте. – Нельзя покупать дерево, добытое такой ценой!» С тех пор, говорят, англичане никогда не покупают первосортный советский лес…»

А может быть, сам народ в России сажал народ?

Четыре миллиона доносов в 37-м. В одной Москве!

Добровольных доносов, – когда руки сами брались за перо, не под пытками! Списано на Сталина, но если бы не сам народ (великий народ, во всем великий, в подлости – тоже великий), что они бы могли, Сталин и НКВД?

Истощение перспектив: если духовные силы нации иссякли, никакая демократия не спасет нацию от смерти. С гнилым дуплом дерево не стоит!

Сталин разгромил Гитлера. (Точка отсчета мерзости: Гитлер.) Люша Чуковская могла бы разгромить Гитлера? Или Корней Чуковский? Боря Можаев? Якунин? А он, капитан артиллерии Солженицын, сумел бы разгромить Гитлера?..

Кто автор мифа о «немецкой танковой армаде»? Жуков? Его книга вышла в 69-м, позже Конева, Штеменко, «Солдатского долга» Рокоссовского – позже всех. В «Воспоминаниях и размышлениях» Жуков сетует: «Наши танки были маломаневренные и легко уязвимые для артиллерийского огня. Работали они на бензине и, следовательно, были легковоспламеняемы. Кроме того, имели недостаточно прочную броню…»

Какое вранье! С такими танками Сталин вряд ли решился бы на «Грозу». Заинтересовавшись, Александр Исаевич залезал – вечерами – в немецкие книги. Составил таблицы. Там, на фронте, его бойцы, артиллеристы, да и он сам, конечно, мало интересовались немецкими танками; стреляли и – все!

Таблицы ошеломили. Вермахт

– «ПЗ-1». Двигатель – бензиновый, броня – противопульная, тип вооружений – «танкетка»: два пулемета. В армии – с 34-го. Гудериан жаловался: «ПЗ-1» изготовлялись для учебных целей. Никто, конечно, не думал тогда, что с этими учебными машинами нам придется вступить в бой…»

«ПЗ-2». Двигатель – бензиновый, броня – противопульная. Вооружен пушкой, калибр – 20 мм + один пулемет. Тип – легкий танк. Немцы так определяли «ПЗ-2»: «Самоходное противотанковое ружье с пулеметом»…

«ПЗ-3». Двигатель – бензиновый, броня – противопульная. Пушка калибра 35 мм + три пулемета. Тип – средний танк. Как и «ПЗ-2», принят на вооружение в 36-м. И только весной 41-го несколько серий танка «ПЗ-3» довели до противоснарядной брони и вооружили 50-мм орудием.

«ПЗ-4». Двигатель – бензиновый, броня – противопульная. Пушка калибра 75 мм + два пулемета. Тип – средний танк, в армии – с 36-го. В 40-м на «ПЗ-4» поставили пушку с укороченным стволом, но бронепробиваемость этого орудия была очень низкой…

Иными словами, к 41-му у Гитлера не было ни одной тяжелой машины. Только 300 танков имели противоснарядную броню. Всего на Восточном фронте (командующий – Пауль Людвиг Клейст) 800 танков. А у Сталина? С чем Сталин шел в поход на Европу?

Генерал Гальдер – в дневнике; 23 июня 41-го. «На фронте группы армий «Юг» появился русский тяжелый танк нового типа. Согласно донесению, он имеет орудие калибра 150 миллиметров, что, впрочем, маловероятно…»

Нет, Гальдер! Разведчики правы. На Юго-Западном фронте эти гиганты – 50 машин – появились вместе с Жуковым. Он прибыл командовать «Грозой».

Или это глупо – ценить людей за ненависть ко «всему советскому»? И еще – за твердость духа? В этой ненависти?..

У Сталина против Гитлера – 2800 танков. У Клейста, напомним, 800.

Что за машины? Что произвел Советский Союз за бесконечную – семидневную – трудовую неделю и 8- и 10-часовой рабочий день?

Безнадежно устаревшими моделями Генштаб Красной Армии считал:

1. Легкие танки «Т-26» и «БТ-7». Вооружены пушкой калибра 45 мм и легко пробивали любую немецкую броню с километрового расстояния.

2. Средний танк, трехбашенный – «Т-28». И – тяжелый танк «Т-35» (пять башен). Имеют серьезные проблемы с маневренностью, но оснащены противоснарядной броней. По огневой мощи сравнимы с небольшими артиллерийскими подразделениями.

3. Разведывательные амфибии «Т-38» и «Т-40». Они могут преодолевать значительные водные преграды и, опятьтаки, пробивать любую немецкую броню.

Настоящими боевыми машинами Сталин называл тяжелые танки КВ-1 (636 машин) и 1225 средних танков Т-34. По огневой защите, проходимости и боевой мощи эти – дизельные – танки были сильнее всех в Европе.

Маннергейм говорил: «Мы воюем за европейский дом, веру и Отчизну…»

Он во всем любил ясность!

Когда Сталин, развязав Финскую («Все готово к вторжению, – докладывал Мехлис на Политбюро 23 сентября 1939 года, – нам остается только придумать повод»), бомбил Хельсинки (погибли около ста мирных жителей), газета «Правда» сообщала, что наши боевые самолеты скидывают – над Хельсинки – корзины с хлебом «для голодающих рабочих финской столицы». Молотов сказал, что «уже завтра» он вместе с финскими рабочими и нашими красноармейцами, которые «срочно идут им на помощь», собирается «пообедать в Хельсинки».

В ответ Тату Пеккаринен и Матти Юрва сочинили песенку: «Врешь, Молотов!» Она звучала повсюду, даже на площадях: «Ты обещал, Молотов, что будешь обедать в Хельсинки, но обломал зубы: в дальних краях, в сибирских степях, строй себе дачи ты на костях; будет там место всем сталинским друзьям; комиссары, коммунисты, мы покажем вам!..»

А протест? НКВД информирует Сталина, среди бойцов Красной Армии, вступившей на территорию Финляндии, начались «антисоветские разговоры». – «Ведя борьбу за освобождение финского народа, мы его не видим. Видно, что финский народ богаче наших колхозников, – зачем мешать его самостоятельности?» Или: «Зачем мы освобождаем финнов? От кого? Они и так хорошо живут!..»

Сталин и здесь был уверен в «блицкриге»; солдаты Маннергейма носят сапоги с войлочным утеплением, бойцы Красной Армии – легкие ботинки с обмотками…

Сталин необучаем? Сталин учится только у Ленина? Цель – серп и молот на всем земном шаре? «Гроза» захлебнется, но через четыре года серп и молот все равно дотянутся до Берлина – Дрездена – Праги – Будапешта – Белграда и… почти до Триеста, до Италии! А Албания? Китай? Северная Корея? Везде – серп и молот, и везде – Сталин.

Серп и молот только чудом не взлетели над Японией…

А финны – отбились. И даже не ответили, перед Сталиным, за блокаду Ленинграда.

Финны умели воевать. Они, похоже, воевали лучше всех в мире, главное – малой кровью.

Совсем-совсем малой…

Самое трудное для русского человека – поверить, что он, наконец, счастлив. Ермолай, старший сын Александра Исаевича, принес вчера анекдот: «Согласно этикету, нож можно держать в левой руке лишь в том случае, если в правой – пистолет…»

Анекдот из русской жизни. Это ведь чисто русский «жанр» – анекдот…

Так где, в каком обществе Александр Исаевич хотел бы сегодня жить? Где, на каком утесе и в каком океане вознесся – в гордом одиночестве – тот храм, тот монастырь, где его, великого литератора, ждут и приютят? Где внимательный монах приготовит ему, старику, теплую постель, предложит чай с медом и укутает его уставшие ноги?

Он – великий ненавистник. Понимал ли Александр Исаевич тактическую слабость своих бастионов? «Узлов»? «Архипелаг ГУЛАГ» и «Красное колесо» – это хорошо слаженные литературные механизмы. В них – освобождение. От всего сразу: от Советского Союза, от его идеологии, от коммунистической системы взглядов, мироощущения – и т.д.

Но его книги – все равно механизмы. – Да… да, да, да: он – великий ненавистник. В этой ненависти с Александром Исаевичем никто не сравнится, конечно, но в советском социализме (хорош пророк, да?) все равно, он это видит, остается что-то неразгаданное.

А что если именно социализм… этот проклятый, кровавый, миллионы людей замучивший ленинско-сталинский социализм был к народу в России ближе всего? За всю ее историю?

Резануло, однако! Мальчик этот, журналист Караулов, журналист-всезнайка, то есть – дурачок… – Александр Исаевич бегло пролистнул «Вокруг Кремля», читал (в этих интервью) только о себе… – Караулов пишет: если б не рабфак и вечерняя, «для малоимущих», школа «Юных журналистов» в МГУ, созданная самими студентами, бесплатно. Здесь, в Вермонте, есть что-то… бесплатное? И люди, русские люди, в те страшные ленинско-сталинские годы, когда… кровь, кровь, кровь… доносы, доносы, доносы… пытки, пытки, пытки… люди в ту – сталинскую – пору и позже, особенно позже, были, как оказалось, лучше, умнее, образованнее, тверже и, главное, добрее, чем люди сегодня. Лучше!

Кто-то недавно привез Александру Исаевичу кассету с новым фильмом Козакова – «Покровские ворота». По пьесе Леонида Зорина. Еврейские штучки! А что еще ждать от Зорина? И Казакова? Платного, как он сам признался однажды, агента КГБ?

«Философия пролетариата», прости Господи! «Путь человечества лежит в добротворчестве», – говорил глазной врач Филатов. Это, что ли, «добротворчество»? Отступники! У Сталина – «не пролетарская литература». У Солженицына: отступники. «Я увидел, что товарищи из РАППа – правы, что я заблудился и погибаю», – пишет Платонов. И здесь же: «Колхозное движение – это самый драгоценный, самый, так сказать, «трудный» продукт революции. Этот продукт, как ребенок, требует огромного чуткого внимания даже при одном только приближении к нему…»

С ума сошел?

В честь развала СССР директор ЦРУ Роберт Гейтс провел в Москве, на Красной площади, свой собственный, «персональный», парад. Гейтс строевым маршем прошел по брусчатке Красной площади. От Исторического музея до храма Василия Блаженного. А у памятника Минину и Пожарскому Гейтс пил шампанское прямо из горлышка: да здравствует Горбачев! да здравствует Ельцин! СССР больше не существует.

Горбачев примет из рук американцев памятную медаль – за победу в Холодной войне. Медаль за развал СССР.

Александр Исаевич должен радоваться…

Почему-то не радостно.

Налетели большевики на русского человека, на его земли, его города и его села, – но вместе с ОПГУ-НКВД-КГБ, с этим ненормальным – кто спорит?! – полутемным строем Солженицын крест-накрест перечеркнул весь Советский Союз.

В самом деле: в СССР он видел только ГУЛАГ. Хоть бы строчкой, хоть бы словом о великих заводах, о беспризорниках, ставших комсомольцами, о войне и о подвигах; он ведь хорошо знал их, эти подвиги, – знал, но не сказал ни слова. Когда Красная Армия и Войско Польское вошли в Люблин, поляки (весь город!), высыпавшие на улицы, опустились на колени.

Вот они, эти старые фотографии: 23 июля 1944-го, коленопреклоненный город перед израненными полками…

Придет, придет в Россию ее коренная власть: власть русской православной церкви. Та власть, которая рождается из духа этой страны. Из ее истории. Из ее сердца. С единственным условием: сама Церковь не поддается соблазнам времени. Ватикан неустойчив: буржуазный образ жизни его кардиналов то и дело, постоянно, провоцирует их на разврат. Только Всевышний может умирить Россию, ведь, глядя на Ельцина, иной раз кажется, что Бога уже нет…

Кто-нибудь заметил, как исчезли (в составе России) десятки народностей? Есть Красная книга животных. А Красная книга народов и народностей, оказавшихся на краю гибели, – она есть?

Давно, с Экибастуза, Александр Исаевич обожал ночное небо: единственная отдушина, когда вокруг тебя – только колючая проволока. По ночам лагерные фонари слепили в лицо. Они засвечивали звезды, но у Александра Исаевича там, за кухней, среди сараев, имелось укромное местечко. Глаза фонарей сюда не глядели, не доставали.

Под звездным небом Александр Исаевич всегда чувствовал себя как в церкви, на проникновенной, радостной молитве. Кто-то сказал, что его «Теленок» – это книга о том, что Солженицын так и не научился дружить.

С чего вдруг литературные собратья решили, что они что-то знают о нем?

Ходит, ходит Александр Исаевич вдоль своего забора, вышагивает, вышагивает, вышагивает…

Или прижизненная смерть уже настигла бессмертного?

*Сергей Павлович Королев скончался во время рядовой хирургической операции. По решению Политбюро, в этот день за операционный стол встал лично министр здравоохранения Борис Петровский. Считалось почему-то, что министр (раз он министр) лучший хирург страны!

Да, Петровский был неплохим хирургом, но в последние годы он оперировал все реже и реже – потерял руки.

Приступив к операции, министр сразу наткнулся на раковую опухоль. Предварительный диагноз – полипы прямой кишки – не подтвердился. Петровский обмер: он же не онколог! А опухоль – сложная, размером с кулак…

Вместо того чтобы немедленно передать Сергея Павловича специалистам (дежурной бригаде, находившейся здесь же, в операционном блоке), Петровский приказал срочно разыскать академика Вишневского – это же Королев! – главного военного хирурга. Разве можно доверить «космического академика» каким-то там… дежурным врачам.

Что скажет Политбюро?

Вишневский не любил Петровского. Увидев, в каком состоянии находится – под наркозом – Королев (сорок минут были потеряны), Вишневский ухмыльнулся:

– Я трупы не оперирую!

Нет, Вишневский, конечно, провел операцию (и вроде как успешно). Сергея Павловича – зашили, Вишневский и Петровский сели за кофе. И в этот момент Королев скончался. Сердце, надорванное на Колыме, разорвалось в клочья. 40 минут глупого ожидания. Глупейшего! Во время операции анестезиолог Юрий Савинов, лучший, самый знаменитый анестезиолог Москвы, долго, минут пять или шесть, не мог дать Королеву наркоз. Из-за перебитых – на допросах в НКВД – челюстей, верхней и нижней, Сергей Павлович с большим трудом открывал рот как надо, очень широко…

Нелепая смерть Королева где только (и кем!) не обсуждалась. Наученный «горьким опытом», другой гений, Андрей Николаевич Туполев, когда у него вдруг начались – аппендицит, – боли в боку, обманул «прикрепленного» и тайком, чуть ли не через черный вход, явился в клинику Боткина. По паспорту брата, они похожи, Туполев сам записал себя в приемном покое. В ту же ночь дежурный врач вырезал трижды Герою Социалистического Труда аппендицит, причем Туполева сначала положили в коридоре, потому что в палатах не было места. Через три дня Андрей Николаевич вышел на работу. И с удовольствием объяснял недотепам, что лечиться в СССР надо только там, где умеют лечить!

К слову: трагедия Королева легла в основу пьесы «Единственный свидетель» А. и П. Тур об академике Сабуровой, утратившей – из-за бесконечных совещаний и конференций – руки хирурга. – Прим. автора.

Глава семдесят восьмая

Фомичев был предельно собран.

– Суки босоногие…

– Суки, конечно, – согласился Куликов.

– Замышляют… что-то.

– Гадания… без кофейной гущи! За такие гадания надо с нас погоны снимать.

Фомичев не отрывался от бинокля.

– Кто-нибудь спорит, Анатолий Сергеевич? Наши слезы им как микстура… Замышляют, замышляют что-то!

– Что?

– Не ведаю.

– Ты ж местный, еще и мент. Людей насквозь видишь.

– Я-то местный, а эти – черта с два!.. На виду у всех местные ни за что не пойдут. По дороге… Обсмеять же могут, пиратов этих…

Сняв очки, Куликов тоже припал к биноклю.

– Но идут же…

– А?

– Уши заложило? Идут, говорю!

– Как на прогулке…

Когда Куликов снимал очки, его лицо тут же делалось простоватым, как у ребенка.

– Объясни мне этих пиратов.

– Невозможно, Анатолий Сергеевич, они – деревенские. Городских – легко просчитать. А крестьян – черта с два…

Фомичев был воспитан, как все советские люди, – в духе патриотизма. Мужик он был веселый, гибкий, компанейский; самое кондовое в нем – это патриотизм.

НКВД как высшая форма патриотизма – патриот должен обязательно кого-нибудь уничтожить. В СССР мало кто задумывался над тем, как они страшны, все эти «измы»: социализм, коммунизм, патриотизм, большевизм…

Советские люди убивали, не задумываясь: ваше слово, товарищ маузер! У каждого патриота должен быть маузер. Патриот должен отличаться от простых людей

Фомичев очень любил свою страну. Ему не приходило в голову, что любой патриот всегда немножко дебил: патриоты только и делают, что бьются за свою землю, обагряя ее кровью, а надо – не биться, надо – всего лишь – уметь жить на этой земле…

Куликов гордился Фомичевым, но водку с ним пить он бы не стал. Такие как Фомичев, всегда чужие. Для всех чужие, для всех; от таких людей всегда исходит какая-то опасность, хотя Фомичев – не энкавэдэшник, он – мент!

– Хрен они у нас на шармачка-то проскочат… – бормотал Фомичев. – Подстава выйдет. Или ждут что…

Он нервничал. И Куликов понимал: нервничает.

– Подстава, думаешь?.. – спрашивал Куликов, не отрываясь от бинокля.

– Ну расчет-то у них… точно есть…

– И на что?

– Время покажет, узнаем…

Куликов знал все планы Генштаба по Дудаеву, по будущей войне. Настаивал Ельцин, еще больше – Руцкой и Грачев, – после Афганистана всем очень хотелось еще раз отличиться. Горбачев напуган кровью, Горбачев – трус. Такие как он, – трусы! – готовы убивать, но любая война у Горбачева плохо получается. Война с Дудаевым неизбежна. Если не война, Дудаев, пожалуй, и Москву захватит – походом пойдет. Он во всем старается подражать сейчас Саддаму Хусейну: гордый вид диктатора, надменные жесты, манеры, поворот головы…

Итак: на Моздокское направление выдвигаются войска генерала Чилиндина. Сводный отряд мотострелковой бригады, зенитно-ракетный полк, инженерно-саперный батальон, сводный отряд бригады специального назначения, парашютно-десантный полк и парашютно-десантный батальон.

Ключевая роль отводится дивизии оперативного назначения и ОМОНу – отдельному батальону.

Всего у Чилиндина 6567 человек, 41 танк, 99 БТР и 132 БМП.

На Кизлярском (генерал Рохлин) и Владикавказском (генерал Чиндаров) направлениях против Дудаева, его соединений, выдвигаются 9000 бойцов. И – 30 вертолетов, 41 танк, 229 БТР, 98 БМП, 90 орудий и минометов…

Отсюда, с высокого холма, заметно, что «железный поток» – уже устал: чеченцы идут как-то уныло, молча и – с тяжелыми лицами. Не сговариваясь, Куликов и Фомичев разглядывали их командира. Долговязый, очень худой парень в грязной красной бандане. В бинокль видно: бандана у него – пиратская и в самом деле грязная.

– Больно уж молодой… – бурчал Фомичев. – На подставу похоже.

Он так втыкал в бинокль свое лицо, что на лбу, как на песке, от бинокля отпечатался след.

– Во, бл…, заладил: подстава, подстава…

– Ухватка не та, – доложил Фомичев.

– А какая нужна?

– С «Иглой» идут.

– Ну и что?

– Открыто идут, потерять не боятся. Точно что-то придумали, босоногие, это – как на пригорок выйти…

– Босоногие? – усмехался Куликов. – С «Иглой»? Это кто… босоногие?

Отвечать Фомичеву не хотелось – не до того. Неудобно, однако: генерал!

– Да уж… времечко…

– Россия всегда жила плохо, Николай.

– Зато сейчас… все изменится… – бормотал Фомичев.

Куликов не отрывался от бинокля.

– Изменится.

– Ельцин сейчас подвинет Горбачева и создаст касты.

– Думаешь?

– А на хрена ж тогда вся эта демократия? Тут – просто. Я не умею зарабатывать деньги. Воевать – пожалуйста. Вроде могу. Зарабатывать деньги – не могу. Ну и что? У меня всегда была зарплата. Зачем мне зарабатывать, если есть зарплата? С такой зарплатой, как у меня, я – человек.

– Ну – и что?

– Как что? – удивился Фомичев и повесил бинокль обратно на грудь. – Теперь я – не человек. Потому что я не умею зарабатывать, не научился, а с зарплатой как нынче – не проживешь.

Куликов вздохнул. Постелив плащ-палатку, они лежали бок о бок, за огромным камнем. Вокруг – огромные сосны, до неба. А под соснами, вокруг, заросли смородины и кавказской черники, любимые места для местных уларов, да только нет их что-то, совсем нет. Войну, видно, чуют, вот и держатся от войны, от отрядов, подальше…

– Ну и кто ты, Коля, сейчас, если – не человек? – вдруг спросил Куликов.

– Да никто, Анатолий Сергеевич! Просто – полковник…

– Значит, касты… говоришь? – не отступал Куликов.

– А как? Ельцин – он же для отвода глаз. Двадцать лет нужно. Чтоб детки подросли. Ну и все – получите! Кастовое общество. Новые дворяне, так сказать. Над ними – царь, их покровитель. А все остальные – просто полковники…

Куликов усмехнулся:

– Или генералы.

– Или… генералы, – согласился Фомичев.

А чеченцы, которые шлепают там, внизу, по дороге, они и в самом деле похожи на пиратов. Кавказский вариант, так сказать. Куликов опять вспомнил Астафьева. Тысячу раз прав Виктор Петрович, тысячу раз: идеологически СССР держался на кинематографе. Великая сила кино! По кино, по фильмам, ну и… чуть-чуть… по газетам люди судили сразу и обо всем. До деревень, до всех окраин страны газеты редко доходили в положенный срок, читать старье не хотелось. А вот фильмы были всегда. Раз в неделю – кинобудка. Кино как глоток свежего воздуха – этот воздух и в самом деле казался свежим. Если Великая Отечественная война создана в кино заново, точнее – с белого листа, если в кино – такая война и такой тыл, каких не было, просто не было, миф вместо реальности, вместо правды, то есть если о той войне, настоящей, надо – всем – поскорее забыть, если у всех режиссеров и у всех актеров – другая война, всепобедная… значит, она, черт возьми, и в самом деле была именно такой!

Ну а чеченцы – это пираты Карибского моря. В их собственном, так сказать, исполнении. В Колхиду плывут, в Абхазию. За Золотым руном, за добычей.

Все они – какие-то прибитые, жалкие, но изображают (друг перед другом) героев.

Откуда оно, это войско? Где их полководец, Басаев, нашел этих мальчишек?

Они умеют читать? У них была школа? Их кто-нибудь учил? У них были родители?..

Куликов оживился. Похоже, он услышал, наконец, то, что и хотел – давным-давно хотел – услышать:

– Как в Древнем Риме, значит? Есть патриции и есть рабы?

– Хуже, я думаю, – откликнулся Фомичев. – Патриции и рабы, между ними – никого. При Цезаре там все-таки какие-то философы были, поэты… Воины.

– А у нас?

– А у нас – хренушки. У нас они не нужны. Какие философы? Зачем они Ельцину? Он что, книжки читает?

Куликов задумался и снова приставил к глазам бинокль:

– Не нужны, значит?

– Конечно! Сбрехнут что-нибудь не то. Ельцину зачем диссиденты?..

Ветер сорвал с головы Куликова фуражку, но Васнецов, лежавший поодаль, тут же ловко ее подхватил. Случись что – он закроет собой Анатолия Сергеевича. С любой стороны! А если не закроет, увернется, это для Левки – хуже смерти. Его ж свои со свету сживут. Как по-другому-то,  если Куликов, их «батяня-комбат», пользуется в войсках настоящим уважением?

Анатолий Сергеевич благодарно кивнул Левке всем своим подбородком, забрал фуражку и вдруг как-то странно на него посмотрел, не так, как всегда.

«Биоробот»? – вспомнил Куликов. – Как? Неужели?! Или все мы здесь… биороботы?..»

У него во рту опять появился привкус железа.

– Значит, все погибнет, Николай?

– Конечно. Вымирание уже началось. Разве не видно?

– Видно… – согласился Куликов, – видно…

– То ли еще будет, товарищ генерал-майор!

…Только чеченцы, одни чеченцы, держат автоматы наперевес, за шеей – как бабы коромысло. Интересно, сколько им дадут за этот поход? Кто платит? Дудаев или Ардзинба, абхазы?

Головы у парней опущены, им сейчас не до разговоров. Тем более в строю. Хотя… какой это строй? Кто так ходит? вразвалочку?

– Посмотри, Коля, какие они… спокойные.

– Я тоже подумал об этом, – откликнулся Фомичев.

– С чего? Им кто-то гарантии дал? Боя не будет?

– Как не будет, если мы – здесь?

– Вот и я не пойму… – бубнил Куликов, – с чего вдруг они – такие спокойные…

Из-за Саввина нормальное управление войсками сейчас полностью отсутствует. Три дивизии оперативного назначения (Ростовская, Краснодарская и Новочеркасская) не имеют единого штаба. И никто – никто! – не координирует их действия, даже – из Москвы. Дело дошло до того, что начальник войсковой группировки, находящийся в здании МВД Владикавказа, имел телефон высокочастотной, защищенной связи с Москвой, но не имел обычной телефонной линии для управления офицерами собственной оперативной группы, находившейся в соседнем от него доме…

– Гареев в Академии всегда говорил: мусульмане и китайцы воюют… только по плану, – сказал Куликов, не отрываясь от бинокля.

Странное это чувство, однако – собственной беспомощности. Для такого человека, как Куликов, – непривычное и дикое.

Интересно, если бы Куликов не вернулся сейчас на Кавказ? Или вернулся, но без оружия, то есть – без «Витязя»? Кто принимал бы сейчас этих пиратов? Только милиция? Фомичев?

Чеченцы – только с виду грозные. Они не любят воевать. И – боятся смерти. Неспособны к тяжелой работе, а война – это тяжелая работа. Воины по принуждению: если Дудаев – генерал, значит весь народ, молодежь особенно, это воины.

Куликов всегда удивлялся: «Если б их Президентом стал бы Махмуд Эсамбаев? Все б в танцоры пошли – так?»

Жуткая, однако, мысль: президенты республик (все, кроме Кокова) добиваются сейчас полной свободы, главное – от Москвы. В правительстве Ельцина за Кавказ отвечает Шахрай. Специалист (в недавнем прошлом) по информатике и кибернетике. А он на Кавказе-то был? Или – только в Сочи? Ельцин уверен, если Шахрай – из казаков, значит, он хорошо разбирается в межнациональных проблемах.

Ничего, да?..

Фомичев оглядел бойцов. Засада как засада, все за камнями, в кустах. Через пять-семь минут пираты будут совсем близко, и Куликов откроет огонь.

Странно, очень странно: знают ведь, весь отряд, поди, знает, что они – под обстрелом, что там, за камнями, в горах, их ждет Куликов, и – все равно идут! Как ни в чем не бывало!

Фомичев повернулся к Анатолию Сергеевичу:

– Очень интересно, кто этот план сочинил…

– Подожди – поймем, – заверил его Куликов.

– Анекдот хотите, товарищ командующий? 44-й, Восточная Пруссия, у солдата Ганса сдали нервы. «Скажи, Пауль, – пристает Ганс к ефрейтору, – ты веришь, что мы отступаем по плану?» – «Верю, – кивает Пауль, – очень даже верю. Только план составлен не у фюрера, а в Москве…»

Сверхорганизованная натура, Куликов – совершенно не конфликтный человек. Конфликтным людям, задиристым и драчливым, нельзя служить на Кавказе; здесь дипломаты нужны, драчуны – все испортят…

Ельцин – драчун. Самое опасное для людей – это власть, мало похожая на власть. Такая власть, когда министр обороны мало похож на министра обороны, а Президент – на Президента, человека с государственным охватом и кругозором.

«Можно ли считать, что дудаевский режим представляет сегодня реальную угрозу для страны?» – спрашивал (сам себя) Куликов. И сам же отвечал:

1. Мятежная Чечня стала базовым и тренировочным лагерем для сил международного терроризма.

2. Бандитские группировки, парализовавшие нормальную экономическую жизнь республики, угрожают сейчас не только приграничным с Чечней районам, но и всей стране, так как способствуют распространению по всей России производимых в республике наркотиков, фальшивых денег, оружия, взрывчатых веществ и боеприпасов.

3. Дудаевский режим, поощряющий бандитизм, финансовые махинации, работорговлю, внесудебные расправы и погромы населения Чечни, не имеющего вайнахских корней, является дерзким вызовом всему цивилизованному человечеству и не имеет права на существование.

4. Незаконные вооруженные формирования ЧР представляют хорошо организованную силу и заранее готовятся Дудаевым для вторжения на сопредельные с Чечней территории (война в Абхазии) для разрешения территориальных споров и вооруженного шантажа.

5. Чеченская экспансия исламского экстремизма, настойчивая пропаганда сепаратизма и иные действия по сколачиванию на Северном Кавказе националистически окрашенных структур имеют своей целью дестабилизацию обстановки на всем Северном Кавказе и появление новых очагов вооруженного сопротивления законной власти Президента Ельцина.

Правда? Правда!

Точнее, часть правды. Вся правда – еще страшнее.

Почему же тогда он, Куликов, так плохо спал по ночам? Долго-долго не мог заснуть? Все время задавал себе один и тот же вопрос – о своих начальниках. В этих начальниках сейчас – Ельцин, Хасбулатов, Шахрай. А Саввин? Кто они, эти мегаумы, фактически отпустившие – уже отпустившие – ту же Чечню на свободу?

Их кто-то просил? Может быть, это чеченский народ спохватился? Сам народ? Или – Ингушетия? Задумалась вдруг Ингушетия – делать-то нечего, да? Как дальше жить Ингушетии? Без Пригородного района?

– Читал о Шамиле, Николай?

Фомичев перевернулся на бок и полез в карман за «Беломором».

– Что-то читал, по-моему…

– Помнишь, как он в Калуге жил?

Фомичев улыбнулся:

– Не интересовался, товарищ командующий.

И съязвил:

– Некогда мне, понимаете?..

– Понимаю, понимаю, – успокоил его Куликов.

– Шамиль в Калуге жил на широкую ногу.

– В плену?

– Конечно. За счет императорского двора. Кто оплатил долги Пушкина после дуэли, знаешь?

– Ну… жена, наверное…

– Нет, Коля. Долги оплатил царь.

Фомичев покачал головой:

– Сильно, однако…

– В любой ситуации, Коля, царь должен оставаться царем. Мыслить по-царски!

– Как Сталин?

– Господь с тобой! Сталин мыслил как боевик и все время искал предателей. Что будет с боевиком, когда рядом – предатель? Есть у Сталина одно достоинство. Простой человек быстро входил в его сердце. Если он – с мозгами, конечно. С талантом. Представь теперь, появляется Дудаев. И хотел-то он, поначалу, всего ничего: вторую звезду на погоны, а главное – чуть-чуть уважения. Ельцин опасность не распознал. Ну и в позу встал – сам понимаешь! – Сталин что б сделал с Дудаевым? Разобравшись?

– Переселил бы.

– А мы?

– Войной идем.

– Тысяч 200 положим. Если будут «ковровые» – 170–200 тысяч, я посчитал.

Фомичев опешил.

– То есть мы – хуже, чем Сталин?

– Докладываю, полковник: 200 тысяч – это крупнейшее сражение на территории Российской Федерации после Великой Отечественной войны.

– Бл… Извините, товарищ командующий, – спохватился Фомичев.

У него дрожали руки, он не сразу смог прикурить. Куликов улыбнулся; он вспомнил себя – на дороге к Астафьеву, когда выяснилось «вдруг» (для него – «вдруг»), что Гитлер шел к Москве со «скоростью» почти девять километров в час. Так под Смоленском, между прочим, немцы были уже… 10 июля. Через 17 дней после начала войны! А от Буга до Смоленска – 700 километров. Ничего скорость?.. 40 км в сутки?! Даже чуть больше!..

Где же сопротивление? Где Красная Армия? Самая сильная в Европе – это ж правда была, правда, что «от тайги до британских морей, Красная Армия всех сильней!»

…Политический треп, политическая болтовня, которые сейчас… хуже войны. Став Президентом, Дудаев в тот же вечер, на банкете, приказал взорвать бюст генерала Ермолова. Не мешкая! Бюст стоял в центре Грозного; в прежние годы его дважды пытались уничтожить при Советской власти.

Взрывали динамитом. Ермолов слетал с постамента, но – не разбивался. Тогда чеченские активисты отбили Ермолову нос. Потом, в другой раз, сбили стамеской все ордена. Почистили, так сказать… В 68-м, когда в Прагу вошли советские танки, бюст Ермолова украли.

Его нашли только через неделю. В отхожем месте, на окраине Грозного. Гадили на Ермолова целым двором. Даже домуправ приходил. Тоже гадил, хотя и рисковал своим положением…

В Чечне память о Кавказской войне – не самая приятная. Но о ком, интересно, здесь, в Грозном, говорят хорошо? Кто национальные герои? Кому вечный поклон?..

Фомичев, наконец, прикурил.

– Шоссе-то, надеюсь, перекрыли? – спросил Куликов, поднявшись с земли.

Левка тоже вскочил и встал у Куликова за спиной – затылок к затылку. Время обеда, а бойцы еще не завтракали. Любая война так организована – гадит исподтишка. А отряд был все ближе и ближе: жрут на ходу. Никаких привалов, никакой передышки. И – никакой водки, кстати; это закон!

– В 6 утра. По всей трассе.

Куликов хотел что-то ответить, скорее всего – похвалить Фомичева, но Фомичев его внезапно опередил:

– Хотя за праздничные… проскочат, я думаю… Это – как на пригорок выйти!

Куликов оторопел:

– Какие праздничные?! Ты что, полковник!

– Что?..

– Нашими… не укрепил? ВАИ?

– Где их добыть-то, – разозлился Фомичев. – ВАИ?

ВАИ – это военная автоинспекция.

Он был прав, этот немолодой, насмерть уставший человек. И Куликов понимал, он – прав. После того как все тот же Саввин разогнал, к черту, их Управление… «Куликова и его армию», как здесь говорили… военная автоинспекция была полностью упразднена.

Куликов давно, скоро уж год как знал Фомичева. Ему всегда не везло с начальниками – вот как назло! Плохой начальник, идиот, от таких, как Фомичев, ждет только одного – подвига. Один критерий, только один: подвиг. Он – как барщина, которую вынужденно, ценой собственной жизни, отрабатывают – у плохих начальников – лучшие сыны Отечества. Почему? Как почему?! Чтобы хоть как-то компенсировать бесконечные просчеты современных политиков!

Чеченский народ редко брал в руки оружие. Да и басаевцы, кстати, стреляют только из-за кустов. И – в темноте. Если такая страна, как Советский Союз, держалась только на идеологии и на штыках… может так быть, что на любой бескрайней территории по-другому – идеология и штыки – просто… никак? На больших территориях людям трудно (да просто невозможно) услышать друг друга. И – докричаться! Штыки здесь – как забор. От всякой нечисти забор. Большие территории всегда кому-то нужны. Ну а как иначе? Большая земля – большое богатство.

Как его, это богатство, точнее – богатства, защитить? Без штыков? Кто-нибудь знает?..

Может, и Чечню лучше всего отпустить? Как отпустили Прибалтику?

Если один народ совершенно не похож на другой народ, разве могут они, эти народы, находиться под одним управлением без ущерба для самого государства? Всех его граждан?

Каким же оно должно быть тогда? Это управление?..

«Берите суверенитета, сколько хотите…» – это же новый Сталинград.

Опять штыки?

Опять штыки…

Куликов внимательно смотрел на Фомичева.

– 300 человек, Николай. Они захватом пробьются. Прихватят заложников…

Фомичев улыбался как крокодил на солнышке.

– Чего уставился? На мне узор нарисован?

– Не доверяете, товарищ генерал…

Фомичев отодрал от дерева ветку и спокойно почесывал собственную спину.

– В баньку б сейчас… На каждом посту – мои замы, Анатолий Сергеевич. На усиление – по 20 человек из ГАИ.

– Замы, говоришь…

Куликов чуть-чуть успокоился.

– Два полковника и майор, – доложил Фомичев. – Осечки не будет. Не… должно быть, – поправился он. – Только…

– Что «только»? – перебил Куликов.

– Вижу, мысли у тебя… нехорошие.

– Так точно.

– И у меня – нехорошие, Коля.

– Мысли светлых голов всегда совпадают, Анатолий Сергеевич!

Куликов снова потянулся к биноклю.

– Кто это сказал, не знаешь?

– Знаю – я!

– Приказ?

– Придет.

– Из Москвы? Пропустить?

– Ну…

– Чего мнешься, офицер?

– Из Москвы, откуда же… еще? – вздохнул Фомичев.

Они с полуслова понимали друг друга.

– Проплачено, значит?

– Уверен… Это как – на пригорок выйти!

– И я уверен, брат, – вдруг сказал Куликов. – И я… уверен…

Глава семдесят девятая

Над головой Егорки болтался старый облезлый провод с горевшей лампочкой. Он качался как на ветру; от лампочки на кирпичах плясали жуткие черные тени.

– Где я? – бормотал Егорка. – Это ад?.. Ад – да?..

Окаемов оскалился:

– Ага, ад. Русский!

– Кто здесь?.. – не понимал Егорка. – Ой, черти пляшут… Черти, кажись… Катюха, ты где?.. – вдруг взмолился он. – Что ж ты бросаешь меня… – а, Катюха?..

В ответ – тишина. Фроська быстро, с головой, зарывалась в опилки.

– К-к-а-тюха… – причитал Егорка.

По какой-то странной, необъяснимой догадке сердца он чувствовал, знал, что Катюху больше он никогда не увидит.

А тени на кирпичах – и правда страшные. Они кувыркались и плясали. Налезали дружка на дружку. – Ольга Кирилловна была на седьмом небе от счастья. За живого бомжа в момент нарушения паспортного режима, может быть, и медаль полагается; это мечта всей ее жизни – медаль! Она до такой степени любила делать подлости (и у нее это так хорошо получалось), что с какой-то минуты Ольга Кирилловна жила только охотой. Тот восторг, который испытывает каждый охотник, добывая зверя, был сейчас и у Ольги Кирилловны. Она аж дрожала от счастья.

Поймать бомжа на ментовском языке – «поштопать петуха».

Окаемов тоже был очень доволен.

– Бабу ис-шит… – прошептал он.

– Да какая, бл…, баба? – скривилась Ольга Кирилловна. – Девка подзаборная… – я ж сообщала!

Где-то там, на улице, за стеной, выл ветер и гулко капала вода. Страшно было уже всем – даже Окаемову.

– Ты где, Катенька?.. – стонал Егорка. – Неужто мне никто не поможет?..

Он немощно уткнулся головой в колени. С устатку его голова упрямо падала вниз.

– Есть кому! – громко сказал Окаемов. – Я – милиция. Внимание, граждане! Выходим по одному. Руки за голову! Слушать команду: вперед, ш-шагом м-марш!..

Егорка засмеялся:

– Люди! Я ж и правда с ума тронулся! Голоса какие-то шлындят… Люди, это… что? Конец? Кто подскажет – а, люди?..

Егорка и сам не понимал, кого он зовет на помощь.

– Конец, конец, – подтвердил Окаемов. – Выходим по одному.

Ольга Кирилловна хотела проявить себя с самой лучшей стороны.

– Руки вверх! – закричала она.

От этого крика Окаемов чуть не подпрыгнул, а Фроська забилась в опилки до самой земли.

– Че?.. – не понял Егорка.

Он ошалело крутился по сторонам.

– Руки вверх, говорю! – повторил Окаемов.

– Че?..

– Да «ниче»! – заорала Ольга Кирилловна. – Сдавайся!

– Я? – испугался Егорка.

– Ты.

– Не сдамси! – завопил Егорка. – Не дождетися от меня!..

– А не сдаш-си – застрелют, – сплюнула Ольга Кирилловна. – Воин, сука, нашелся!

Фроська почти не дышала. Чем дышать, если в легких – страх?!

– Зачем стрелять? – не понял Егорка.

Он вдруг опять засмеялся. Ему снова показалось, что он говорит сейчас сам с собой, только раньше, всегда, это был один Егор Васильевич Иванов, а теперь их, Ивановых, значит, стало двое. Откуда-то пришел второй Иванов. Теперь их двое. И они, эти двое, сцепились друг с другом, то есть Егорка, выходит, допился сейчас до полного сумасшествия – как и предупреждала Катюха.

– Брат! – вопил Егорка. – Братик ты мой, Егорушка! Ты тоже здеся? Нашел меня – да? Давай же обнимемся, брат… – и Егорка обхватил воздух руками, как будто сжимая в своих объятиях.

Он так хватал этот воздух, что у него вдруг расстегнулись штаны и упали ему на колени. Но Егорка не заметил, что штанов на нем уже нет, свалились. Не до штанов сейчас… – какие штаны, если он нашел, наконец, родного для себя человека?

– Бела-горячка, – прошептала Ольга Кирилловна.

– Началася, ага… – согласился Окаемов. – Ничего, бл…! Вылечим. Стреляю!.. – гаркнул он, собрав свои силы в кулак.

– Ну и стреляй… черт с тобой! – согласился Егорка.

Ему ведь невдомек, что участковому по штату (демократия пришла!) не полагается сейчас табельное оружие.

– Стреляй, стреляй, – повторил Егорка. – Русские одних иностранцев любют. А друг дружку… рано или поздно… пристрелют…

Как же это смешно: обнимать руками воздух! Обнял воздух, и вроде как – ты уже не один. Может, и третий кто явится? И он, этот третий, тоже ты!

– Стрелять–то чего?.. – бормотал Егорка. – Подлости не хватает?..

Окаемов быстро приходил в себя:

– За нарушение паспортного режима.

– А ты-то… кто ис-шо будешь? – похолодел Егорка, но тут опять взвизгнула Ольга Кирилловна:

– Слышь, ящероубогие! С вами-бл…дями власть говорит!..

Егорка замер. Голос Ольги Кирилловны, как и голос Наташки, своей жены, Егорка различал в любом состоянии.

– Сща товарищ участковый в вас гранатой кинетси, – предупредила Ольга Кирилловна. – Раз вылазить – не вылазите!..

Фроська успела уже так глубоко зарыться в опилки, что у нее не было щелочки все разглядеть. В опилках Фроську не найдут, это ясно. Никто сюда, в эту кучу, не полезет, поэтому Фроська переживала сейчас не за себя, а за Егорку, мучительно соображая, как же все-таки ему помочь.

Егорка плакал. Надо же, милиция!.. – милицию ненавидела вся страна! В кирпичах, в стене, была дырка, Егорка хорошо видел сейчас Окаемова: тупоносенький, противный, ростом – не вышел, но скулы у Окаемова – как у бульдога. А Ольга Кирилловна? Исчадие ада: лоб – бочонком, а глаза – узкие, верный признак, что дура!

Работая в милиции, Окаемов уже не раз убеждался, что московские бабы – самые подлые бабы на свете. В Москве все ищут свою выгоду. Сам он – из Юхнова, это небольшой городок, похожий больше на деревню, родина известного актера Михаила Яншина. Хорошо, что не все русские живут сейчас в Москве. Вот ведь чем надо гордиться!

Окаемов понимал: сам по себе этот Егорка – ни за что не вылезет. Надежнее всего, конечно, привязать здесь собаку. А самому – отойти, пообедать. Тем временем, глядишь, явится – по вызову – кто-нибудь из младших чинов. Вот и постарается, вытащит Егорку из подземелья. Беда в том, что за собакой надо обратиться сейчас в отделение. Так просто – хрен что получишь, тем более собаку! У них же, у собак-то, другие функции – розыскные. Начальство-то его послушает, конечно, но это все равно целое дело. Надо подать рапорт и получить резолюцию – крики о «правах человека» так запугали милицию, что оперативной работы сейчас почти нет. Зато бумаг с каждым днем становилось все больше и больше. Окаемов смеялся: если мужик бегает по улицам и орет, что он – марсианин, его тут же спровадят в психушку. Но если мужик (вот она, демократия!) доказывает с пеной у рта, что вообще-то он не мужчина, а женщина, все в ответ кричат о его правах!

– Собачка нужна…

Ольга Кирилловна аж подпрыгнула:

– Правильно! Давай!..

Весь день сегодня она так заискивала перед Окаемовым, что от щенячьей преданности своей могла сейчас разрыдаться.

– Я ведь, Палыч, борщок приготовила. С пампушками и кислицей.

– Ну а к борщику… – улыбался Окаемов.

– …как же без белоглазенькой, как же?.. – улыбалась, с мольбой, Ольга Кирилловна…

…Всю свою жизнь она боялась только одного – не угодить начальнику. Если начальник болел за «Спартак», Ольга Кирилловна тоже болела за «Спартак» – главное, не поссориться! У бесправных людей (в Москве – все бесправные, кроме чекистов) права появляются только с появлением должности. Вот, кстати, почему многие люди, хорошие работники, годами не уходили в отпуск. Опасно: вернулся, а начальник от тебя уже поотвыкнул. Да и нашептать ему за это время могут что угодно. А ты, блин, на курортах нежился, здоровье поправлял… – чтобы вернуться в Москву и сразу его потерять!..

Фроська не сомневалась, что она сегодня умрет.

– Как? Я умру?.. Жила-жила… и вдруг – умерла?

Ее маленькое сердце билось так громко, что дрожали даже опилки.

Сердце, сердце… – что ж ты творишь?! Как колокол…

Не выдавай меня, сердце! Какая же свинская работа все-таки: ловить беззащитных! Все равно как детей ловить, хотя бомжи – что те же беспризорники. Все бомжи – они немножко как дети!..

Окаемов достал пачку «Беломора». Медленно, неторопливо закурил.

– Батяня мой, Оленька, в войну… великую… чеченов из Урус-Мартана выселял, – начал он. – Врываемся, говорит, к чеченам. На грузовиках. Моторы ревут, фары слепят, а темень вокруг – непроглядная, там же горы:

«Десять минут на сборы! Всем по машинам!»

– А что за улус-то? – не понимала Ольга Кирилловна.

– Не улус, а урус, – поправил ее Окаемов. – Вот, говорит, сынок, когда я человеком был. Стою с автоматом наперевес. Гляжу на этих клопов, и если захочу – всех перестреляю. А чечены – маленькие такие, грязные! Детишков своих к грудям прижимают. Кричат что-то, но кричать – тоже боятся, мы ж их прикладом сразу огреем! Русские тогда все на свете решали. Потому и порядок был… не то что сейчас!..

Ольге Кирилловне – не терпелось. Она все так же, очень преданно, как болонка, заглядывала Окаемову в глаза, но не решалась спросить: 1) где взять собаку? 2) когда обед? 3) как сделать так, чтобы ящерубогие – не разбежались?

– Мы, Палыч, великий народ, – подтвердила Ольга Кирилловна. – Я вот что думаю… может их… – правда? гранатой? Принимайте, короче, решение… товарищ капитан.

– Нет, Оленька, нет, – возразил Окаемов, – песик нужен. Конкретно натравленный!

Хмель почти прошел, хмель всегда отступает в минуту опасности. Егорка все еще сидел у своей амбразуры и не понимал, что ему делать… – может, в опилки зарыться?! Но там – Фроська. Вон ее хвостик торчит. Если пса приведут, он же ее растерзает. Схватит за хвост и – мордой об стенку!

Егорка застонал. Это ж на него облаву устроили. А малого тогда кто защитит?

Он собрался с духом и тихо-тихо сказал:

– Эй, товарищ… Не надо песиков. У нас тут… ребеночек живет.

Окаемов вздрогнул.

– Какой, бл…, ребеночек?..

– А?..

– Дети, говорю, откуда?

Окаемов испуганно переглядывался с Ольгой Кирилловной.

– Где ребенка украл? Он чей?

– Зачем… украл?.. – не понимал Егорка. – Крыска больная… с нами живет. Испугается, поди, песика…

И он застонал, обхватив голову грязными руками.

– Какая… крыска? – оторопел Окаемов.

– Ранённая.

Ольга Кирилловна дрожала от страха. Она и сама не понимала, чего она вдруг испугалась:

– Кличка, штоль? Крыска – это кличка?..

– А ну вылазь оттуда! – рявкнул Окаемов. – Из-за стены! Личность твою установим и – сразу отпущу. Слово офицера!

Если бы он мог, он бы головой пробил сейчас эту стенку. Или правда: взорвал бы ее к чертовой матери!

– Меня Егоркой зовут, – крикнул Егорка. – Я ничего плохого не делаю…

– А девка где?.. – озлобилась Ольга Кирилловна. – Девка твоя?

Егорка развел руками:

– Гуляет гдей-то… Я ей что? Соглядатай? Сам переживаю, не обидел бы кто! А где гуляет – не ведаю, вот вам крест!

– Считаю до двух, – громко произнес Окаемов. – Или вылазишь, или пуля в живот!

– Зачем пуля? – испугался Егорка.

– За нарушение паспортного режима. Мы стреляем, когда хотим. Р-раз… – начал он.

– Да какой я гражданин?.. – бормотал Егорка. – Самому ж неловко!

Он лихорадочно искал глазами Фроську, но Ольга Кирилловна вдруг подскочила до потолка, до самой лампочки.

– Мудофлоты!.. – истошно завопила она. – Товарищ Окаемов, это ж мой бидон! Это меня грабанули, Окаемов! Ты… ты слышишь, меня? Участковый! Слышишь м-меня!..

Окаемов находился при исполнении своих непосредственных обязанностей.

– Два… – громко считал он. – Три…

Этот голос был как набат. В голосе звенела власть.

– Палыч, Палыч, родной… прикинь! – Ольга Кирилловна вцепилась ему в рукав. – Это же меня наказали, Палыч! Эти двое! Они уперли, срань чертова! Такой бидончик был… Новенький! Они – что ж? в квартиру мою залезали?! Нет, – все! Сча я им сама нутрец выверну!

– Три с половиной… – считал Окаемов.

– Дай пистолет! – орала она. – Дай, Окаемов!

Егорка выдернул из опилок Фроську:

– Я иду… Товарищ милиция! Я иду!

Фроська пискнула, но не от страха, а от боли. Егорка так резко схватил Фроську, что у нее из ранки брызнула кровь.

– Ыг-х…

– Больно, да?

– Ыг-х…

– И мне больно, милая, – шептал Егорка. – Ты потерпи, роднушка, потерпи… Я с тобой – тоже потерплю…

– Окаемов, Окаемов… – стонала Ольга Кирилловна. – Дай мне гранату, Окаемов!

Ольга Кирилловна могла сейчас умереть.

От всего сразу…

Глава восьмидесятая

Куликов надел очки и снова стал тем Куликовым, которого боялись и уважали абсолютно все, и свои, и чужие – враги.

– У Басаева – связи… – Фомичев говорил уверенно и спокойно. Он всегда держал себя в руках, но сейчас, кажется, из последних сил. – Им эта «Игла» как воздух нужна. В Гаграх – особенно. «Игла» – это их пропуск, Анатолий Сергеевич, «Игла» денег стоит!

Куликов дружил с полковником Вартаняном. Одним из лучших разведчиков ХХ века.

Герой Советского Союза Геворк Андреевич Вартанян говорил: предатель? Значит, пуля. Или – веревка!

– Ну а если он – раскаялся?

– Предатель?

– Предатель.

– Хорошо, что раскаялся, – кивал Вартанян. – Либо пуля, либо веревка!

А как еще, если… предатель?

– Купили, говоришь, коридор?.. – уточнил Куликов.

– В Москве.

– Понятно, что в Москве.

– Сейчас увидим, товарищ генерал.

– Увидим, – кивал Куликов. – Ты прав…

Он был абсолютно спокоен. Что испытывает генерал, которого там, в Москве, в центральном аппарате МВД, в чьем распоряжении – все внутренние войска страны, а – значит – и он, Куликов, или в Генштабе министерства обороны предают за деньги другие генералы? С другими звездами на погонах?

Куликов вдруг резко, будто его кто-то ужалил, посмотрел на Фомичева.

– Ну, и что ты испытываешь, Николай Яковлевич, когда тобой торгуют, как навозом?

– Я?

– Ты, ты!..

– А можно вопрос, товарищ генерал-майор?

– Во как!.. – усмехнулся Куликов. – Ты – настоящий мент. Только менты и бабы отвечают на вопросы вопросом.

Фомичев засмеялся:

– Разрешите обидеться, товарищ генерал?

– Вопрос задавай! – предложил Куликов.

– У меня – нервы крестьянина.

– Железные, хочешь сказать?

– Хочу… спросить. По «Красной звезде», по статье этой… Тут ведь ее читали до дыр!

Куликов удивился; он даже забыл на минуту, что там, на дороге, пираты с «Иглой», впереди – бой:

– Далась вам… эта статья…

– Но вы ж знали, когда писали…

– Знал! – перебил его Куликов. – А что я знал? Как ты думаешь?

Фомичев был сейчас как на докладе.

– Как умный человек, вы понимали: те, кто замочным делом сейчас промышляет, рубанут вас немедленно. Вот только топор возьмут! А войска – выведут, – добавил он. – Подсунут текст, кому надо… может – Горбачеву, может – Ельцину или… там, говорят, какой-то Бурбулис есть… И – выведут. А здесь останутся одни менты, как вы… говорите…

– Обиделся, Николай?

– Никак нет. Просто я когда допер, что все войны сейчас – договорные, мне… Анатолий Сергеевич, мне… честно скажу… в самый раз – застрелиться. Как… футбольный матч… Все войны – договорные, как левый футбол, – повторил Фомичев и – отвернулся.

Куликов молчал. Если в стране все решают сейчас только деньги… все, что угодно, любой вопрос, то… как жить? как жить в такой стране?!

– Знаешь, Николай Яковлевич, какой подарок был сделан – в этом году – маршалу авиации Шапошникову в день рождения?

Куликов старался не смотреть на Фомичева, хотя как не смотреть? он же рядом стоит? Вокруг них, за каждым разрезом в скале, за каждым камнем лежали, выставив автоматы, милиционеры. Отсюда, с горы, дорога была как на ладони. А пираты – идут и идут. В самом деле – ничего не боятся. Только их командир, в красной бандане, не отрывается от телефона. Спутниковый телефон – это огромная, очень тяжелая коробка с размотанным проводом. Его тащат за командиром двое помощников; коробка – такая тяжелая, что они, его помощники, то и дело сменяют друг друга.

– «Байкал», что ли?

Куликов внимательно изучал спутниковый телефон.

– Вроде – «Байкал»…

– Я такие только в «членовозах» видел, – заметил Николай Яковлевич.

– Водка есть? – вдруг спросил Куликов.

– Коньяк.

– Шикарно живете, менты!

– Да разве это жизнь? – удивился Фомичев. – Вот в прежние годы – да, это была жизнь!..

Он чуть-чуть успокоился, но – только чуть-чуть.

– Вы про подарок не досказали.

– Шапошникову? Передали в приемную. Даритель – неизвестен, не нашли. ГРУ, говорят, подключили, а не нашли.

– Бомба?

– Хуже. Документальный фильм об убийстве Кеннеди.

– Круто, однако. Со смыслом…

– Со смыслом, ага, – согласился Куликов. – Вся жизнь теперь… со смыслом.

– Кавказ как казино. Только очень-очень большое!

Встречаясь в Грозном с Дудаевым, в его дворце, Куликов зашел в туалет: умыться с дороги.

Воды нет! Вонь такая – дурно становится. Когда в туалете нет воды, человеческая моча тут же превращается в боевое отравляющее вещество.

– Независимость есть, – заметил Куликов, пожимая Дудаеву руку. – А воды – нет. И неизвестно, я вижу, когда будет…

Дудаев не ответил. Сделал вид, что он – глухонемой.

– Есть вопрос, полковник, – усмехнулся Куликов, отряхивая куртку. Надо же: у пиратов – «Байкал». А у Куликова с Москвой – никакой связи. И ни у кого с Москвой, со штабом, нет сейчас никакой связи. Такая здесь, на Кавказе, война… – Так вот, Николай Яковлевич, вопрос. Казино – это очень точная оценка. Что ж ты не уволился? На хрена тебе… казино?..

Показались тучи. Дождь в этих горах – огромная редкость. Куликов не переставал удивляться Кавказу: ливней – почти нет, а растительность – как в ливневых лесах Амазонки.

На Амазонке, впрочем, он никогда не был. Однажды они с женой отдохнули в Болгарии, на Золотых Песках. Это ж настоящее событие! – Если все нормальные люди сбегут сейчас из России, в кого она превратится? В Зимбабве? В Панаму времен «панамы»? Таким как Ельцин, можно доверить себя? Свое будущее? Треп и болтовня нынче хуже войны. Политики всегда болтают «сорокой радостной». Но сейчас они (время меняется) трещат как пулеметы, один Жириновский чего стоит! Язык, сладкая болтовня, как самое надежное средство порабощения… – это ведь катастрофа, однако всеобщая катастрофа, когда террористы превращаются в Президентов. Примеры?.. Мандела в ЮАР вот-вот выйдет из тюрьмы. В ЮАР – стихия; на этой волне именно он станет Президентом. Что будет с ЮАР? Во что превратится страна? Самая яркая в Африке!

И Ардзинба, кстати, очень плохо закончит. Его свергнет окружение. Как и Ельцина, впрочем!.. Из Абхазии – все вывезут. Один только Басаев чего стоит, – нашли, бл…, Робин Гуда… Деревья с корнями выдерут. И – за океан: самшит, рододендрон, реликтовые сосны из Пицунды. Им цены нет. Потому и вывезут!..

Китовани – Иоселиани, Грузия никогда… никогда, никогда, никогда!.. не вернут Абхазию и Южную Осетию под свою юрисдикцию. Независимость погубит Абхазию и Южную Осетию. Сначала – Абхазию, она нежная и одинокая. У Южной Осетии на севере есть другая Осетия. Какая талантливая, какая мощная! А Абхазия – беззащитна, абхазы плохо воюют, есть нации и народы, не созданные – совершенно не созданные – для войны. Абхазы, азербайджанцы, чеченцы… – разве только они? Да те же французы, между прочим! Не их это дело – в окопах сидеть, не выживают французы в окопах, даже летом не выживают, им то жарко, то холодно, руки не те, им бы вино делать, сыры, а не в окопах сидеть!

Где сейчас «Лыхны»? А… птичье молоко? Не конфеты, нет. Само молоко, яйца птиц? В Веселом, близ Гагры, была фабрика, промышленное производство: птичье молоко.

Веселое – есть, стоит. Вокруг Веселого сейчас – одно грустное!..

– Разрешите доложить, товарищ полковник? – обратился вдруг Фомичев. У него – слабые связки, да и говорить Николай Яковлевич старался потише, ибо не надо, это лишнее, его сотрудникам знать, о чем он и Куликов, полковник и генерал, шепчутся перед боем. Но если ветер носится сейчас из стороны в сторону, как же тут утаишься?

– Говори. – Рапорт не подавал. Остался… в казино. Служить.

– Правильно сделал.

– Неправильно.

– А что б ты делал сейчас? – удивился Куликов.

– Если нет рапорта, тут – одно из двух. Либо я рассчитываю, что Басаев мне бабки подкинет… как всем!.. либо я, извините, готовлюсь к тому, чтобы взять автомат Новикова и перестрелять весь этот наш бл…дский Генштаб к чертовой матери!..

Куликов усмехнулся, но ничего не сказал. Он опять не отрывался от бинокля.

– Это… как на пригорок выйти! – добавил Фомичев.

– Да…

– Так точно.

– Нашел ты время для исповеди!

— Извините за откровенность и за доверие, товарищ генерал-майор.

– За доверие – не извиняются, Коля.

– Начальник Управления внутренних дел Кавминвод не может врать.

– Хорошо говоришь…

– Прошу извинить.

– Хорошо… говоришь!

Отряд был совсем близко. До боя – минут 7–10, не больше.

Куликов не отрывался от бинокля:

– Идут, однако… А приказа нет.

Фомичев встал рядом с ним.

– Еще не вечер, Анатолий Сергеевич. Я вот… уже трижды был в таких ситуациях.

– Предательства?

– Еще какого… товарищ генерал!

– Да ну, – изумился Куликов. – Это – что ж? Пока меня не было?

Николай Яковлевич не ответил. Он все так же смотрел в свой старый, облезлый бинокль, и Куликов вдруг понял, что полковник Фомичев сейчас – чуть не плачет.

Глава восемдесят первая

Окаемов и в самом деле был сейчас как на охоте.

– Лезет, лезет… – потирал он ручища, – лезет, ек-макарек!..

«Смерть, это ты?» – Фроська жалобно глядела на Егорку, и глаза ее в этот момент – закатились.

Лампочка, висевшая у нее под носом, блеснула – и резко погасла, будто разорвалась.

– Ых… х… – дышала она.

Дыхание оборвалось – смерть… это ты?

Да, это была смерть.

Она самая…

…Покой, какой покой…

Егорка не понял, не догадался, что Фроськи – уже нет. Так он и предстал перед Окаемовым – с Фроськой на руках, прижимая ее к груди. А он был уверен сейчас, что Фроська – его ребеночек… Вот и хорошо! славненько!.. – с Фроськой на руках Егорку никто не тронет, ибо Богородица не велит обижать людей, у которых на руках – маленькие дети.

Большие люди, милиционеры, тоже люди, и они знают законы: если он, Егор Иванов, не сделал в этой жизни ничего плохого, разве что Наташку обидел, жену свою, ушел от нее незаметно и по-подлому, за что ж его хватать? В околоток тащить?.. Да и от Наташки он же по делу ушел, с целью, потому и в Москву приехал сейчас. А цель-то святая: ему хотелось Родину спасти…

Только дураки в России верят в закон. Дураки и чудики.

С перепоя Егорка еле двигался, но мертвую Фроську – не отпускал. Если б он знал, что Фроська – уже умерла, он бы все равно ее не отпустил, так и держал бы на руках, потому как сжился с ней навсегда.

Увидев Фроську, ее стеклянные глаза и запекшуюся кровь, Ольга Кирилловна стравила, бедняжка, прямо на сапоги Окаемова.

– Это еще что за хрень! – заорал Окаемов, не успев увернуться.

Чудовищный поток, главное – решительный.

– Ой, Палыч, извини меня, извини… – блевала она. В подвале и так нечем дышать, а Ольга Кирилловна такой дух напустила, что – мама, не горюй! Весь пол был в разодранных помидорах – хуже давно провонявшей овощной базы, честное слово…

Ударом изгаженного сапога Окаемов вышиб Фроську из Егоркиных рук:

– Чисть, сука! Чисть мои сапоги! Быстро! Окаемов схватил Фроську за хвост и так вмазал покойной по кирпичной стенке, что Фроська растеклась по стене, как яйцо по сковородке.

Еще одна смерть, уже – после смерти. Кто-нибудь из крыс умирал так, как она? В руках человека?

– Чисть блевотину, тварь! – орал Окаемов. – Чисть, сука, или убью! Чисть, чтоб блестели!

Что ж это за работа у участкового? Проклятие ведь, а не работа!..

Егорка окаменел. Давно уже он не видел милиционера так близко, глаза в глаза.

«Убили крыску, – подумал Егорка. – Я следующий…»

Бомжи не боятся смерти: готовы! Многие б давно поубавились бы, просто умирать – это страшно, очень страшно, не каждый решится.

Окаемов размахнулся и с силой… – откуда в нем такая сила?.. – поставил Егорку на колени. А он и на коленях шатался: вот ведь сколько в нем водки!

– Счищай, сука, – потребовал Окаемов и еще раз, безжалостно, пнул его сапогом. – Языком счищай, падаль. А оброс-то, оброс… – приговаривал он, вытирая о Егорку сапог, – как мамкина писька, черт побери, просто… как мамкина писька…

Ольга Кирилловна тоже пыталась что-то сказать, но рвота не позволяла – била фонтаном. Откуда же в них столько крови, в этих крысах? Она медленно сползала с кирпичей на опилки и превращалась в толстые ручейки; у Ольги Кирилловны была под ногами уже целая лужица.

– Мама дорогая… – выла Ольга Кирилловна. – Сп…дить бидон, – а? это как, сука?! спи…дить бидон!

Она не могла говорить. От мертвой, в клочья разорванной Фроськи по-прежнему шел такой запах, будто это не крысиный труп, а боевое отравляющее вещество. В общежитии на Садово-Кудринской Окаемов, в тот год – еще студент, жил вместе с вьетнамцами. По вечерам вьетнамцы жарили селедку. Это такое лакомство: жареная селедка. Запах протухшего мертвеца. Вьетнамцев – били. Но они все равно жарили селедку – лакомство!

– Отставить бабьи радости! – приказал Окаемов. – Молча блюй, тихо и благородно. Не позорь органы… внутренние…

Егорка схватил песок и быстро-быстро вычищал милицейские сапоги.

– Чисть, сволочь, – ухмылялся Окаемов, – до блеска чисть, чтоб сверкали…

– Хорошо или исшо?.. – спрашивал Егорка, заглядывая ему в глаза. – Я исшо могу, товарищ капитан, если прикажете!

На Егорку смотрел человек, не знавший жалости.

Весной, в апреле, Окаемов потерял маму. «Бабушка» (когда мама стала бабушкой, ее так и звали: «бабушка») все время болела и почти не выходила из своей комнаты.

Она тихо сидела – с утра до вечера – в своем большом уютном кресле под торшером, у телевизора, хотя от старости почти ничего не видела…

Срок пришел: мама устала жить.

Место на кладбище (Окаемов подключил всех, кого мог, но тут деньги нужны, только деньги – решают, а Окаемов был жадноват), так вот: могилу определили черт-те где – в Тушино, у Кольцевой!

То, что он увидел на местном кладбище… – Господи! каждая могила – как помойка. Повсюду – банки из-под консервов и бутылки, кучи строительного мусора; где-то рядом была стройка, а отвалы, видать, не близко, мусор кидали прямо на могилы.

Окаемов никогда не был в Европе. В той Европе, центральной. Неужели там тоже… такие могилы? Невозможно поверить.

В России на кладбищах даже «стрелки» бывают. Либо на кладбище, в поздний час, либо в лесу. Иногда здесь взрываются бомбы. А что?.. удобно!

Взорвали кого-то и – сразу – закопали. В любую свежую могилу. Сыщи потом труп…

– А, бля, твари… твари! – завопил вдруг Егорка и по-собачьи вцепился Окаемову в голень.

Зубы у Егорки хрустнули, но остались целы. Штаны, однако, он прокусил.

– Получи, зажученный, получи, – орал Егорка, кромсая милицейские штаны. – За все, лягаш, получи! Убей меня, убей… я ж тебя, изверг, все равно не боюсь!

Онемев от такой дерзости, Окаемов занес было руку, но Егорка рванул на себе нестираную майку.

– Остопиз…ли, твари! – визжал он, – не сберегся я от людей, нашли меня… все-таки!.. Стреляй! Стреляй, лягаш с бляхами! Прямо сча, сука, стреляй, потому как достали вы все русский народ, и я вас всех ненавижу!

Странно, но Окаемову было его очень жаль. Он давно уже понял, этот московский мент, что Россия – такая страна, где все очень быстро, прямо на глазах, переходит в свою собственную противоположность. В Москве давно, уже не первый год, шептание: внучка Галины Брежневой – бомж. Живет на помойке. Сама – как квадрат. И – лысая, допилась!

В какой-то газетке есть фото. Сидит Брежнев при пяти звездах, а на коленях у него – та самая правнучка…

Веселенькое дельце. Еще брешут, что Гришин умер в собесе. В очереди. Пришел за пенсией. Очередь – огромная, Гришина – узнали, кто-то нечаянно его толкнул, а он сел на стул и – умер.

Сколько раз Брежнев просил членов Политбюро: отпустите. – Нет! Не отпустим. Видно же: человек искренне просит.

Нет, будем держать тебя до смерти…

Никто никому не доверяет. В этой стране все боятся старости и никто никому не доверяет.

Страна, склонная к предательству. Рядом с Андроповым тот же Брежнев поставил в КГБ двух своих вернейших людей – Цвигуна и Цинева. Говорят, Циневу хотел маршала дать! А Окаемов пятый год в капитанах ходит. Впрочем, где сейчас Бобков? Бывший первый заместитель Крючкова? Устроился начальником охраны. К кому? К Гусинскому, бывшему таксисту, сейчас – хозяину «Мост-банка». Все лучше, чем бомжевать, конечно, но ведь Бобков – легенда КГБ, фронтовик, генерал армии. У Гусинского в услужении: на «стрелки» ездит… – а куда денешься?..

– Стреляй, блядонос!.. – орал Егорка. – Я ж и так дохнутый! че вас бояться, раз я жить не хочу?!

Ольга Кирилловна тщательно вытерла рот.

– В Каменщики спровадим, – пообещала она. – Будешь там немножко неживой!..

На днях Аркадий Мурашов, новый милицейский начальник, проводил в главке у Окаемова широкое совещание. Раз пять повторил: нынче в России – другое время; милиции положено заботиться о собственном народе.

Интересно: а он сам пробовал любить этот народ?..

– Иди… – Окаемов пнул Егорку сапогом.

Пнуть – пнул, но уже не больно.

– Вставай, падаль… Егорка вскочил, но снова упал как подрубленный: ноги не шли.

– Лучше стало, – радостно сообщила Ольга Кирилловна, вытирая рот.

– Лихо тебя, коллега… Обвал в горах.

– Отметить бы, Палыч… – напомнила она.

Окаемов не сомневался, Егорку повезут не в Каменщики, а в Бутырку, это еще хуже. Из Бутырки никто не выходит без приговора. Судьи так боятся следователей и прокуроров, что оправдательных приговоров – почти нет. Сталинские годы – это 12–13% оправдательных приговоров. Сейчас, в 92-м, их – 0,4%. Об этом, кстати, тоже сказал Мурашов. Он – демократ, и такая статистика его удручает. Интересно: когда у нас будет, как при Сталине? Никогда?*

– А, Палыч?.. К столу?..

Окаемов не ответил. Он схватил Егорку за шиворот и потащил его, как щенка. Егорка не сопротивлялся: воли ему не видать, это ясно, да и черт с ней, с этой волей-то, если там, на воле, людей обижают сейчас на каждом шагу…

*В 2019-м суды различных уровней вынесли в РоссийскойФедерации менее одного процента оправдательных приговоров. Хуже, чем в России, дело обстоит только в Папуа – Новой Гвинее. Правда, в ООН нет данных по КНДР и Брунею: закрытые страны! – Прим. ред.

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии