Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть тридцать шестая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть тридцать шестая)

Глава восемдесят вторая

Часть первая   Часть пятая    Часть девятая         Часть тринадцатая

Часть вторая   Часть шестая   Часть десятая         Часть четырнадцатая

Часть третья   Часть седьмая  Часть одиннадцатая  Часть пятнадцатая

Часть четвертая Часть восьмая  Часть двенадцатая Часть шестнадцатая

 

Часть семнадцатая    Часть восемнадцатая  Часть девятнадцатая

Часть двадцатая        Часть двадцать первая   Часть двадцать вторая

Часть двадцать третья  Часть двадцать четвертая Часть двадцать пятая

Часть двадцать шестая  Часть двадцать седьмая Часть двадцать восьмая

 

Часть двадцать девятая  Часть тридцатая   Часть тридцать первая 

Часть тридцать вторая  Часть тридцать третья  Часть тридцать четвертая

Часть тридцать пятая

 

Смешно, но говорить с Раисой Максимовной о делах он мог только по ночам. Днем – некогда. Тогда, в декабре 91- го, Раиса Максимовна не покидала больничную палату; врачи отпускали ее на дачу только по субботам и воскресеньям, да и то – не всегда.

Рука плохо двигалась, зрение вернулось, но без боковых полей. Справа и слева от центра – сплошная белая пелена.

…Полумертвая рука все время напоминала ей о смерти. Но Раиса Максимовна не боялась смерти. Она сделала на земле все, что могла. Подняла народ. Как могла – подняла, особенно – женщин.

Ельцин сейчас прет как танк. Если Михаил Сергеевич попытается остановить Ельцина, это война. Раиса Максимовна думала только о Михаиле Сергеевиче. Что будет с ним, если начнется война? Гражданская война? Самая страшная война на свете, когда «свои» вдруг становятся «чужими»? Хватит ли у Горбачева сил, мужества и умения победить? Кто его команда? Кто пойдет до конца? Не предаст? Не убежит к Ельцину, как Игнатенко? Бывший – теперь уже бывший – пресс-секретарь?

Александр Яковлев. Нельзя верить ни единому слову. Человек, которого следует ненавидеть.

Егор Яковлев. Честный. Интеллигенцию не переубедит. Интеллигенция живет Ельциным. Даже Ульянов и Шатров, вроде бы не дураки, а – уже с ним, особенно Шатров.

Бакатин. Солдафон. Толку от его преданности – ноль.

Примаков. Возьмет больничный.

Шеварднадзе. 33 человека в одном. Всех запутал. Больше всех – себя самого. У таких как Шеварднадзе, семь пятниц на неделе: не человек, а гонорея!

Гавриил Попов, мэр Москвы. Очень мстителен. Рвался на пост министра иностранных дел, но Михаил Сергеевич назначил Бессмертных, потом – Шеварднадзе.

Вадим Медведев. Политик. К сожалению – допотопный.

Академик Петраков. Порядочный. Никакого влияния. Ноль!

Баранников, министр МВД. Темная лошадка.

Бакатин, КГБ. Дубина стоеросовая.

Генерал Лобов. Начальник Генерального штаба. Убежденно переметнется к Ельцину. Этим генералам так трудно достались их погоны, что все они – склонны к предательству.

Нурсултан Назарбаев. Флюгер.

Черняев, Ревенко, Шахназаров. В общем, неплохие ребята… наверное. В Кремле каждый человек – как сарайчик. Вроде бы и вместе все, но каждый – в своем сарайчике, а сараи в России – всегда наособицу. Кто знает, что там, в этом сарайчике? Среди пыли и мусора?..

Интересно: кого все-таки вырастил Михаил Сергеевич за эти годы?! Где она, его рать? Где его шлемоносцы?..

Снегур. Человек Ельцина.

Гамсахурдия. Сумасшедший. Не обсуждается.

Кравчук и Шушкевич. Не обсуждается.

Патриарх Алексий. Не станет вмешиваться. События в Прибалтике – сколько русских погибло, православных? Церковь молчит. Молятся и… только: хорошо устроились.

Тер-Петросян. Не простит Горбачеву тюрьму. Тот ад, в котором он оказался.

Ниязов. Сходит с ума от любви к себе самому.

Кто еще? Вольский и Явлинский?..

Несерьезно!

Фильм Юрия Озерова «Солдаты свободы» Михаил Сергеевич и Раиса Максимовна смотрели вместе, голова к голове. Брежнева играл Евгений Матвеев. Все, что связано с Брежневым… – нет, пропускать такие фильмы нельзя, это – не по-партийному!

Горбачев вдруг задумался, даже погрустнел.

– Что, Миша?

– Да так…

– Что «так»? – въедливо интересовалась она.

И Горбачева – вдруг – прорвало:

– Вот ведь, молодой Живков, молодой Кадар… – горячился он, глядя на экран. (Тодор Живков и Янош Кадар были героями фильма. И актеров подобрали – один-в-один. На Живкова и Кадара – Михаил Сергеевич и Раиса Максимовна знали их лично, – похожи как две капли воды.) – Смотри, Раиса – настоящие герои-подпольщики. Как «Молодая гвардия»! Если бы Янош не сбежал из лагеря, был бы как Карбышев! – А Чаушеску? Какой парень, да? Какой неиспорченный, – ты посмотри! Мощно взволнован. И какая это сука сейчас – с каким привкусом! Не знаешь просто, как на разные там выходки реагировать, особенно – на Елену. Вспомни, как Елена сокрушалась в Констанце: «Не повезло Николае, не тот народ Николае достался…»

Когда Горбачев нервничал, Раиса Максимовна бережно гладила его по руке.

– Дура она, просто дура…

– Я б ни за что не послал бы им и пятый сноп с урожая!

– А если Брежнев попросит?.. – улыбалась Раиса Максимовна.

– Брежнев? Он еще ни разу не звонил по глупому поводу!..

В те годы Раиса Максимовна и Михаил Сергеевич были ближе друг к другу, намного ближе, чем сейчас, в эту чертову перестройку, которая всех развела по разным углам, потому что когда Михаил Сергеевич объявил «гласность», вдруг выяснилось, что люди могут находить общий язык друг с другом только если они молчат.

Раиса Максимовна не умела жить для себя; Горбачев – вот ее жизнь! Ради него Раиса Максимовна сразу, не думая, без всякого сострадания, закинула в психушку собственного брата – Евгения Титаренко. Она не задумываясь и сама легла бы в гроб, если б так было нужно для Горбачева, для его славы. – Вдруг кто-нибудь из журналистов подловит Евгения Максимовича, с недавних пор – шурина Генсека, не в лучшую для него минуту? Встретится с ним в «Дубраве», например? В знаменитой воронежской пивной? Где ее брат валяется – мертвецки пьяный – в лужах собственной мочи?

В Москве, в «Худлите», книги Титаренко (роман «Минер», повесть «Четверо с базарной площади», другие вещи) выходили стотысячными тиражами. Титаренко забрали – в наручниках – ночью, 12 марта 1985 года. И – отправили в Орловку, в психоневрологический диспансер, где был специальный «бокс», больше похожий на тюремный карцер. Ему запретили (вдруг увидит кто!) любые прогулки. Даже по ночам. Правозащитникам Титаренко неинтересен. Кто вернул Сахарова из ссылки? Событие высшей государственной важности! А здесь – какой-то алкаш. Да хоть бы и шурин Михаила Сергеевича*

Она… что же? не понимала, что Горбачев убил ее Форосом? Но Раиса Максимовна простила ему Форос: он был их общим решением. Она действительно любила своего мужа – самоотверженно, по-русски. Солженицын говорит, что ради «Архипелага ГУЛАГ», выхода этой книги в свет, он был бы готов отправить на плаху всех своих детей. (Не выяснено, правда: как повела бы себя Наталья Дмитриевна, прими он это… «сверхчеловеческое решение»? Или Наталью Дмитриевну никто бы не спрашивал?) – А Горбачев? Власть для того и существует, чтобы как-то, по-своему сдерживать людей. Их поступки и их амбиции. Есть крайние формы, идиотские – Сталин или Пол Пот. Есть «билль о правах», то есть – декларация о правовом статусе гражданина Соединенных Штатов. Но, по сути, это уже – интеллектуальная эквилибристика. Буш… Какой приятный господин! И Барбара, его жена. Какая приятная! Но что этот Буш устроил в Ираке Саддаму? Тысячу детей заживо спалил на окраине Багдада, в бомбоубежище. Кто-нибудь вздрогнул? Возмутился? Кроме Ирака!

Нет; она – против крови, это ясно, она – великий гуманист и ангел во плоти. Больше всего Раису Максимовну теперь беспокоит другое. Все мы… рано или поздно… умираем. Мужчины умирают быстро: как воины, как любовники, как поэты… – Отдать власть? Кому?! Ельцину? Этому пьянице? Он же всю Россию пропьет… – Раиса Максимовна металась, как канарейка в клетке. Она была готова на все – примчаться в Кремль, сесть рядом с Горбачевым, за его рабочий стол, к телефонам, нажимать – вместе с ним – на кнопки, поднять армию, всех поднять, весь мир.

Неужели его некому защитить? – Уже шестнадцать дней, как случилось Беловежье. И что? Хоть бы один человек вышел на улицы? С протестом? Или Советский Союз нужен только Михаилу Сергеевичу? И – Раисе Максимовне?!..

Она не спала. Лежала в кровати и опять, в который раз? читала-перечитывала историю о женщине, умершей до смерти, – об Анне Карениной. Почему-то вдруг ее позвал к себе именно этот роман; Анна Аркадьевна подчинилась любви, предала мужа, Анну Аркадьевну в ответ предала любовь. Вот ведь как бывает, да? Люди на все идут ради любви и не знают, не понимают, что любовь, в ответ, тоже может предать…

Михаил Сергеевич приехал на дачу только в пятом часу утра. Встречаясь, они никогда не говорили в комнатах о делах, это закон. Отправлялись в лес, благо территория дачи – не охватить!

Горбачев знал, что Крючков – «вышел из берегов». По приказу Горбачева он «слушал» всех его соратников. До кладывал о настроениях, а Горбачев – развлекался. После истории с Ро Дэ У, со взяткой, Горбачев понял, что Крючков слушает и его, Горбачева. Когда Раиса Максимовна затеяла ремонт в их квартире на улице Косыгина, рабочие, разбив стену, вытащили моток проводов. Определили: прослушка. Сейчас-то Крючков в тюрьме, Бакатин – это другое дело, Бакатин – это надега, но все ли в КГБ подчиняются сейчас Вадиму Бакатину?**

…Раиса Максимовна не ждала Горбачева. Она была уверена: ночевать Михаил Сергеевич будет в Кремле. Иначе она бы выбрала на ночь что-нибудь нарядное. Михаил Сергеевич любит красивое женское белье. Из всех поездок за границу он привозил ей прежде всего белье: для себя старался! – Сегодня она была в обычной ночной рубашке с широкими, будто это девичьи ленты, бретельками. Но сама рубашка была теплой, по сезону, изо льна: после инсульта Раиса Максимовна ужасно мерзла.

Нет, он не изменился! Она хорошо знала Михаила Сергеевича и все понимала по его глазам: как он провел этот день, победно или с напряжением, доволен он или не доволен, раздражен. (В последнее время Михаил Сергеевич все время раздражен.)

Она вздрогнула – как же он устал, Господи!

– Что, Захарка, боишься?..

Горбачев смотрел на нее совершенно затравленно. Был уверен, наверное: Раиса Максимовна – спит, он сразу уйдет к себе, в свою спальню, и сразу заснет, но у Раисы Максимовны горел свет.

Как не зайти?..

– Ложись и засыпай, гулена-президент! – шутливо приказала Раиса Максимовна. – Мягкой тебе подушки…

Прозвучало натянуто. Раиса Максимовна – волновалась. И получилось натянуто.

– Как ты? – спросил Горбачев.

– Лучше, – вздохнула она. – Правда, правда: лучше! Скоро воскресну.

– Не… говори так, – попросил Горбачев.

– Не буду, конечно… не буду!

– Воскресают из мертвых.

– Не дождутся. А помнишь, Миша, как мы с тобой встретились?..

Ей ужасно хотелось его согреть. Если получится – развеселить. Пусть он хоть чуть-чуть отдохнет, ночь – самое спокойное время дня, он ведь силой заряжался всегда только от нее, от Раисы Максимовны. И никому он так не верил, как своей жене… да, согреть и развеселить, обязательно развеселить, прямо сейчас, с первых же слов… – но от волнения Раиса Максимовна забыла все приготовленные слова; от волнения она волновалась сейчас еще больше.

– Так помнишь? – переспросила она.

Горбачев аккуратно подсел на краешек кровати.

– Помню, конечно! Ты лекцию читала. И я… знаешь… испытал тогда сильнейший импульс! А лекция была – «Сны и сновидения»…

– Напоминаю… – и Раиса Максимовна шутливо погрозила ему пальчиком. – Это было… ну? Ка-а-гда-а?.. говори, ну?.. – она ласково смотрела на Горбачева.

– Ты что?.. – оторопел он. – Годовщина? Сегодня?.. Во… елки-палки…

У него могло вырваться что-то очень-очень родное, бесконечно русское; он никогда не стеснялся своего мата. Без мата Горбачев не мог, привычка свыше нам дана… а сейчас спохватился: такая хорошая минута… зачем портить?..

– Завтра пригласишь меня в ресторан, – строго сказала Раиса Максимовна. Она тут же стала сама собой: застегнула себя на все пуговицы. – Хочу рюмку хорошего коньяка…

Декабрь, декабрь: самые тяжелые дни в ее жизни, страшнее Фороса…

Захарка – это лучше, чем Раиса, – теплее. Зато Раиса – красиво!..

Не могли они друг без друга.

Не могли и… и все! Совсем-совсем не могли…

– Помнишь, Захарка, «Мартовские иды» в Вахтангова?

Раиса Максимовна улыбалась:

– Я все помню, Миша! Я помню, что ты тогда сказал.

Горбачев скинул пиджак и сорвал с себя галстук.

– Там – Цезарь. Энергично обложен.

Она кивнула: – Со всех сторон.

– 23 мужика. И 23 колотые раны. Каждый приложился. Никто не защитил. Абсолютная стадность, движение к итогу.

– Каждый отметился…

Раиса Максимовна погрустнела.

– А что потом? – напомнила она. – После Цезаря?

– Сплошной кавардак! – отмахнулся Горбачев. – Кавардак попер. Со всех сторон и углов!

Они замолчали. Цезарь, прикажи мне стать Брутом!.. – Горбачев, кажется, что-то хотел сказать, но не сказал, опустил голову и – не сказал, потому что сейчас и так все ясно, без слов.

Раиса Максимовна испугалась, что он – заплачет. Какой вулкан бьется в этой груди… – а сидит как нашкодивший котенок, даже голову опустил, боится взглянуть ей в глаза.

– Спи, Миша. Сон – это жизнь.

– Ну знаешь… пожить я еще собираюсь, – улыбнулся Горбачев. – Сейчас так ужасно быть Президентом…

– Правда?

– Не прикидывайся, не люблю.

– Знаешь, я когда это все слушаю… даже не обращаю внимания!

– А ты обращай, не лишнее, – строго сказала Раиса Максимовна. – То, что я говорю, никто не скажет. Скажи, Миша… – она взяла себя в руки. – Хрущева кто-нибудь защитил?

– Ну знаешь!.. – поднялся он. – Сравнила…

Горбачев обиделся. Как же быстро он обижался.

– Тот, между прочим, полоумный был, – огрызался он. – И всех цеплял. А я, между прочим, предлагаю прогресс, и людям я друг, – неясно… что ли?

Он взял пиджак, галстук и хотел было спуститься вниз.

– Если никто не хочет умирать за Ельцина, – вдруг воскликнула она, – почему ты считаешь, что кто-то умрет за Горбачева? Ты крутишься перед ним, как муха на стекле!

– Да ну?

– Да.

– И что?

– Плач попрошайки!

– Что, бл…!?

– Плач попрошайки, Миша… – тихо сказала она. И добавила: Вот так, мой родной…

Горбачев покраснел. Он хотел, наверное, сказать сейчас что-то резкое, грубое, но слов – не нашел, все слова – потерялись.

– И еще, – хладнокровно продолжала Раиса Максимовна. – Вон, газета лежит. Интервью Рыжкова.

Она встала и раскрыла перед ним «Советскую культуру».

– Завистник, – скривился Горбачев. – То плачет, то завидует.

– Читаю самое главное, – предупредила Раиса Максимовна. – «Горбачев по натуре, по характеру не может быть главой государства… Не обладая необходимыми для этого качествами, он терпеть не может принимать властные решения, предпочитая долго обсуждать их, и охотно выслушивает множество мнений. В итоге он просто уходит от принятия окончательного решения, растворяя все «за» и «против» в хитросплетении слов…»

Горбачев засмеялся:

– Рыжков – это недопитый чай. Заходит ко мне Адамишин, говорит: Светлана, дочка Сталина, просится в Москву. Перебраться решила. И – даже не в Москву, а в Сочи. Там ей климат подходит и Грузия рядом. Попросила у Адамишина газеты – что там у вас за перестройка. Мощно волнуется. Через день перезвонила. Чтение газет, говорит, произвело на меня ужасное впечатление. Беру свою просьбу обратно!

…Он так и не сказал Раисе Максимовне, что каждый день звонил Бушу. И Буш, как заведенный, все время повторял одно и то же: он внимательно следит за ситуацией и советует «дорогому Горби» все оставить как есть, «не влезать в это дело»…

По факту Вашингтон уже признал Беловежскую пущу. Первым, раньше всех.

Американцы умеют быть первыми!

– Не влияй на меня, знаешь! – закричал Горбачев. – Я – не уйду. Не дождутся!

– Останавливаться нельзя, – согласилась Раиса Максимовна; когда Горбачев зол, ему надо немножко подыгрывать. – Мераб всегда говорил, – помнишь? – есть смерть и есть – мертвая смерть.

– Мераб, да… – согласился Горбачев. – Как он, ты не знаешь?

В общежитии Московского университета Мераб Константинович Мамардашвили, величайший, в будущем, философ второй половины XX века, и Горбачев пять лет жили в одной комнате.

Этот факт не помешал Михаилу Сергеевичу напрочь забыть своего друга в годы его опалы.

– Так как Мераб? – повторил Горбачев. – Звонил, что ли?

Раиса Максимовна опустила глаза.

– Он умер, Миша.

– Когда?

– Еще зимой. У самолета во Внуково. «Если мой народ выберет Гамсахурдиа, я вынужденно пойду против своего народа…» – это… он так… говорил.

Голос пошатнулся и дрогнул. У Раисы Максимовны совсем не было друзей. Даже подруг не было, – она не умела дружить.

– Мераб летел из Америки в Тбилиси через Москву. И там, во Внуково, в терминале, его сразу узнали. Грузины вопили: «Да здравствует Гамсахурдиа!» и плевали Мерабу в лицо. Потом загородили трап.

Горбачев опешил:

– В самолет не пустили? А на что тогда летчики?

– Мераб, – продолжала Раиса Максимовна, – психанул. Прошел через все летное поле, обратно в терминал. На ходу порвал свой билет. Потом толкнул ногой какую-то дверь и – упал: инфаркт.

– Надо же…

– Да. Уходить – глупо, я согласна. Шли, шли, всенародно избрались. И вдруг – уходить!

Горбачев снова присел на кровать.

– Мертвая смерть? К чему клонишь?..

Его глаза наливались кровью.

– Помнишь, летом, мы гуляли в саду. И я делился тогда: ухожу!.. Ты – кричала, была несогласна. А сейчас – поддаешься!

Раиса Максимовна распрямила плечи.

– Ты уже ушел, Миша, – вдруг властно сказала она.

– Я?! – закричал Горбачев. – Да черта с два!

– Ушел, ушел… Сам не понял, что ушел. Сам себе не веришь!

– Ты знаешь… не подбрасывай! Я что?! Сумасшедший?..

– Власть в России может быть какой угодно, Миша, – тихо сказала Раиса Максимовна. – Умной и сильной, как при Сталине. Неврастеничной, как при Хрущеве, – все у нас было когда-то. Власть может быть какой угодно, – повторила она. – Только не смешной. Понимаешь меня?..

– Не подсекай, а?.. – разъярился Горбачев. – С этой пущей все вроде бы изменилось, но при этом все осталось прежним.

Было слышно, как где-то в лесу (этот лес Раиса Максимовна всегда называла «садом») воет ветер. Таких ветров, как сейчас, в декабре, никогда не было, словно это и не ветер даже, а куча ветров, сплетенных, как змеи, в клубок. Они вихрем крутились над каждым домом, лупили по крышам, по деревьям, но – не улетали, наоборот – прижимались к земле, к сугробам и поднимали снежную пыль.

Что за глупость: поднимать снег с земли и разносить его, как песок, по небу? Когда в России меняется власть, сразу становится очень холодно. Так было в 17-м: лютая осень, с морозами. Так и сейчас, одни ветры да бури, не декабрь, а катастрофа. Впрочем, разве власть сейчас меняется? Вместо одной команды явилась другая – чуть-чуть понаглее. А люди, в общем-то, одни и те же, какие и были. Раньше только их мало кто замечал, потому как люди эти не отмечены поступками.

Вот и вся разница: «Кто был никем, тот станет всем!»

– У меня ощущение, Миша, – спокойно говорила Раиса Максимовна, – что ты ищешь сейчас любой повод умереть не своей смертью.

Горбачев все время порывался уйти.

– Я?!

– Вот они, 23 раны.

– Красивый образ. Красиво говоришь.

– Ты считаешь, что в Беловежской пуще… ничего особенного не произошло?

Горбачев снова сел на кровать.

*Похороненный заживо, Титаренко семь лет, до января 92-го, был полностью (от всех) изолирован. Евгений Новичихин, воронежский литератор, все эти годы пытался связаться с «узником Орловки». Один раз, в 85-м, его подпустили к Евгению Максимовичу. На несколько минут. Врачи объясняли: у Титаренко болезнь Альцгеймера, ему трудно с людьми, но кормят его сносно, жив же… – чего ж тогда убиваться?

В 87-м Титаренко перестал узнавать людей, а 14 марта 88-го пытался покончить с собой.

Последняя жертва внесудебной психиатрии, Е.М. Титаренко скончался 28 апреля 2018 года. М.С. Горбачев за эти годы ни разу не поинтересовался судьбой своего шурина. В 92-м, в разгар приватизации, главврач психбольницы, назначенный – кто его назначил? – опекуном Титаренко, продал в Воронеже его однокомнатную квартиру. Если бы Титаренко, наконец, освободили, он бы жил на улице. – Прим. ред.

**Журналисты кроют Бакатина на чем свет стоит. Он, мол, выдал Бушу «схемы прослушки» американского посольства в Москве, нового здания.

Ну не дураки, а? Сколько лет стоит этот красный домик совершенно пустой! Бакатин еще в Вятке работал, когда Госдеп США запретил переезд. А Буш – это правда, – дважды обращался к Горбачеву: ЦРУ в курсе, стены – с прослушкой, при этом – никаких следов. Работа высочайшего класса, поистине – уникальная. Прослушка – есть, это факт, но обнаружить «следы» – невозможно!

Буш умолял: Михаил Сергеевич, поделись секретом. В СССР – перестройка. Гласность. Разоружение. Америка – лучший друг СССР. Сейчас, когда время так изменилось, к чему они… эти секреты?..

Горбачев позвонил Бакатину:

– Отдай им «схемы», в самом деле… Какой в них теперь толк?

Ну, и кто виноват? Кто сдал? Горбачев или Бакатин?.. – Прим. автора.

Глава восемдесят третья

– Послушай, Пенкин! Этот Тенюх, он – кто?

В последнее время Пенкин глубоко, по-человечески, сблизился с Игорем Владимировичем, хотя Касатонов терпеть не мог политруков, а Пенкин – главный политрук Черноморского флота.

– Адмирал Тенюх, товарищ командующий, главком украинских военно-морских сил.

– Не валяй дурака, Саша… – улыбался Касатонов. – Ты скажи, кем Тенюх был месяц назад?

Пенкин знал эту особенность Касатонова: он делал вид, будто что-то забыл, театрально хмурил лоб и – задавал вопрос, точнее – тему для разговора.

– Командир тральщика, Игорь Владимирович.

– А сейчас? Главком?

– Украинских ВМС.

– Оперетта, слушай…

– Адмирала получил. По настоянию товарища Президента Украины Кравчука.

– Да… оперетта…

Море отливало металлическим блеском. Даже здесь, в гавани, было сейчас неспокойно: шторм – семь баллов, хотя синоптики говорят, что море вот-вот успокоится, а ветер – уже стихает.

Два адмирала, Касатонов и Пенкин, медленно ходили по палубе флагмана Черноморского флота, крейсера «Москва» – туда-сюда, туда-сюда. Палуба крейсера – не самое удобное место для ночных прогулок, конечно, но Касатонову – не спалось.

Как тут уснешь? Украина забирает у России Черноморский флот. Как тут уснешь?!..

– Оперетта, оперетта… – бормотал Касатонов себе под нос. – Опе-рет-та!..

Пенкин очень любил музыкальный театр, особенно – Татьяну Шмыгу и Дмитрия Гнатюка.

– Так точно, товарищ командующий, – поддержал он, – Баренкай!

– Да?

– «Цыганский барон», – объяснил Пенкин. – Есть там… дядя такой.

– Дядя?

– Живое пугало.

– Надо же…

– Так точно!

– …оперетта…

Разговор не клеился. У всех – шок. На флоте – у всех. Потому и разговоры не клеятся, любой разговор сейчас – он либо как драка, либо через губу, когда больше хочется молчать, когда не получается… говорить…

Шутить – тоже не получается. Новый Главком ВМС Украины, адмирал Тенюх… – да, это все… очень смешно, конечно. Еще вчера – капитан 3-го ранга. У Тенюха – ничего нет, даже имени. Какое имя, если нет биографии? – Бог с ним, с Тенюхом, – а вот как обьяснить, что генерал-лейтенант Иван Бижан, бывший командир 17-го армейского корпуса, одного из лучших и самых-самых краснознаменных в Вооруженных Силах Советского Союза, только что присягнул на верность Украине? Стране, которой – пока нет, даже на картах? Вслед за Бижаном Украине и Кравчуку как Верховному главнокомандующему Вооруженных Сил страны, которой нет пока даже на картах, присягнули еще пятнадцать советских генералов? Разве в СССР возможна переприсяга?

Ладно, Бижан; он – местный, из Винницы. Бандера и дед Василь Кук, когда-то – правая рука Бандеры, командующий их Южным фронтом, а потом, после Шухевича, Главнокомандующий Украинской повстанческой армией, для Бижана – герои. Он несколько раз приглашал деда Василя к себе, на Иссык-Куль, отдохнуть и подлечиться (арестованный КГБ СССР Кук шесть лет провел в советских лагерях), ведь на ИссыкКуле – прекрасные лечебницы; Бижан служил в Киргизии до перевода в Москву, в Генштаб.

Или Бижан забыл, что Шухевич, ярый наставник деда Василя, получил – из рук Гитлера – два Железных креста? Разве не Кук создал подпольный завод по изготовлению ручных гранат и бомб? С часовым механизмом!

В кого летели его гранаты? Кого взрывали его бомбы? Кто расстреливал евреев и поляков на Западной Украине? Не батальон «Нахтигаль»? Не члены «Эйнзацгруппе С»?

Касатонов хорошо знал Бижана. Как и Морозова, нового министра обороны. Украинского министра! Депутаты Рады яростно поддержали Кравчука и Беловежское соглашение. Верховный Совет СССР – тоже поддержал. Против – восемь человек. Во главе с Руцким, кстати. Остальные – «за»! Морозов – умница, отличный летчик. Несколько боевых орденов, в войсках у Морозова – большой авторитет. И он, русский человек, принимает присягу на верность Украине!

Как? Что случилось? Почему? – Должность? Квартира, госдача?

Что важнее для человека, для боевого офицера: должность или имя?

– «Цыганский барон», значит?

– Так точно, товарищ командующий.

– Все они, слушай, цыгане…

Пенкин не ответил. Лучше промолчать, – он отлично понимал, о чем сейчас говорит его начальник, адмирал флота Советского Союза Игорь Касатонов.

Сегодня, 24 декабря 1991 года, рано утром, Касатонов получил приказ: срочно прибыть в Киев. На совещание к Президенту Кравчуку. Новый Верховный Главнокомандующий вызывал всех командиров основных подразделений бывшей Советской Армии, дислоцированных на территории Украины. У Кравчука собрались командующие трех военных округов, командующие воздушными армиями и, конечно, Касатонов – командующий Черноморским флотом Советского Союза.

Он летел в Киев с тяжелым сердцем. Приготовился к отставке. Теперь, оказывается, такие вопросы решает Кравчук.

Удивительно…

В Киеве – тепло, кругом лужи. Снега нет, его и не было в этом году. Так, одни белые комочки на проталинах, на лужах ледок, да и то не везде…

Как хорошо в Киеве, когда греет солнышко! Жить хочется. Когда солнышко – жить хочется, при солнышке лучше жить, лучше, чем в темноте; солнышко – оно ведь всегда разное, над разными землями – разное, поэтому и люди под ним – разные, совсем-совсем разные, мало похожие друг на друга. Мурманск, Архангельск или Питер: солнце здесь как будто с камнем за «пазухой». А в Краснодаре – наоборот. Солнце здесь душное. Так и хочется в тень! Но тень не спасает, душно повсюду, солнце как нож, зазеваешься – вмажет, так саданет, так ударит, хорошо если живой останешься, может и убить.

Зато в Киеве, особенно на Днепре, за-а-мечательное солнце. Ласкает душу… Вот правда: жить хочется, даром что декабрь, вроде как – самый холодный месяц на Украине, только где же он, холод?..

…Кравчук важно восседал в центре стола. Справа от него неловко приткнулся Витольд Павлович Фокин, человек-невидимка, премьер Украины, но – человек-невидимка; он всегда – в тени, всегда незаметен, он – есть, но его как бы и нет вовсе, – умеет… умеет Витольд Павлович быть в стороне!

Рядом с Фокиным посадили Касатонова, а напротив Касатонова сел Морозов, его новый министр, самый главный теперь воинский начальник.

После Кравчука, разумеется!

Встретившись с Морозовым, Касатонов тут же отвернулся в сторону. Предатель! Они ведь товарищи, Морозов и Касатонов: часто встречались, оба любили хорошую баню, еще больше – вкусно поесть; красавец-мужчина, соколиноглазый Морозов всегда следил за своей фигурой, а круглый, как медвежонок, Касатонов считал, что это все глупость…

– Человек из зверей вышел, – усмехался Игорь Владимирович, когда ординарцы (подученные его женой, разумеется) напоминали ему о диетах. – Потому и всеяден!

Да, сейчас что-то будет. Даром, что ли, Фокин зарылся в бумажки, даже голову спрятал: здесь я, здесь, но меня – нет, меня больше нет, чем… а может, я – это вовсе не я?!

Морозов, кстати, не любил Бижана. Издевался над его дружбой с Куком. Любой национализм – это крайность. Те, кто по краю ходят, разве удержатся? На краю разве можно жить? Зачем?!

И – присягнул. Раньше всех. Раньше Бижана!

С годами Игорь Владимирович пришел к выводу, что понять человека, а уж тем более – угнаться за изменениями, которые в нем происходят, за его мыслями и его решениями невозможно. Человеку не дано понимать человека. Толстой в «Войне и мире» полностью, как говорится – от начала и до конца, придумал Кутузова. Что, если он точно так же, как Кутузова, придумал и Наташу Ростову? Красивая сказка о людях, желаемое за действительное, мечта о таком человеке… – вот он, Платон Каратаев! – который «и есть Россия»… – «Придумали образ русского человека, – говорил Шукшин актеру Владимиру Кореневу, – с тех пор все и мучаемся…»

«Война и мир» как сказка о России – разве так может быть? Нет, к такому повороту мы, Россия, точно не готовы. Может быть, все проще? Если человек хорошо знает и понимает какого-то человека, другого человека, значит, в нем, в его собеседнике, что-то остановилось, замерло, сковано старостью, иногда – до срока; старость может быть и в юные года. – Все началось два месяца назад. С Аяза Муталибова; именно Муталибов сменил Гейдара Алиевича, когда Алиев был командирован в Москву, в Совет министров СССР. Муталибов раньше всех объявил, что он, Президент Азербайджана, принимает на себя обязанности Верховного главнокомандующего своей республики. Не было еще Беловежья, а Муталибов торжественно объявляет: все части Советской Армии, дислоцированные в Азербайджане, теперь подчиняются не маршалу Шапошникову, министру обороны, а ему, Муталибову

Фантастика – Горбачев его не услышал. Аяз Муталибов упразднил фактически министерство обороны СССР, а Верховный главнокомандующий Горбачев – промолчал.

Если Верховный молчит, то Шапошников – тоже молчит. – Какая удача! Тут же подсуетился Президент Молдовы Снегур. Вслед за Муталибовымон заявляет: все имущество Советской Армии, вся техника и гигантские склады с боеприпасами, находящиеся в Приднестровье (самые крупные в Европе, между прочим, самые опасные), переходят – с этой минуты – под юрисдикцию Кишинева.

И Горбачев опять промолчал! Усмехнулся только, когда Снегур объявил себя Верховным главнокомандующим Республики Молдова и приказал, чтобы ему в Москве, в бывшей «сталинской» мастерской, немедленно изготовили белый маршальский мундир.

После Молдовы, на следующий день, проснулся Гамсахурдиа. Он в три дня разогнал Закавказский военный округ.

Настоящая трагедия! Всю технику – ракетно-зенитные комплексы (а их в Грузии было больше 100), бронетранспортеры и, что особенно страшно, всю военную авиацию, более 200 самолетов, то есть – две воздушные армии – Гамсахурдиа отправил на металлолом.

Грузии не нужны самолеты, Грузии нужен алюминий. – Зачем? Как зачем?! Алюминий легче продать, чем самолеты, а Гамсахурдиа очень любит деньги. Надо же подкармливать свое окружение… Не то они, эти молодцы, снесут его к чертовой матери!

А еще подсуетился Грачев. Кто-то – кто? – подсказывал: если (в знак нерушимой дружбы России и Грузии, разумеется) преподнести Гамсахурдиа две-три сотни танков, то Гамсахурдиа на этом подарке неплохо подкалымит.

Грачев – тоже. А как? Не может такой человек, генерал, как Грачев, жить исключительно на зарплату. Вон – Бурбулис, Геннадий Эдуардович. Только что возглавил наблюдательный совет гигантского «Новотрубного завода». Он понимает что-нибудь в трубах? Куда там! – но Бурбулис понимает в деньгах.

Грачев подошел к Ельцину, и Ельцин надавил на Горбачева: 235 новейших танков в подарок «дорогой, всеми любимой Грузии». Ельцин считал Гамсахурдиа союзником (диссидент все-таки, даже в тюрьме сидел несколько месяцев) и не спрашивал, где они, эти танки, там, в Грузии, развернутся? В горах, что ли? На Черном море?!

Ельцин никогда не был в Грузии. Он бы и на карте ее не сразу показал: много там, понимашь, этих республик!

Сделка (это была именно сделка) проходила под контролем порученца начальника Генерального штаба Вооруженных Сил России, полковника Мэлса Бекбосынова. Каждый танк – это миллион долларов. Гамсахурдиа сразу, не мешкая, отправил их в Рустави – на переплавку. Бекбосынов – не растерялся. Присвоил себе львиную долю доходов Грачева: купил яхту и виллу в Каннах, которую – сдуру – оформил на своего управляющего. А он, гадина, оказался любовником жены. И вместе с женой украл в итоге и яхту, и виллу. Все остались ни с чем – Бекбосынов, Грачев, куча посредников. Управляющего пришлось убить. В «ответ» Бекбосынов потерял сына.

Перестрелялись, короче…

Кравчук игрался с пустым стаканом. Совещание – рабочее, минут на 15–20, не больше, но Кравчук – волновался. Он ненавидел Касатонова, эту «деревенщину». Кравчук всегда говорил, что главная причина стресса – это ежедневный контакт с идиотами. Касатонова, разумеется, Кравчук встречал лишь от случая к случаю, но идиотов здесь, в Киеве, хватало, особенно – в Раде.

Он специально посадил перед Касатоновым министра Морозова: пусть наслаждаются близостью! Дуэль тем и хороша, что стреляются – только двое, а все, кто вокруг, – зрители. Но больше всех волновался Фокин. Тот сразу понял: Президент – не в себе, надо бы подбодрить Президента, подставить плечо, так сказать. – Фокин взял слово и сразу, максимально торжественно, произнес, что Президент и Верховный главнокомандующий Украины Леонид Макарович Кравчук «сделает важное сообщение, из-за которого мы все собрались за этим столом».

Кравчук был в костюме для «малого выхода». Он втянул в себя живот, тяжело поднялся, но забыл, от волнения, поставить стакан на стол.

– Объявляю… участникам совещания, – начал Кравчук. – Господа, командный состав! Все Вооруженные Силы, находящиеся на территории Украины, с этого дню пидкорятися новому… новому Верховному Главнокомандующему нашей страны – Президенту Украины…

То есть мне, – улыбался Кравчук. Он сокрушенно разводил руками, словно стеснялся, что стал крупным полководцем. Почти маршалом. Хотя почему «почти»?

Маршалом, маршалом!

Касатонов опешил. По правую руку от Касатонова сидел Виктор Скоков, командующий Прикарпатским округом. Судя по его лицу, он просто не понял, не дошло до него, о чем сказал Президент. А Кравчук – взял себя в руки.

– С ноля часов я как Президент, – выговаривал он, со стаканом в руках, – принял на себя обязанности Верховного главнокомандующего Республики Украина.

Его речь была похожа на тост.

– Вы?.. – не выдержал Касатонов.

– Я, я, – подтвердил Кравчук. – Я! Как Президент.

– А Горбачев? Шапошников?

– Бывший Президент СССР не работает на территории Украины. Шапошников – тоже. Они остались в Москве. Мы с вами – в Киеве!

Кравчук важно уселся обратно в кресло. Морозов хотел было зааплодировать, он даже попытался подняться, но Фокин строго покачал головой: не надо, не раздражай…

«Дом умалишенных», – подумал Касатонов.

Тишина была страшной, как на казни. Все ждали, чья голова сейчас покатится первой.

Касатонов встал, нервно одернув мундир с тремя планками орденов:

– Разрешите, товарищ Президент?

– Разрешаю, – кивнул Кравчук.

– Товарищи! Черноморский флот – это более 800 боевых кораблей. Личный состав – 92 тысячи человек. И все… мы – выходит… – должны подчиниться сейчас Президенту другой страны, которая никем не признана и которой, пока, даже нет на карте? Вопрос: как такое может быть?

Касатонову хотелось сказать что-то резкое, но его тут же, не церемонясь, перебил Морозов.

– Разрешите, то… господин Верховный главнокомандующий? Адмирал Касатонов, вы не поняли! – отчеканил он. – С ноля часов Черноморский флот служит исключительно Украине. Отныне Верховный главнокомандующий – Президент Кравчук, Леонид Макарович… я как министр обороны и главнокомандующий ВМС адмирал Тенюх – ваши командиры. Если – не нравится, подавайте рапорт!

«Жалеть не будем», – хотел добавить Морозов, но – не сказал, повернулся к Тенюху.

– Игорь Иосифович! Встаньте, пожалуйста.

Бывшему капитану 3-го ранга еще не успели справить адмиральский мундир. На Украине их, эти мундиры, не шьют – нет мастерских. Киевские мастера не умели работать с золотой ниткой. Петлицы высшего командного состава были окантованы четырехмиллиметровым золотым галуном по черному сукну. Адмиралам полагался золотой вышитый кант. Середина вышивалась толстыми золотыми нитями, а края – перпендикулярно тонкими. Сложнее всего давались нарукавные шевроны с двойным рельефом; их делали из канители с золотыми блестками, обязательно вручную. Вся работа на самом деле была ручной: китель есть китель, это вам не костюм!

Тенюх пришел в штатском. А как? Не мог же главком ВВС явиться на совещание к Верховному главнокомандующему в форме капитана 3-го ранга…

Фокин примиряюще улыбался Касатонову:

– Вы, адмирал, наверное, в курсе, что 21 декабря, сразу после заседания Рады, все сотрудники областных управлений и районных отделов КГБ единогласно… единогласно, товарищи! – подчеркнул Фокин, повышая голос, – дали клятву на верность Украине?

Касатонов растерялся: об этом он слышал впервые.

– Все как один, Игорь Владимирович! – заверил его Фокин.

– А Марчук? – не поверил Скоков. – Присягнул?

Фокин расплылся в улыбке.

– Присяга была принята исключительно по его предложению. Президент дал уважаемому Евгению Кирилловичу звание генерала армии Украины.

Повторяю… – Фокин победно оглядывал сейчас всех и каждого, – КГБ присягнул полностью. Ну… – замялся он, – кроме, может быть, некоторых личностей…

«Врет, что ли? – недоумевал Касатонов. – Прям-таки все?!..»

– Из-за квартир, – бормотал Скоков, – из-за квартир…

Фокин вскинул глаза.

– Вашу ремарку, господин генерал-полковник, мы оставляем без комментариев. Если конечно… – он вдруг осекся, – …если пан Президент не желает… сейчас… что-то сказать…

Фокин подобострастно съедал глазами Кравчука, но он, слава Богу, молчал.

Потом – тяжело поднял глаза, распрямился и отрицательно покачал головой.

– Пока вы, пан адмирал, летели из Москвы в Киев, – воодушевился премьер-министр, – Леонид Макарович и Борис Николаевич завершили… процесс разрешения… Черноморского флота. Повторяю… – торжественно произнес он, – с ноля часов Черноморский флот – наш, украинский!

Понимаете, адмирал, – повернулся он к Касатонову. – Наш! Неньки ридны!

Касатонов не понимал. А Горбачев? Шапошников? Их что?.. уже нет? были и нет? Как это?!

Отец Касатонова, Герой Советского Союза, адмирал флота Владимир Афанасьевич Касатонов, был первым заместителем легендарного Горшкова и семь лет, с 55-го до 62-го, командовал Черноморским флотом. Сын работал сейчас в бывшем кабинете отца; с 62-го здесь, в этом кабинете, ничего не изменилось, только вместо Хрущева висел Горбачев.

Так положено. Интересно – в Пентагоне есть хоть один портрет Президента Буша?

У России, у Севастополя, у Черного моря нет… с ноля часов… флота! Был – и нет, – Касатонов очень хотел сказать сейчас что-то резкое, хотел и… не мог, слов не было, они как-то не находились сейчас… подходящие слова!

Он растерянно смотрел на Кравчука, потом, почему-то, на Скокова, на всех и – уже никого не видел. – Это что же получается? Пока он летел из Севастополя сюда, в Киев, Ельцин… преподнес Кравчуку Черноморский флот? – А директива? Из каких директив это следует? Есть какойнибудь документ? Приказ? Ликвидационная ведомость? Такие вопросы – что? теперь на словах решаются? У Ельцина!

– Р-разрешите?! – рявкнул Касатонов. И – встал.

Кравчук устало поднял голову.

– Говорите, говорите… пожалуйста.

– Вопрос: передача Черноморского флота СССР Украине должна быть оформлена документально. Повторяю вопрос. Из каких директив это следует?

Фокин говорил с Касатоновым сидя.

– Из заявления Президента Украины.

– Тогда… – перед Касатоновым, на столе, лежала папка; он раскрыл ее и достал какой-то листочек, – хочу напомнить, что не так давно, в августе этого года, уважаемый Президент Украины… Леонид Макарович… выступал у нас, в Севастополе, в Доме офицеров. Я… правильно говорю, товарищ Кравчук?

Ему никто не ответил. Как Верховный главнокомандующий, Кравчук всем своим видом показывал сейчас нежелание отвечать на вопросы своих подчиненных.

– Леонид Макарович сказал тогда следующее… я – зачитаю?

– Не треба… – устало возразил Кравчук. – Не треба читати, адмирал. Вы… вы… – помедлил он, – не хвилюйтесь сейчас… передо мною…

Касатонов неплохо знал украинский язык.

– Как же не волноваться? – развел он руками. – Мы ж вам поверили, Леонид Макарович!

Он помедлил и все-таки зачитал этот листок.

– «Украина выступает… – читал он, не справляясь с волнением, – за то, чтобы у нас было бы общее оборонное пространство военно-стратегического характера…»

Общее – с кем, Леонид Макарович? Очевидно, с Россией. С кем еще-то? Не с Турцией, – правда?

Дальше: «Все военно-стратегические силы… – все, Леонид Макарович, – Касатонов смотрел сейчас только на Кравчука, – должны быть коллективными и управляться из единого центра: министерства обороны и Генерального штаба…»

Генштаб Вооруженных Сил СССР как единый центр. Кто ж против? Так и было всегда. Со времен Петра Великого. Генеральный штаб осуществляет управление вооруженными силами и организует планирование обороны нашей страны.

– Вашей. Вашей, адмирал Касатонов, – гордо сказал Фокин. – Сейчас вы находитесь в Киеве. Здесь – другая страна. Уже… другая, – усмехнулся он.

Фокин все время усмехался. Кравчук сидел, не поднимая головы, Морозов и Тенюх смотрелись сейчас как-то жалко, не знали, похоже, что сказать, может быть – просто не решались, а Фокин набирал силу:

– Не забывайтесь… Игорь Владимирович…

Прозвучало зловеще.

– Я что… за границей, что ли?.. – изумился Касатонов.

– А где же? Вы же не присягнули – пока – Украине.

Если у Касатонова появлялось намерение что-то сказать, его было очень трудно остановить: Касатонов заводился и – никого не слышал.

– Идем дальше, – отчеканил он. – Концепция строительства Вооруженных Сил, которую вы, товарищ Президент, – развернулся он к Кравчуку, – предложили, состоит – читаю – в том, что «военно-стратегические силы не принадлежат отдельным республикам, а управляются министерством обороны из Москвы…»

Так было. Дословно… если дословно, товарищи… – Касатонов еще раз пробежал весь свой листочек глазами и с чистым сердцем (он все сказал, как есть!) убрал его обратно в папку.

– Нас – …что? А?.. Нас – …что? Обманули?.. Президент не может… обманывать. Но… но… – помедлил Касатонов, – у меня – вопрос? Нас… что, обманули? Там, в Севастополе? В Доме офицеров?

Леонид Макарович… А?..

– Прошу ответить.

За столом было очень тихо, как на поминках.

– Я… отвечу, – поднял голову Кравчук. – Мог бы не отвечать. Но я поважаю вас, адмирал, и сичас вам отвечу.

– Спасибо.

– Не за что. Генерал Морозов? Вы имеете сейчас что-нибудь сказать.

Кравчук заметил, что министр обороны украдкой поднимает руку.

– Разрешите?

Морозов встал.

– Адмирал Касатонов искажает факты.

– Обвинение – выше среднего, – вставил Фокин.

Все, кто сидел за столом, заметно оживились.

– Как это? – не понял Касатонов. – Я? Искажаю?!..

– Вы! – отрезал Морозов.

Он смотрел ему прямо в глаза.

– «Общее… оборонное… пространство», – твердо произнес Касатонов. – Так говорил… Леонид Макарович.

– И что из этого? – разъярился Морозов.

– А из этого – то, Константин Петрович, что товарищ Кравчук ясно доложил: «Мы не претендуем на руководство ядерными, ракетными и другими стратегическими войсками, расположенными на территории Украины».

– Все? – наезжал Морозов.

– Все… – растерялся Касатонов. – Мало, что ли?..

И Морозов – вмазал:

– А здесь есть хоть одно слово про Черноморский флот?

– Ну, знаете ли… – напружинившись, Касатонов тут же взял себя в руки и спокойно ответил: – Уважаемый Константин Петрович, напоминаю: Черноморский флот – это 833 корабля, 28 подводных лодок разных типов, 2 противолодочных крейсера, 6 ракетных крейсеров и больших противолодочных кораблей 1-го ранга, кроме того – эсминцев.

Также – тральщик, 59 десантных кораблей, 400 единиц морской авиации, дивизия береговой обороны, средиземноморская, индийская и атлантические эскадры. Разве это не стратегические войска? Прошу объяснить. Мне… и всем присутствующим. Разве это… не стратегические морские войска? – строго повторил он, оглядев всех, кто сидел за столом. – С ракетами Челомея на борту! За ночь корабли Черноморского флота могут оказаться в любой точке Мраморного моря, еще через сутки – в Средиземном и Эгейском морях. Они являются нашей операционной зоной.

И еще хочу напомнить: на всех древних картах Черное море обозначено как «русское»!

– Здесь все знают географию, Игорь Владимирович! – оборвал его Фокин.

– Доклад закончен, – согласился Касатонов и – сел.

Фокин то и дело поглядывал на Кравчука. Опытный аппаратчик, Витольд Павлович терялся в догадках, почему Президент до сих пор не закрыл совещание? Кому они нужны, речи Касатонова?

А Кравчук – будто уснул. Он все так же, задумчиво, крутил в руках пустой граненый стакан. Слова о Челомее его напугали. В «Укрэнерго» нет сейчас ни одного специалиста. Все разбежались и некому следить даже за Чернобылем. Кто будет следить за ракетами? Тенюх? Морозов? Фокин? – Что они в них понимают?!..

Касатонов помедлил и – поднялся опять.

– Разрешите, товарищ Президент, обратиться к уважаемому Витольду Павловичу?

Согласия не было, Кравчук – не реагировал, даже голову не поднял, но молчание – знак согласия.

– Я не понимаю. Украина сможет прокормить сейчас аж 100 тысяч моряков? Обеспечить им надлежащую боевую подготовку? Поддерживать инфраструктуру флота и Севастополя? Школы, больницы, пионерские лагеря, оздоровительные базы, два театра, Дома офицеров – всего не назвать. Перечислять можно до утра. Это – еще 100 тысяч работников. Если с семьями, надо умножить на три. Я… прошу объяснить! – Касатонов сел, но тут поднялся Тенюх:

– Ваш Генштаб, господин адмирал, только что, с ноля часов, списал Черноморский флот.

– Куда… списал? – не понял Касатонов.

– Со счетов, – объяснил Тенюх.

Касатонов оторопел:

– Как?

– Так… – Тенюх пожал плечами. – И – Балтийский флот. Объясняю еще раз: ваш Генштаб снял Черноморский и Балтийский флота со всех видов довольствия.

– А Тихоокеанский? – спросил Скоков.

– Не имею информации, – отрезал Тенюх и – сел.

– Позвольте… – растерялся Скоков. Он резко встал, одергивая китель:

– А Прикарпатский округ?

Тенюх улыбнулся:

– Об этом скажет министр обороны. Если сочтет нужным!

Невероятно, но факт: стол для совещаний протянулся через весь зал, от стены к стене. За спиной Кравчука – флаг Украины. А напротив Кравчука, через стол, портрет Горбачева.

Не сняли! Надо же, не сняли… забыли, что ли? не досмотрели? может быть, работать некому?..

– Как командующий ЧФ, я не имею директив, что вверенный мне личный состав ЧФ снят со всех видов довольствия. Слышу об этом первый раз, – оторопело доложил Касатонов.

– А вы, адмирал, чаще в Киев прилетайте, – ухмыльнулся Кравчук.

Глава восемдесят четвертая

…Спальня Раисы Максимовны, весь их дом с его косыми потолками и резными, будто это – старинная, богатая русская деревня, окнами в ряд на холодную сторону – все отмечено в дереве. И не какое-нибудь дерево, куда там: Ее Величество сибирская лиственница.

Для широты картины здесь не хватало разве что печимазанки да петушка на крыше, покрытой, между прочим, щепой!

Было бы здорово, если бы по вечерам тыркали бы свечки.

Так было в их доме, у деда Петра Степановича, на Алтае. Здесь, в Москве, Раиса Максимовна ужасно скучала по своему Рубцовску; дед был глубоко верующим человеком, в горнице, в спальнях – везде иконы, многим – по 200 лет и больше. Даже в войну не продали, хотя из Москвы были однажды людишки: меняли иконы на водку и сухари. – Раиса Максимовна говорила (все, о чем она говорила, звучало очень глубоко), что человек (любой человек, а Михаил Сергеевич и их дети – особенно) должен дышать исключительно деревом. Как-то раз Раиса Максимовна призналась Михаилу Сергеевичу, есть у нее голубая мечта – голубая мечта о Голубых горах. «Какие, на хрен, горы?» – удивился Горбачев, но Раиса Максимовна объяснила, что в Австралии, под Сиднеем, есть свой Кавказ – загадочные, малоизученные, неизвестные в России Голубые горы и в них, в этих горах, 600 видов лечебного эвкалипта.

– Представь, Михаил Сергеевич, – причитала Раиса Максимовна, – эвкалипт на эвкалипте, и все они – разные!

Форос, кстати, это тоже особенный воздух. Там особенный «райский уголок» – ландшафтный парк. Главное, сосны и пихты: алеппская, итальянская, приморская, греческая… Есть кедр. Тоже трех видов: гималайский, ливанский и атласский. Ну и, разумеется, крупноплодные аризонские кипарисы, закрывают полнеба, поэтому в Форосе – прохлада и тень!

Каждый год Раиса Максимовна читала и перечитывала «Анну Каренину». Надо же: весь Петербург, в бриллиантах, в вечернем гардеробе, съезжался в театр, на Патти! Все знали друг друга и сходились, не сговариваясь, как на прием. Да и какие, кстати, были приемы… Если о ком-то забыли, если кого-то не пригласили – все, конец, тот – изгой!..

Где она теперь, эта Россия? Раиса Максимовна читала вслух, сама для себя: Вронский «вошел в ярко освещенную люстрами и бронзовыми газовыми рожками залу, шум еще продолжался. На сцене певица, блестя обнаженными плечами и бриллиантами, нагибаясь и улыбаясь, собирала с помощью тенора, державшего ее за руку, неловко перелетавшие через рампу букеты и подходила к господину… тянувшемуся длинными руками через рампу с какой-то вещью, – и вся публика в партере, как и в ложах, суетилась, тянулась вперед, кричала и хлопала…»

Нет больше того зрителя. Исчез, скончался! – Ах, какой это был зритель, наверное! Сейчас все другое: театр, непохожий на театр, и литература, больше похожая на частушки.

Почему тогда эта Россия – тоже Россия? Если в этой России – ничего русского?

Может быть, подорвана психика нации?.. Столько испытаний и войн… – какая психика выдержит? Неужели такой человек, как Ельцин, мог бы увлечь Менделеева и Вернадского? Мусоргского? Льва Толстого? Ивана Павлова? Ахматову? Королева? – «Вот из-за кого мы так плохо живем», – усмехался Павлов, показывая студентам на портрет Ленина. Слава Богу, никто не донес на нобелевского лауреата, не расстреляли…

Все – вроде бы русское. И – ничего русского: одежды – другие, речь – другая, кумиры – другие и политики, черт возьми, тоже другие.

Воля к гибели. Странная, сумасшедшая, – как, впрочем, и вся русская жизнь, начиная с Петра. Зачем царь Петр сжигал в монастырях старинные книги? С какой Россией сражался этот человек? – С мертвой? Заскорузлой? Или – настоящей? Спокойной и рассудительной? С медленной Россией, потому что русский человек любит качество и ценит его выше всего?

С Петра началось, на Ельцине закончилось? А дальше – опять вековое рабство? Что ж… – не надо, выходит, удивляться, что сейчас, после Беловежской пущи, после решений этой веселой «тройки» и, вслед, Верховного Совета, люди, все граждане Советского Союза, живут так, будто в их жизни сейчас ничего не изменилось. На самом деле, у них – все изменилось, все абсолютно. Но вокруг – такая деградация, что никто ничего не понял.

Почти никто…

Раиса Максимовна – философ. Московский государственный университет – хорошая школа. Она – плохой философ из хорошей школы, но все-таки философ.

Если страна вдруг самоликвидировалась, при чем здесь один Горбачев? – Да: на улицах городов по всему СССР нет ни одного человека, протестующего против Беловежских решений. Сам сговор так и называется теперь: «Беловежские решения». Михаил Сергеевич в эти дни не получил – с мест – ни одной телеграммы-поддержки. Какие телеграммы… – ни одного телефонного звонка с предложением о помощи. Только, кажется, Шатров позвонил. И еще – Олег Ефремов. – Ну вот, их уже трое: Горбачев, Шатров и Ефремов. Где остальные? Где вся страна?..

Михаил Сергеевич заметно нервничал, у него даже руки дрожали.

– Посиди. Я сейчас вернусь…

Опять, черт возьми, опять! Раиса Максимовна вздрогнула: это когда-нибудь закончится? Или раз началось, уже не закончится?

…Таблетки там, в кабинете, в ящике стола. Раиса Максимовна все знала об этих проклятых таблетках. И Михаил Сергеевич знал, что Раиса Максимовна знает – почему он так тяжело, беспробудно спит и так тяжело, словно с похмелья, просыпается утром.

Присылали из Таиланда. Дипломатической почтой. Все знал только один человек – Медведев, его доверенный, охранник. Чазов, наверное, тоже знал. Шептание было, конечно, дошло и до Раисы Максимовны (дочь принесла), но он никогда не принимал эти таблетки в ее присутствии.

По утрам голова действительно была очень тяжелой. Спасала рюмка коньяка. А лучше – бокал шампанского. Таблетки появились этой весной, с шахтерских митингов в Москве, на Манежной, когда шахтеры чуть было штурмом не опрокинули Кремль. Он, как попка, твердил, что не допустит крови, но ходил по краю. Не ходил – жил. На краю!

– Ты куда?

– В туалет.

– Миша… – Раиса Максимовна сжимала руки будто в молитве, как католичка. – Миша… Не надо! Не можешь заснуть – проглоти булочку с маком. Ира специально привозит булочки.

– Послушай…

Раиса Максимовна вскочила с кровати:

– Не дам! Любая таблетка отличается от яда только дозой. Мак – пожалуйста! Употребляй хоть ложками! Тут же уснешь!..

Горбачев сник.

– Я… хочу воды… – он говорил тихо и обреченно.

– Значит, пойдем вместе.

Горбачев тяжело вздохнул, сел на кровать. Неприятная сцена; в ее глазах он всегда был мужчиной. И – не просто мужчиной. Лидером! – Неужели все в прошлом? Где он сейчас, этот лидер?.. Где?!

– Из всех царей, – начал он, – только двое, Захарка, Хрущев и Горбачев, не вели… в России… войн.

Только двое, – медленно, тяжело повторил Горбачев.

Раиса Максимовна присела рядом с ним, взяла его руку в ладони и слушала очень внимательно.

– Как… новый царь, – продолжал Горбачев, – так сразу война. Европа сильна на дебилов. Тут же является какойнибудь мощно заряженный шляхтич или – еще хуже: в Зимний зовут Суворова, и Суворов рвет в Альпы, защищать интересы России, хотя между Россией и Альпами – вся Европа!

Раиса Максимовна подняла голову:

– Слушай, в самом деле… А что он там делал?

– Дурью маялся. Я изучал. Цари в России всегда маялись дурью. Все цари маются дурью. Мало кто строит, в основном – маются. Россией никто никогда не руководил – понимаешь? До Сталина. Потому она и необжитой стояла; нам еще тысшу лет нужно, чтобы Россию как-то обжить. Россию не люди защищали от монголо-татар, мощно накрученных, а ее территория. И вообще, ты б призадумалась. Мировая история: кровь, кровь, кровь! Когда баба на троне – хоть из страны выезжай. Они самые кровавые оказались. Что они творили, Господи! Я давно уяснил и зарок дал: никогда не спорить с дебилами. Опасно: дебил тут же опускает тебя на свой уровень, чтобы задушить потом своим опытом. И только двое, хочу сказать, войн не вели. Первый – Никита. Второй – я. Ну и… финал. У обоих…

– Страшно, – сказала Раиса Максимовна.

– Страшно, конечно, – кивнул Горбачев. – Я сейчас приду.

– Никто так, как русский, Миша, не склонен к самообману. Ты сейчас пойдешь спать. Булочку с маком я тебе принесу.

«Подавись ты, бл…, своей булочкой», – хотел сказать Горбачев, но – не решился. Его задел «самообман».

– Перестройка, по-твоему, самообман?

– И перестройка… перестройка – тоже.

– Ты – как Киссинджер. Деревенский дурачок! –

У нас все самообман, Миша, – качала головой Раиса Максимовна. – И Ельцин – самообман. Хорош царь…

– …одичалый…

– …который не знает законы своего царства. Погоди: под Ельцина америкосы закинут сюда какого-нибудь такого перестройщика, у которого за улыбкой будут стальные зубы. Ради них он уничтожит всю твою армию и возьмет страну в железные руки.

– Ради них, думаешь?

– Страну в руки? Только ради них. Иначе Россия всю Европу разнесет. Криминал потянется и разнесет. Ельцин – это только занавес. Пока он не поднят, Миша, этот спектакль – еще не начался.

Горбачев развеселился.

– Ты у меня – как Президентский совет. Такое подскажешь, что никто не подскажет.

– Давай-ка спать, – предложила Раиса Максимовна. – Все начнется потом, не сейчас. После Ельцина.

– Я… еще не ушел.

– Уйдешь. В России нет больше народа, вся Россия сейчас – это либо бизнес, либо кабак. Не к кому обращаться… ты же видишь…

– Если я уйду, нас убьют. Насмешек – не оберешься!

– Нас убьют, если ты останешься. И насмешек – не оберешься. Пойми, наконец… – как ты не видишь? Говорю же, Ельцин – это только пролог. Американцы играют вкрупную, на полвека. Да тот же Киссинджер: если играть, то вкрупную, на триллионы. Все будет сейчас как при Хрущеве. Ты сам говорил – заряжают Рыжкова, он – ничего не понимает, ведется, создает ракеты, под эти ракеты америкосы лепят свои ракеты, только – на триллионы и богатеют. Их ракеты – все лучше и лучше, а Рыжков – это Рыжков. – И тот царь, который придет после Ельцина, никому не даст себя судить. Свои – кишка тонка. А американцы – да хоть бы этот царь всю жизнь был царем; им от такого царя – только доходы. Так что он если придет, то уже – лет на сто, не меньше, потому как меньше – это никому сейчас неинтересно.

Он же, небось, не один явится, а с компанией. У этой компании есть дети. Если дети с детства как сыр в масле катаются, зачем же им – сам посуди – все это терять?

– А приличия? – поднял голову Горбачев.

– Приличия? – удивилась Раиса Максимовна. – Ты последний, кто думает о приличиях!

Она взяла себя в руки.

– Начали с перестройки, получили Ельцина, Миша. Это значит, что ты сам в себе обманулся.

– Не перегибай, а?.. – тихо попросил Горбачев.

– Там, где этот… самородок уральский… там начнется война всех со всеми и – появятся новые тюрьмы. Их будет все больше и больше: сначала – все проворуются, потом те, кто не проворовался, будут душить тех, кто проворовался, потому что все на Руси хотят жить хорошо. Какая, Миша, перестройка, – тихо говорила она. – России легче возродиться, чем перестроиться. Россия всегда возрождается. Как Феникс из пепла. Но перестроить Россию невозможно. Как ты перестроишь русского человека? Еврей – тот может меняться хоть каждый день. А русский? Стенька Разин мог перестроиться?..

– Слушай… – попросил Горбачев. – Я это от кого только ни слышал. Киссинджер говорит: мистер Горбачев, я консультирую бизнесменов за 40 тысяч долларов в час… – это он так обогащается. А вам, говорит, скажу бесплатно: с перестройкой у вас ничего не получится.

– Нет такого человека, чтоб все его услышали и стали бы другими. Русские доверчивы, это факт, но вообще-то они – никому не верят. И себе не верят; вся их доверчивость мгновенно исчезает. Им нужны кумиры. Ты был кумиром в 85-м. Нужен новый кумир: Ельцин. Тебя проклинают, его хвалят, но его проклянут еще быстрее. Так – до бесконечности; из этого туннеля уже никто не выйдет, а сам туннель – в бесконечность, надо просто подсесть народу на уши.

– Ну знаешь! – закричал Горбачев, – все эти перехлесты сплошные… смешно даже!.. только уйти сейчас – значит, сбежать, а я – наоборот, я найду механизмы, которые обеспечат нам всем управляемость.

Лицо Раисы Максимовны сжималось от боли. В глазах была такая тоска, словно у нее на руках сейчас умирал маленький ребенок.

– Управляемость?! – воскликнула она. – Рим после Цезаря: нельзя управлять тем, что, по сути, – неуправляемо… это я как философ говорю.

Горбачев хотел бы выругаться, наверное, но – сдержал себя, просто сказал:

– Пойми и поймите все: эти трое соединились на соглашении, которое имеет ввиду процесс разъединения. Наоборот! – он вскочил и забегал по спальне, – наоборот! это же хорошо, что все сейчас пересеклось; Европа от свободы пьянеет, а Россия – дуреет, – не видишь, что ли?!..

Он и она, они оба, он и она забыли сейчас, что Раиса Максимовна все-таки очень больна и что ей нельзя волноваться.

– Пойми же, хоть ты пойми, это – политика: бывают ситуации, если ты не отвернулся – теряешь зрение. Вот и я! делаю вид, что отвернулся. Но…

– Что «но»? – вдруг властно и зло спросила она. – Ты… будешь стрелять, если демократы взорвут этот народ?

– Я?

– Не сможешь, – сердечко твое сразу и… разорвется.

Он вдруг как-то обмяк и снова сел на кровать.

– Сам же говорил про Молдавию.

– Какую… Молдавию? – не понял он.

– Сталин писал Хрущеву, когда были волнения.

– И что?

– «Стрелять в людей можно, конечно. Но это не наш метод…»

– Я не считаю, что сила может быть решением, в особенности в этом случае.

– Так и я говорю, – подхватила она, – выстрелишь – и сердечко твое тут же… сдаст. Сам видишь, Михаил Сергеевич: никто эту страну… дикую… не выдерживает. Все в маразме рассыпались: Брежнев, Сталин, Ленин, Черненко, не говоря уже о Хрущеве, который доорался на всех до страшнейшего диабета.

Теперь… – заплакала Раиса Максимовна, – посмотри на меня. Я – уже инвалид. За нас… двоих… заплатила. Сейчас – я. Потом начнешь платить ты.

Горбачев сжимался, если она плакала.

– Помнишь, на «Отелло» ходили? Он жену заколол, Дездемону. Потом – себя. Когда разобрался – себя заколол, но Дездемоне от этого…

– …хреново, я согласен…

– …значит, если есть в тебе хоть капля живой крови, – всхлипывала Раиса Максимовна, – сделай что-нибудь… или… или слушай меня, черт возьми.

Горбачев крутился перед ней, как шарик на стекле:

– Не соглашусь, знаешь! – доказывал он, размахивая руками. – Я все время говорю с врачами. У них есть оптимизм, хотя это все требует анализа.

– Чазов потому и Чазов, что смягчает диагнозы…

– Ты не подсекай меня, не подсекай!.. – вдруг закричал Горбачев, – не вали меня в кучу! Что глядишь на меня, как медведица? Я ведь сейчас тоже – в серьезной ситуации.

Раиса Максимовна аккуратно, пальцами, будто платочком, промокала слезы.

– Как кто?..

– Белая медведица всегда изучает: влезет медведь на скалу или – ослаб? Если влезет – даст.

– Что даст?

– Он – ей. Потомство. Не надо валить на Горбачева: эрозия – большая, я согласен, но Союзный договор – нужен, хоть СССР, хоть СНГ. Я все время стараюсь увидеть реальность, а ты – перестаешь.

– За тебя, Миша, говорят сейчас другие люди. Есть ты – Ельцин… тоже есть. Нет тебя – Ельцин сразу сопьется. Для разной рыбы нужны разные снасти, а ты сейчас – только укрепляешь.

– Его?

– Когда лошадь долго стоит с ишаком, лошадь сама превращается в ишака, Михаил Сергеевич…

Горбачев встал и схватил пиджак, чтобы уйти:

– Ты не улавливаешь, что я предлагаю – всем – новые шаги! Люди не любят раскаиваться. Хорошо: я – может быть – соглашусь: Горбачев не располагает сейчас всем необходимым… но если я – уйду, страна – разнесется; сейчас нужен прорыв, а ты видишь только углы. Избавлялись от Горбачева, а избавились, выходит, от его политики. И – от страны. А политика Горбачева была народная. И я ж, не доделав, не от трона, выходит, сейчас отрекаюсь, – понимаешь ты это или нет?.. – вот… да… а от страны!

– Миша, Миша… мой милый Миша… – причитала Раиса Максимовна.

– Я гадок себе, – вдруг тихо сказал Горбачев.

Он поднялся и ушел в свой кабинет. Через десять минут спецкоммутатор соединил его с Бушем. Какой глупый звонок! – Буш снова, очень терпеливо, повторял «дорогому Горби», что в их кругах идея «панславянского государства» встречает всеобщее одобрение.

Это был их последний разговор. Передача власти произошла на редкость спокойно, даже как-то невзрачно.

Первый (и последний) Президент СССР передал Ельцину «Особую папку» – право на совершенно секретные документы СССР и материалы, полученные разведкой: КГБ и ГРУ. Потом он протянул Ельцину ядерный чемоданчик и, сам не понимая зачем, пригласил Ельцина и Яковлева на обед.

Заявление Президента СССР об отставке записывал Первый канал. Ельцин настаивал на Попцове, Российском телевидении, но Андрей Грачев, новый пресс-секретарь Горбачева, вызвал Егора Яковлева и дежурную съемочную группу программы «Время».

Горбачев хорохорился, но было ясно: снять Горбачева надо как можно быстрее, у него – трясутся руки и сдают нервы.

С таких постов – не уходят. С таких постов – выгоняют.

Текст Указа лежал на столе.

Пока телевизионщики ставили «рассеивающий» свет и «зонтики», Егор Яковлев осторожно приблизился к Горбачеву.

– Михал-Сергеич, хочу предложить… – начал он. – Вы делаете заявление. Потом, прямо в кадре, берете ручку и подписываете Указ Президента. На глазах у всей страны, так сказать…

– Брось, Егор, не намекай, – устало отмахнулся Горбачев. – Я прям счас подпишу – и все. Без, знаешь, волокиты.

– Как это? – оторопел Яковлев.

– А вот – смотри! Он схватил чернильную ручку, пододвинул Указ и широко, с удовольствием, расписался.

Наступила гробовая тишина.

– Ну вот и все, – развел он руками. – Президента у вас больше нет. И СССР – тоже нет. Закончился сейчас СССР.

Из-за камеры высунулся оператор.

– Ручку подарите, Михаил Сергеевич?

– Она тебе на хрена? – не понял бывший Президент.

– На память…

– А… Ну бери! Горбачев быстро, без единого дубля, записал свое заявление:

«Ввиду сложившейся ситуации с образованием Содружества Независимых Государств я прекращаю свою деятельность на посту Президента СССР. Принимаю это решение по принципиальным соображениям.

…Я твердо выступал за самостоятельность, независимость народов, за суверенитет республик.

…События пошли по другому пути.

…Убежден, что решения подобного масштаба должны были бы приниматься на основе народного волеизъявления.

…Я покидаю свой пост с тревогой. Но и с надеждой, с верой в вас, вашу мудрость и силу духа. Мы – наследники великой цивилизации, и сейчас от всех и каждого зависит, чтобы она возродилась к новой, современной и достойной, жизни…»

Телевизионщики взволнованно аплодировали.

Яковлев и Горбачев тихо вернулись в кабинет Президента СССР.

Теперь уже в его бывший кабинет.

И не выдержал: скинул пиджак и повалился на диван:

– Вот так, Саша, вот так…

По лицу Горбачева текли слезы.

– Как же все так случилось, Саша?

– Эх, Михаил Сергеевич, если бы знать, если бы знать…

Обедали – тихо, втроем. Горбачев, Ельцин и Яковлев. Бывшему Президенту бывшего СССР очень хотелось, чтобы здесь, за столом, был бы кто-то из своих. Выпили по рюмке, не больше: Ельцин улыбался, пробовал шутить, но даже у него настроение было сейчас какое-то скверное.

Он подтвердил, что правительство Российской Федерации выполнит все просьбы Раисы Максимовны и Михаила Сергеевича. Госдача, один из самых крупных рублевских особняков, перейдет в их пожизненное пользование. Горбачеву уже выделены «Сааб» с мигалкой и две машины сопровождения. «Прикрепленных» охранников, поваров и врачей Ельцин решительно сократил аж в 10 раз. Раиса Максимовна требовала выделить им 200 человек, Ельцин согласился на 20.

А еще он дал слово, что через неделю, в январе, правительственный авиаотряд выделит Михаилу Сергеевичу спецборт для поездки в Ставрополь, на родину, к матери.

Горбачев получил в Москве, на Ленинградском шоссе, шикарный особняк для «Горбачев-фонда»: здесь у него будет рабочий кабинет. Есть где встречаться с иностранцами!

Здание подбирала дочь Ирина. И – не постеснялась. Две тысячи квадратных метров!

Через месяц в «Горбачев-фонде» появится ресторан «Президент». Разве плохо? Дополнительный заработок!

Еще Горбачев попросил Президента России, чтобы кабинет в Кремле остался бы – пока – за ним. Он хотел спокойно, не торопясь, разобраться с бумагами и отвезти на дачу подарки, самое ценное. Ельцин отрешенно со всем соглашался и лишь однажды вспылил – когда услышал, что Раиса Максимовна хочет такую же прислугу, как у английской Королевы…

Тихо, в полной темноте, над Кремлем был спущен государственный флаг Советского Союза. Свет погасили специально, чтобы никто не видел, как спускается флаг.

25 декабря, 19 часов 38 минут. Кремль погрузился в темноту.

Торжественный момент.

Через 20 минут над Кремлем так же тихо, так же в полной темноте был поднят флаг Российской Федерации.

Офицеры Кремлевского полка, Игорь Старовойт и Борис Кобрин, растерялись. Они понятия не имели, как выглядит российский флаг, и привязали его к флагштоку вверх тормашками.

Так и подняли. Утром – спохватились, перевесили. Через 13 часов.

Целых 13 часов, полдня… у страны – великой европейской страны – не было флага.

Вечером, когда Горбачев летел по Рублевке, на дачу, в машину позвонил пресс-секретарь Грачев.

– Неприятная новость, Михаил Сергеевич. Президент России говорит, что правительство России не в силах выделить самолет в Ставрополь…

– Мне?

– Лично вам. Экономия средств.

А утром, когда Михаил Сергеевич только-только проснулся, последовал еще один звонок – из Кремля, из его приемной:

– Михаил Сергеевич! Приехали Ельцин, Хасбулатов и Бурбулис. Отобрали ключи и засели в вашем кабинете.

В словах Евгения Попова, его секретаря, звенели слезы.

– Похоже, они там… выпивают, Михаил Сергеевич. Бурбулис приказал подать им конфеты.

– Какие конфеты? – не понял Горбачев.

– Любые. Борис Николаевич с утра уже пьян. Объявил нам, что ему никто из нас не нужен и мы – можем убираться. Они там виски хлестают, Михаил Сергеевич. За вашим столом.

В самом деле: руководители Российской Федерации принесли в кабинет Горбачева бутылку виски и распивали ее – под конфетку – за его рабочим столом.

«Пир зверей!» – вздохнул Горбачев.

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии