Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть тридцать третья)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть тридцать третья)

Глава семидесятая

Часть первая   Часть пятая    Часть девятая         Часть тринадцатая

Часть вторая   Часть шестая   Часть десятая         Часть четырнадцатая

Часть третья   Часть седьмая  Часть одиннадцатая  Часть пятнадцатая

Часть четвертая Часть восьмая  Часть двенадцатая Часть шестнадцатая

 

Часть семнадцатая    Часть восемнадцатая  Часть девятнадцатая

Часть двадцатая        Часть двадцать первая   Часть двадцать вторая

Часть двадцать третья  Часть двадцать четвертая Часть двадцать пятая

Часть двадцать шестая  Часть двадцать седьмая Часть двадцать восьмая

 

Часть двадцать девятая  Часть тридцатая   Часть тридцать первая 

Часть тридцать вторая

 

А они захмелели и разбузились, Виктор Петрович – особенно. Он ведь правда давно не пил. Куликов еще как-то держался; после самолета, бессонной ночи, тяжелых разговоров (нельзя, чтобы что-то ушло из памяти или стерлось) только водки сейчас не хватало. Но у Куликова было так хорошо на душе, словно он коснулся сейчас каких-то таких пластов, до которых всем другим не дотянуться, потому что все другие – все, все, все! – не понимают, что в Сибири есть такой город Красноярск, а в нем, в этом городе, точнее, под городом, в Овсянке, живет очень одинокий человек. Может быть, самый одинокий человек на свете. И – самый одинокий писатель. Только это – такой человек и такой писатель, который мог бы сделать (он один!) свой народ абсолютно счастливым.

Надо-то для этого всего ничего: его услышать. Услышать – и задуматься. Только глубоко задуматься, серьезно, не жалея себя. И ясно станет: этот человек, Виктор Петрович Астафьев, действительно любит свою страну. Умирает за нее. Каждый день умирает, по чуть-чуть, но умирает, ибо Россия – это такая страна, где завтрашний день обязательно хуже, чем вчерашний.

И в конце концов, он умрет. Ясно же… да видно просто… что ему недолго осталось.

Как ясно и другое: этот человек любит Россию больше, чем Россия, вся Россия, любит его и его книги. Да и не знает Россия Астафьева, не дается ей его правда, не получается у страны с этой правдой… а почему?

Видно, это такая правда, которая действительно опережает время. Разве можно угнаться за человеком, который опережает время? Это ж какой у него шаг, если он впереди времени?

Куликов поднял рюмку.

– Ваше здоровье, Виктор Петрович.

– Спасибо, – кивнул Астафьев, вытирая губы. – Ты сказку-то помнишь, Анатолий?

– Что за сказка?

– Так про солдатика, однако. Про оловянного?

– Оловянные солдатики… – закивал Куликов.

– Помнишь главное слово? Стойкий! «Стойкий оловянный солдатик».

– Стойкий, да… – согласился Анатолий Сергеевич. – Самый стойкий на свете…

− В Первую мировую, Толя, случай был. Солдат охранял склад.

– Наш?

– Наш, наш – русский. А склад с продуктами, консервы. Вдруг австрияки ударили, полк отступил, склад бросили, о солдате забыли.

Только австрияки стороной прошли, склад – так? – не заметили, но и пост никто не снимал. Так солдат охранял склад еще несколько лет. Знаешь почему?

– Потому что русский.

– Вот! Любой крестьянин из буржуазной страны за своими бы бросился. Крестьяне у них – тоже чуть-чуть буржуи… воспитание, однако. У нас страна небуржуазная.

– Крестьянская?

– Народная. Ельцин сейчас угробит народ. И народ будет не народ, а черт знает что такое: это жизнь всех перемнет и поставит на корточки. Вор? Значит, выживешь. А Платон Каратаев… скажи! выживет?

Куликов откинулся в кресле и задумчиво смотрел на Астафьева. Как хорошо все-таки, что они встретились! Ему показалось сейчас, что он чуть-чуть протрезвел.

– Солдат на посту – это сильно…

– Привычка к добросовестному исполнению своих обязанностей. И еще совестливость. Там, в темноте, он ослеп.  Наши вернулись… два, что ль, года прошло… он – чуть живой, так ведь затвором щелкнул. «Стой, кто идет?!» И взвел курок, понимаешь?

– Оловянный солдатик… – задумчиво бормотал Куликов. – Оловянный солдатик…

– В огне не горит… Я ж говорю: русские все вынесут. Вот почему над нами все издеваются. С чего мы такие? Как понять?

– Ответ: никак! Гаврилов, командир Брестской крепости.

– Великий пример, что ты… что ты…

У Астафьева опять увлажнились глаза.

– Национальный, Толя! 32 дня мужики жили под пулями и кирпичами; понимали, что конец, а держали бой.

– Хорошие слова: держать бой…

– Знаешь, до слез; Гаврилов – весь в крови, дважды контуженный, одежды нет, порвана, лохмотья, а не одежда… жрать нечего – скелет ведь, да и глотать ему нечем, он в шею ранен… так ведь и не соображает уже ничего, а гранаты кидает, гранаты еще есть…

– …сражается… как тот часовой. Когда затвором щелкнул!

– Запомнил, смотри!.. – засмеялся Астафьев. – Цепануло, видать!

– Стойкий оловянный солдатик.

– Стойкий – главное слово! Немцы когда… схватили Гаврилова, уже полубезумного, но все равно стрелявшего, перед ним же враг, враг!.. немцы связали его, немощного, на всякий случай, бросили в мотоцикл, в люльку, и, не спрашивая разрешения у своих генералов, покатили его к ближайшему хирургу.

– Знаю, – коротко сказал Куликов. – Читал.

Водка кончилась, Куликов разлил последние капли.

– А немцы тут же всунули в Гаврилова трубку. Чтоб поел маленько – искусственное питание. И на операцию. А как по-другому, если Гаврилов – герой? Сергей Смирнов описал это все в «Брестской крепости». Я с Гавриловым сам разговаривал. Вот как с тобой, только ночью, всю ночь. Специально тогда в Брест покатил, поговорить хотел и поручкаться.

– Как я – к вам!

– Русские всегда ищут друг друга, по-другому нельзя. Солженицын говорит, что у каждого из нас есть тайные братья. Он прав, конечно. Я когда на Зюганова смотрю, на рожу эту, все думаю: вот бы Зюганову с майором Гавриловым поговорить, с Петром Михайловичем. Но – душевно, голова к голове. А потом – опубликовать. Но только – чур! – слово в слово. Все опубликовать: все, что Петр Михайлович и о Гитлере говорил, и о наших… – все!..

– А он… говорил.

– Он все говорил очень честно. Ты видел хоть одно его интервью? Это ж печатать нельзя – вот и бежали все от Героя Советского Союза как черт от ладана! Если Зюганов не был бы бздун и все бы опубликовал… ну и – привет горячий, конец Зюганову. С предателем якшается. Как бы орали все, о! Хуже, чем на меня. Подлец Зюганов! Подвел, зараза, Коммунистическую – под красным знаменем маршировать. И – с оркестром. Так я скажу: когда немцы в Равенсбрюке пленных в печи гнали, у них тоже был оркестр. И оркестр тоже марши наяривал. Сергей Сергеевич, – Солженицын же научил, – потащил «Брестскую крепость» Хрущеву. А тот уже ужаленный был за «Ивана Денисовича», и Хрущеву досталось.

– Чё позволяет себе этот Смирнов? – визжит Хрущев. – Фюрер Гаврилова спас, потому что он для немцев герой! Значит, что? Значит, правильно мы сделали, что выгнали этого Гаврилова из партии и сослали в Сибирь, тюрьмой командовать, зэками!

Вот тебе и весь сказ хрущевский…

Куликов удивился:

– Тюрьмой? Я не знал.

– Тюрьмой, тюрьмой – он стал начальником лагеря.

– И издевался над зэками? Как все?

– Откуда я знаю? Не выяснял.

– Неужели лютовал?

– При той системе, Толя… но факт, однако: после Равенсбрюка, где Гаврилов, кстати, с Дмитрием подружился, с Карбышевым, назначили ему в Сибири командовать тюрьмой для японцев.

– Пленных?

– А каких еще? Знаешь, сколько их было? Полмиллиона!

– Мать честная… – опешил Куликов.

– Народное хозяйство восстанавливали, хотя Сибирь никто не бомбил. Все ж главные дома в Хабаровске, во Владивостоке японцы построили. А в Брест, к жене, Гаврилова не пускали. Бреханули ему, что померла. Ну а значит в Бресте ему, негодяю, бывшему пленному, делать нечего – подонок ведь, этот Гаврилов, проститутка, сам, поди, к немцам подлез, в госпиталь напросился…

Они чокнулись.

– У него же Звезда была.

– В 57-м дали – Смирнов бы кого угодно свернул, он, чтоб о Гаврилове написать, сам, слушай, Гавриловым стал. Доконал, как видишь, Хрущева.

Ну а тот к старости жалоблив стал, – отсюда, кстати, и «Иван Денисович». Если б не Смирнов, кто б о Гаврилове знал? Тот же Лебедев нашептывал, брешут, Хрущеву: он же в живых один остался; откуда мы знаем, как этот Гаврилов воевал и почему не погиб, – по немцам судим? – Послушай, генерал: о подвиге Зорге знаешь кто Хрущеву рассказал? Гагарин! В Токио Гагарина повели на погост. Показали одинокую неприбранную могилку. По Сталину – как? если Зорге в тюрьме сидел, – а где ж держать его после ареста? – значит – предатель. Тюрьма – значит плен, считай. Не застрелился? При аресте? Выходит, говно, а не разведчик. Хрущев тогда (Фурцева говорила) не поверил. Но потом ему кино показали. Французы о Зорге сделали фильм. Помоему, вместе с Японией. Тут уж Хрущев справки кинулся наводить – он же заводной был… И Зорге стал Героем Советского Союза. Сталин плохо понимал, что такое фронт. Он же в окопах никогда не был. На фронт прокатился один раз. И то – так? – непонятно зачем. Решено было твердо, и Сталина – бздят все как дети – никто не отговаривал. Даже не брался. С сумасшедшим как спорить. Так и получилось: все, кто в плен попал (да хоть бы и в бессознательном состоянии, как Гаврилов, или до смерти избитый Зорге), у товарищей-коммунистов – враги. А когда по Гаврилову указ вышел, жена сразу нашлась – Екатерина Григорьевна. В тот же день, к вечеру! Ну и в Брест теперь – милости просим, дорогой Петр Михайлович. Тут же его почетным гражданином сделали, но ужас-то в том, что в Сибири он жениться успел, был уверен, что померла его Екатерина Григорьевна, еще в войну померла…

– А она жива!..

– Это Машеров наврал, Петр Миронович. А она, бедняжка, полусумасшедшая от одиночества и от травли. А как? Молва ж по городу была, нехорошая молва: за какие такие заслуги фашисты мужа ее спасали…

– Ну охренеть же можно! – разозлился Куликов и допил свою рюмку.

– Можно, – спокойно согласился Виктор Петрович.

– А Морозова?

– Какая Морозова?

– Аня. Она ж до фильма… – пока фильм на экраны не вышел, – шлюхой была. У себя там, в городке… не вспомню сейчас, как он назывался. Мне это Колосов, режиссер, лично говорил. Шлюха, которая танцует в клубе для немцев и спит с ними по очереди или вперемешку…

Куликов рассказал Астафьеву, что у них в академии выступал генерал армии Гареев. Речь была о том же – о предательстве. Опустив голову, Гареев поведал будущим полководцам, как в день отставки маршала Жукова он, Гареев, и другие генералы… фронтовые генералы… прятались от Жукова за Царь-пушкой. Там у них пленум был или еще что… и Жукова сняли. Он медленно шел из Большого Кремлевского дворца к Васильевскому спуску… – машину, раз сняли, отбирали сразу, в эту же минуту, и Жуков шел в город, чтобы где-то поймать такси. И видит: боевые товарищи, е… твою мать, морды расплывшие, прячутся, чтоб не ручкаться с ним на прощание; кто за Царь-пушкой схоронился, кто в Царь-колокол влез… благо там прощелина есть! Вдруг Жуков сам подойдет? Руку протянет. Никите Сергеевичу кто-нибудь сразу доложит. А он – истерик. Что тогда будет? Лучше застрелиться!..

Все: больше говорить не хотелось. Астафьев попросил чай и, подумав, добавил:

– Маршалов не увольняют. Жуков был единственным маршалом, кого Хрущев отправил в отставку. Сначала дал ему четвертую Звезду за собственное спасение, потом – послал, перед ним, – так? – даже «райскую группу» закрыли.

– Ух ты!

– Читал мемуары Серго?

– Сына Берии?

Астафьев кивнул:

– Интересно пишет. Жуков, – так? – говорил Берии, что только военный государственный переворот что-то может сдвинуть с места. Я удивился; получается, что Жуков, – а Сталин вдруг срочно, в Новый год, вызывает Жукова в Москву, – так вот: получается, Жуков был до того откровенен с Лаврентием, что говорил об этом ничтожестве, Булганине (своем начальнике, между прочим), совершенно не таясь?

– Маршал Булганин был дурак дураком.

– Так и Жуков был себе на уме. На старости лет Никита охотно принимал писателей. Самых проверенных, конечно. Таких как Лен Карпинский… тогда же, после Никиты, ресталинизация пошла, Сталин народу так в мозги въелся, что без Сталина вроде как пусто, не хватает чего-то, то ли Бога, то ли вождя; об Иисусе – так? – даже не вспоминали, все Сталин, Сталин… и кто еще к нему приходил? Шатров, Бондарев – это факт. И Хрущев (это Шатров говорил) утверждал, что Берию, во-первых, арестовали не у него дома, в этом притаившемся, тихом особнячке, а в Кремле, на заседании Политбюро. Ты знаешь, что на Дальней даче Сталина, в подвале, были тюремные камеры? То ли шесть, то ли восемь?

– Обалдеть.

– И в Коминтерне, где Димитров сидел, тоже была небольшая тюрьма. Для самых близких, так? Если их на Лубянку везти, это скандал, кто-то все равно увидит, узнает, слухи пойдут – все и распространится. Вдруг будет как с Мерецковым? Арестовать арестовали, причем сразу, на второй день войны, в Питере, по показаниям Ванникова и Смушкевича, все зубы выбили, в моче искупали, а через месяц – воевать-то некому – вернули ему, уже полудохлому, генерала армии и отправили к Сталину, в Кремль, прямо на совещание – что ж время терять, если немец уже под Смоленском? Так вот, Берия: его же Жуков арестовал. Вчера пили, сегодня – пистолет к виску. Хорошая была страна, верно? Здоровая. По духу – совершенно здоровая.

– Откуда он? Такой дух. От страха?

– Нет, наверное, – вздохнул Астафьев. – От идеи. Люди вообще-то живут надеждой. Только надеждой, так? Советские люди живут идеей. В настоящем советском человеке нет уже ничего русского, Анатолий.

– А кто они? Настоящие советские?

– Троцкий. Опороченный человек. Полностью лишен русского национального чувства. Этот еврейчонок даже в Царь-пушке и в Царь-колоколе находил тяжелое московское варварство. В человеке что главное?

– В человеке?

– В любом человеке. Ну вот я, например. Или ты. Самое главное во мне – моя неокончательность. Как только я во всем определюсь, я – мертвец. Но мы с тобой отвлеклись, – посетовал Виктор Петрович. – Я о Берии говорил. Об аресте. У Маленкова, когда Жукову надо было сигнал подать, руки тряслись. Он еле нашел под крышкой стола кнопку, вызвал военных, а Берия, когда дошло до него, что он арестован, машинально схватил портфель и прижал его к груди, к своим жирным сиськам. Да так крепко, Хрущев решил, что в портфеле – бомба…

Червяки. Жить не жили, не умели, без кабинета терялись. И умереть не могли. Тоже не умели!

После отставки Жуков, говорят, ходил, как мертвец: «Я бы с радостью умер, но смерть отказалась от меня…»

– Надо же…

– Ага. Лучше, чем Хрущев и его маршалы, знаешь… кто поступил?

– Не знаю, – вздохнул Куликов.

– Королева Англии. Интересная, слушай! Королеве говорят: Жуков в СССР получает 415 рублей пенсии, из которых почти половину, 200 рублей, он несет бывшей женушке, потому как та к труду непригодна. Королева вызывает премьер-министра: надо, говорит, напомнить Хрущеву, что Король Георг VI наградил Жукова каким-то там… важным орденом рыцарским… Прежде такой был только у одного русского, да и тот – немец: министр Барклай де Толли. А к ордену положен надел – 50 гектаров земли. Жуков-то испугался; на хрена ему земля на островах? В Англии, где он ни разу не был? Так вот, говорит королева, передайте, значит, в Москве… советским королям: раз маршал Жуков от земли отказался, королева желает выплачивать Жукову еще одну пенсию, от себя. 415 рублей, но в английских фунтах!

– Хрущев согласился?

– Растерялся. Велел передать Ее Величеству, что сам повысит Жукову пенсию. И ведь повысил, ага! Тоже на 415 рублей. Повезло мужику, о нем королева вспомнила! А ведь уже в Сталинграде, Толя, было ясно: все, приехали! Фюрерок-то довоевался. В «Освобождении», кстати… глядел «Освобождение»? Его хорошо показали. Нестарый еще, а хлам, просто хлам; трясется весь, еле ходит, а баба его молодая (полунормальная особа, это ж ясно, здоровой бабе, немке дородной, этот хомяк на кой хрен сдался?) баба, значит, в подмышку ему вцепилась, – показывал Астафьев, – ну и держит как может. Не то он свалится, к черту, молодожен хренов и до брачной койки не доползет…

Куликов любил «Освобождение»; он вообще любил военные фильмы. «Живые и мертвые» с Лавровым и Папановым смотрел раз двадцать, не меньше; фильм – как волна и накатывал он, как волна, кино ведь – это такое искусство, главное – ничего не придумывать, не уходить в философию, как это любит Никита Михалков, не превращать войну в притчу.

Живые и мертвые. Коротко и точно. Пока живые и уже мертвые. А между ними – война.

На таких фильмах все, кто в зале, тоже становятся героями. Человеку так хочется быть героем! Выйти, если угодно, из своей оболочки. Из своего контура. И стать Серпилиным!

– А Берия, к слову, – продолжал Астафьев, – обосрался при расстреле. Батицкий рассказывал: двор был изгажен, будто стадо прошло. От-ведь сколько говна в суке этой оказалось! «Гадко жил и гадко умер», – хохотал Жуков. А Берия его на спор вместе с креслом поднимал. И фюрерок, – усмехался Виктор Петрович, – тоже, поди, не оправдал ожиданий, вот только убрали за ним вовремя, чтоб со стыда не сгореть. А Геббельс в этот вечер орал по радио: «Обороной Берлина руководит сам фюрер и это придает нашей битве мировое значение!»

Водка плохо влияла на Виктора Петровича: он же драчлив по характеру. Так здесь, в Красноярске, все драчливые, это ж деревня, только очень большая, а русские деревни всегда драчливые.

Из-за двери, в щелочку, за ними, за их разговором все время подглядывала девочка-библиотекарь: уж не поссорились ли?

Асафьева берегли как умели, нельзя ему нервничать, совсем нельзя, хотя здесь, в Овсянке, вряд ли есть врач.

Куликов встал и открыл форточку.

– Можно?..

– А не прохватит? Я, Толя, знаешь… почему выжил? У меня была школа оглядки. Фронтовик – он как собака, чует любую опасность. И изготовиться успевает, окопаться…

Вот так я и пишу сейчас: с оглядкой.

– Как на минном поле?

– Что ты, что ты?.. – замахал руками Астафьев. – Проще, конечно: переложить всю свою тяжесть на вашего брата, читателя. Вот, мол, дорогой товарищ, даром дарю, принимай, я написал, не сочинил, – так? – это жизнь сочинила, я всего лишь за жизнью записывал, но – добросовестно, слово в слово; правда о нашей истории кого хошь захлестнет. Такую страну построили. Сами для себя построили. Чтобы жить в ней и мучаться. Каждый свой кирпичик вложил, каждый! Не понимал только, видать, какую страну мы для себя создаем, что ГУЛАГ здесь будет на каждом шагу – так? Главный ГУЛАГ – это люди! ГУЛАГ как дом для себя: русский мужик ведь задним умом силен. А надо бы не задним, понимаешь меня?

– Только как же тогда мы с вами войну-то выиграли? – вдруг пьяно взорвался Анатолий Сергеевич. – Мы, Советский Союз? Только мясом, выходит?! 1:10 – согласен. Только мясо? Не бывает так! Это я как комдив отвечаю. Мясо? Без мужества? Таланта? Люди – мясо?.. Как коровы?! Нет таких коров, чтоб войну выиграть – не верю, хотя из нас двоих вы фронтовик, а не я!

Удобно устроившись в кресле, Астафьев нехотя крутил в руках недопитую рюмку. В другой раз он бы взорвался, наверное, а сейчас – только вздохнул.

– Скажу «как»… скажу, командир. Пот и кровь. Привычка к добросовестному труду и верному исполнению своих обязанностей. Не на искусстве ведь генералов побеждали; генералы учились вместе с солдатами, вдогонку. Жуков – что? Он какую-то… новую доктрину изобрел? Оборонительную или наступательную? Скажи мне, как военный человек, открой стране эту тайну!

Куликов задумался. Сколько же он знает всего, Виктор Петрович! Потому и писатель? Знает, чтобы… отдать? Людям? Иначе разорвут его эти знания? Если не выпишется, не откроет их на листе бумаги… разорвут?

– Я вот спросить хочу. Ищу человека, у кого я мог бы спросить.

– О Жукове?

– О заговоре. Известно же: 58-й, январь, Тамбов. Школа диверсантов с прямым подчинением, только Жуков и только Штеменко – начальник Генерального штаба.

– Не так ставишь вопрос, генерал, – усмехнулся Астафьев. – Эти вожди постоянно свергали друг друга. Берия – Сталина, Хрущев – Берию, Брежнев – Хрущева, так? Не считая разные там… «антипартийные группы» и примкнувшего к «группам» Шепилова. Думаешь, Жуков, самый храбрый из них, сидел в стороне?

– Не думаю.

– Правильно. По-другому спроси: почему все-таки к захвату власти в СССР Жуков шел так глупо, так… нерешительно? Так медленно?

Смотри: Эйзенхауэр становится вдруг президентом. Капитуляцию кто принимал?

– Жуков.

– А Эйзенхауэр скромно топтался в сторонке, верно? Он же к Кейтелю так и не подошел. А Жуков (когда Кейтеля уже увели) подозвал свою Захарову:

– Возьми бутылку водки, закуску, отнеси Кейтелю. Пусть отметит, б…, свое поражение!

Куликов засмеялся:

– Заставил выпить за Сталина?

– Похоже… Теперь – вопрос. Эйзенхауэр – Президент США. А Жуков? Его ж до 57-го даже в Президиум не пускали. Почему Советским Союзом единолично руководит это ничтожество, Никита? Он только что спас его от Молотова и «антипартийной группы», так? Если бы Никиту спихнули, Жуков пошел бы следом за ним. Молотов боялся Жукова больше, чем Никиту; помнил, зараза, как в 41-м, когда он у всех под ногами крутился, Жуков беспощадно его посылал, как и Сталина!

− Он, Толя, – помедлил Астафьев, – и без тамбовской школы мог бы, конечно, свергнуть Хрущева, но рядом с «хрюшкой» был вернейший человек и, между прочим, приятель Жукова Серов, Ванька Серов, тот еще проходимец, черт бы его побрал, проходимец и жулик.

Слыхал про корону?

– Про что? – насторожился Куликов.

– Про корону? Только это не корона была, а диадема, так? Но верно: королевская! Серов-то… – он шустрый был. И в 45-м раньше всех рванул в бункер Гитлера. А там клад, Толя. Во-первых, архивы разведки. Все шпионы в СССР. Денег до черта; банки-то разгромлены, а тут – Гитлер и сейфы. У них все вклады в камнях были – «не счесть алмазов», короче. И – диадема эта. Бельгийской королевы; она чем-то корону напоминала. Ну и Ванька, молодец, корону эту – шасть! – и в портфельчик ее, голубушку, в портфельчик.

– Для любимой жены?

– А кому ж?.. Сталин любовниц не всем разрешал. Чтоб разложения не было. Как следил, спросишь? Так все ж друг за другом следили, а за Лидой Захаровой – особенно. Жуков ей сдуру орден Ленина дал, потому как очень, говорят, она старалась – днем и особенно ночью. Ну вот: спер, значит, Серов диадему – и в Москву ее, в Москву, супруге своей преподнес, Вере Ивановне.

Девочка-помощница принесла наконец чай, и Астафьев сам, очень аккуратно, разлил его по стаканам. Куликов усмехнулся: стаканы в этих искусных (будто резных) подстаканниках явно неновые; Виктор Петрович купил их, наверное, в 60-е, давно купил или подарили. Чисто советское изобретение, между прочим, от наркомов шло: стакан больше, чем чашка, не надо лишний раз обременять секретарш. Зато из стакана не грех и водки хлебнуть – не может русский человек пить водку из чашек!

– Я ведь знал Веру Ивановну, – говорил Астафьев, – ты не поверишь! Скоро прогремит «трофейное дело», поэтому о короне-то никто не знал, даже ее ближайшие подруги. Спрятали ее в шкафу, среди белья, хотя от кого прятать-то, если Ванька сейчас – начальник КГБ? А в 57-м – «реабилитанс». Ну и дрогнуло, Толя, бабье-то сердце. Представь себе: в роскошном платье от самого Затирки, и, сделав на Кузнецом Мосту (!) моднейшую прическу, Вера Ивановна приперлась в Большой театр на премьеру «Снегурочки». С этой короной – так? – на голове.

Куликов захохотал:

– Царица!

– Ага. Жены послов о…уели. Не знали, бедняжки, куда им глаза таращить: на сцену, где Снегурку на костер возвели, или на Веру Ивановну, супругу председателя КГБ, которая сама, б…, сидит как Снегурочка? Ты представляешь, Толя, этот п…? Глаз-то у баб опытный, видят: это не Картье и не Тиффани, дудки, такое созвездие в магазине не купишь, спецзаказ должен быть!

Куликов с удовольствием пил чай, он же с травами…

– Донесли?

– Представляешь! На начальника КГБ. Сталин в Большой Рыбина поставил, своего охранника. Этот Рыбин только ему подчинялся; Сталин же меломан, едрит его в кобылу, бомбы боялся, поэтому Рыбин каждый стул в его ложе жопой своей проверял. Может, он и Хрущеву служил, я не знаю. Но установлено: донос пришел в тот же вечер, и Хрущев рассвирепел. Догадавшись, Толя, о чем «будет крик», Ванька вошел к Никите с этой короной – так? – на вытянутой руке!

– Смешно, – согласился Куликов.

– Это Штеменко рекомендовал Жукову назначить в Тамбов начальником школы генерала Мамсурова. Роковая глупость, слушай, он и сломал Жукову жизнь. Ты знаешь, что Хемингуэй рисовал Ксанти с Мамсурова? Что за школа? 19 рот? У Лаврентия Павловича, кстати, тоже были «личные» диверсанты: об этом там, на пленуме, когда Хрущев разоблачит Жукова, напомнит Чуйков. Если бы Мамсуров не был бы Героем Советского Союза, хрен бы, Толя, его принял Никита. Ну и закрутилось, Хрущев перебздел. Все ЦК поднял! Орал с трибуны, что Мамсуров – смелый партиец. И намекал на переворот: недаром, мол, Жуков хотел заменить Ваньку Серова и Дудорова, министра милиции, своими генералами, военными…

Куликов вздохнул, его упрямо клонило ко сну.

– Ясно, – коротко, по-военному, сказал он.

– Так что махину эту немецкую, Анатолий Сергеевич, Сталин – еще раз скажу – просто залил человеческой кровью. Как поется, да? «Мы за ценой не постоим»?.. Не постояли… – тихо сказал Астафьев и замолчал, даже глаза закрыл. Потом все-таки сказал – тяжело, нехотя, но сказал:

– Французы – они же сантимники, это все говорят. Когда французы прикинули, что дешевле: открыть Гитлеру Париж или лечь в землю на его окраинах (притом что воевать они, наследники Бонапарта, ни хрена не умеют), но… главное… сберечь нацию, те самые… жизни людские, о которых в СССР – так? – никто никогда не думал, что решил Рейно?

Куликов опять чуть не взорвался:

– Если бы у нас был Рейно, а не Сталин, Москва бы сдалась, как Париж!..

Тут и Астафьев встрепенулся; он словно ждал этот ответ.

– Скажи, генерал: Кутузов – предатель?

Куликов окончательно разозлился:

– С чего? – Москву сдал! Хотя ты ведь прав по-своему: если б мы сдали Москву, от нее ничего бы не осталось, так? Вообще ничего! Сталин взорвал бы Москву перед сдачей. Так, как он, Сталин, взорвал Севастополь. Вся Москва была заминирована. Он и до этого, при отступлении, все сжигал за собой, дома особенно, чтоб немцу на марше прикорнуть было негде. Зоя Космодемьянская зачем, по-твоему, сарай с сеном спалила? Какой отряд у нее был? Истребительный? НКВД?.. Ее же немцам выдали сами крестьяне.

– Не может быть…

– Те самые, Толя, советские колхозницы, чьи мужья и сыновья бились с фашистами.

– За что? За сарай?..

– Врожденное чувство собственности, так? Оккупация – это значит, что немцам остается только земля. Все, что на земле, Красная армия должна взорвать или сжечь. Ничего не оставим врагам! А тут – извольте видеть – колхозный сарай с сеном. И конюшня. Огонь ведь тут же на лошадей перекинулся, то есть товарищ Космодемьянская обрекла всех местных крестьян на смерть, ибо как же в деревне, среди болот и лесов, без лошадей?

– У немцев – танки, а не конница.

– Именно. Колхозницы накинулись на товарища Космодемьянскую, связали ее, хулиганку, и повезли в соседнюю волость, в комендатуру, потому что у них, в Петрищеве, немцев не было.

– Свои жгли своих…

– Так приказал великий Сталин. В назидание другим хулиганам товарища Космодемьянскую не расстреляли, а – показательно, редкий случай – повесили. Труп девушки неделю висел на морозе. Немцы – уроды. То и дело фотографировались «на фоне трупа». Один из снимков наши бойцы достанут из кармана убитого немца. Ну и в «Правду» его, сначала – в войсковую многотиражку, потом – в «Правду». Да что там деревни, так? Сталин всю Москву заминировал, даже Большой театр. Все абсолютно, слушай: станции метро, мосты, Кремль, Арбат…

– Ничего не оставим врагам…

– Жуков взрывчатку просил, хотел мины поставить, но Сталин не дал, для фронта берег. В Ленинграде Жданов (по приказу Сталина) формирует «русское представительство в немецкой администрации». Если немцы войдут, они, эти люди, два десятка человек, должны войти с ними в контакт. Предложить свои услуги в качестве «коллаборационистского правительства». И такие же «правительства», чтоб ты знал, предусмотрены во всех регионах России, над которыми висела угроза оккупации. В Грузии в состав правительства должен был войти философ Нотсубидзе. И Гамсахурдиа, отец нынешнего. Когда надобность отпала, Сталин их всех – почти всех − порешил.

– За «предательство» и «пособничество»?

Астафьев не ответил, он тоже устал.

– Цена победы, – подвел он черту, – национальная катастрофа. Если все мертвецы тех лет встанут – так – из своих могил, скажи, Анатолий: что будет с нами? С живыми? Не задушит нас этот гнев? Мертвецы? Не задушат нас… мертвецы?..

Вот он, оказывается, тот самый вопрос, который измучил писательское сердце: если 27 миллионов людей, россиян, погибших в окопах, и еще 13 с лишним миллионов людей, россиян, надорвавшихся и погибших в тылу, встанут вдруг из своих могил и с гневом, уверенно предъявят советской власти свой счет за эту войну, что им ответит советская власть?

Национальная катастрофа. Разве Астафьев не прав?

– И как нам жить, Анатолий, с этим вопросом?.. – спрашивал Виктор Петрович. – Как? Если там, у порога твоего сытого дома, стоят мертвецы? Живые скелеты? Мертвые тоже хотят справедливости! Как же нам… если все – на крови… строить счастье свое? Альберт Великий… знаешь, как говорил? «Если хочешь победить своих врагов, возьми камень, называемый алмазом…» – Хорошо, да? Наши алмазы – это люди. Только кто когда русского человека алмазом считал?..

– Людей у нас – как песка…

– Вот-вот, Толя, хорошо хоть не грязи! Ну и кидались народом, как грязью. Пригоршнями! И – в пекло, в пекло, в самое пекло… А

стафьев подумал и вдруг резко пододвинул к нему свой стакан.

– Нальешь мне. Скажу, чтоб не жидились, еще одну принесли. С добрым утром, генерал!

– А голова?.. – испугался Куликов.

– Да х.. с ней, Толя, с моей головой…

Глава семдесят первая

Горбачев встал и нажал кнопку селектора:

– Нурсултан улетел? Найди его во Внукове, найди в самолете, ищи где хочешь, но найди!

Со своей приемной Президент СССР всегда говорил очень резко.

– В темпе вальса! – добавил он. – Понял? Кто пришел?.. Зачем? Я не вызывал!

Секретарь докладывал, что в приемной Президента – Анатолий Собчак.

– Ну черт с ним, – разрешил Горбачев. – Пусть зайдет.

«Несчастный, – подумал Яковлев, – для кого Горбачев сейчас живет?..»

Мэр Петербурга Анатолий Александрович Собчак знал, что Горбачев минувшим летом рассматривал его кандидатуру на пост премьер-министра страны.

– Какие люди, а?.. – воскликнул Собчак, пожимая Горбачеву руку. – Здравствуйте, Михаил Сергеевич! А с Александром Николаевичем мы сегодня виделись… добрый день, Александр Николаевич!

– Ну что, Толя, – прищурился Горбачев. – Какие будут указания?!

Шуток Собчак не понимал. Он был напрочь лишен чувства юмора.

– Прямое президентское правление, Михаил Сергеевич, – воскликнул Собчак. – Что еще?

У Собчака был невзрачный, чуть хрипловатый тенорок.

– Радио будет говорить о Беловежье не раньше пяти тридцати утра. Значит, ровно в пять, на опережение, Президент СССР обязан обратиться к нации. Так, мол, и так, три клинических алкоголика пошли в лес, чтобы там, на опушке, подальше от жен, сообразить на троих.

Сообразили! Потом по пьяной роже убили – от не хрена делать – Союз Советских Социалистических Республик. Не они первые. Сначала был Гитлер и его союзники. Потом – Черчилль, Фултонская речь. Потом – холодная война. Теперь – Ельцин, Кравчук и Шушкевич. Все трое сейчас доставлены в местный вытрезвитель. Обстоятельства пьянки и количество выпитого уточняется…

Горбачев с усмешкой смотрел на Яковлева:

– Отличный план, – да? Как, Саша?

Собчак имел свойство любоваться собственными мыслями и речами.

– До тех пор, – горячился Собчак, – пока Верховный Совет СССР не утвердит беловежский сговор, их решения – всего лишь бумага. А Горбачев, воспользовавшись моментом… ибо какой это момент? заговор с целью ликвидации державы, СССР, вверенной Горбачеву всеми народами страны, вводит на территории Советского Союза чрезвычайное положение. Распускает съезд, Верховный Совет СССР, Верховные cоветы всех республик и автономий. В строгом соответствии со своими полномочиями главы государства Горбачев немедленно вводит прямое президентское правление. Его Указ должен быть со вчерашней датой. А потом, в потоке других новостей, Центральное телевидение показывает задержанных, – попытка госпереворота! – в Вискулях троих из двенадцати руководителей союзных республик, причем Ельцин, можно не сомневаться, в самом деле мертвецки пьян и ничего, кроме отвращения, не вызывает…

Всякий раз, когда выступал Собчак, казалось, что он искренен, говорит сердцем.

Горбачев разозлился:

– Слушай, слушай, – кивал он Яковлеву на Собчака. – И это, Саша, тот самый Собчак! Тот! – когда меня на съезде уродовали Ельцин и Сахаров, он, этот Собчак, бился с ними против меня на полную катушку!

Собчак сокрушенно разводил руками и улыбался.

– Я сейчас в своем кругу, – объяснил он. – Жесткие меры, Михаил Сергеевич! Китайская жестокость! Пока Верховные Советы России, Украины и Белоруссии не утвердили беловежский сговор, вы – Президент. А если утвердят – вы никто! Поэтому патрули на улицы. Ваше, б…, слово, товарищ маузер. До пяти утра вы – Президент!

Горбачев сел в кресло как можно удобнее – и снова вытянул ноги.

– Китайская жестокость для нас неприемлема, Анатолий Александрович. Пойми: мы с тобой слишком поздно начали реформировать Союз. А кто-то, ты помнишь, хотел… – да, Саша? – Горбачев украдкой посматривал на Яковлева, будто искал поддержки, – …кто-то говорил о союзе государств, но – не прошло. И большинство республик согласились тогда на союзное государство с прямыми элементами конфедерации.

А Ельцин? Помнишь, что было с Ельциным?! Он скинул с себя наушники и яростно лупил ими прямо в президиуме по столу. Так мы и докатились, выходит, до беловежских болот!

Собчак открыл было рот, чтобы что-то сказать, но вошел секретарь и доложил: на телефоне Назарбаев.

– Нурсултан!.. – кинулся к телефонам Горбачев. – Нурсултан, слушай меня! Звони по республикам и поднимай руководство! К утру должно быть коллективное осуждение. …А? С кем говорил? Сучий потрох, понятно! Кто?.. Ниязов? Они там… что? Все с ума посходили?..

Назарбаев что-то ему отвечал.

– Погоди, Нурсултан, – перебил Горбачев. – Не до шуток. От меня тут китайскую жестокость требуют!.. А на хрена Ниязову свой самолет? Сука, он у меня на верблюдах в Москву ездить будет! Намного безопаснее, я хочу заметить!.. Еще лучше – на новом персональном самолете улетит в Бутырку. Будет там… с другими пилотами у параши сидеть. Что ты?.. Страха нет? У них страха нет… согласен. Это я постарался. Я сделал, чтоб эти черти забыли, в какой они стране родились? Ничего – в одной клетке сейчас Лукьянова повезем, а в другой − эти трое. Беловежские пьяницы. Я им, б…, такие смехуечки устрою… мало не покажется… Забыли, ты прав, кто их людьми сделал. Как рваным рукавом сопли вытирали?!

Яковлев с удовольствием наблюдал, что Горбачев заводится все больше и больше. Собчак – тот сразу присмирел, даже как-то осунулся. Собчак боялся Горбачева, – «уездный стряпчий», как называл его Рыжков, специалист по бракоразводным процессам… а Яковлев не боялся, стар он, чтобы бояться, вот и вся разница!

– Не спорь со мной, Нурсултан, – визжал Горбачев. – Как, б…, жить без тюрем, где 225 языков и огромная территория с непонятной миссией?.. Они ж, сволочи, у меня за спиной устроились и подсечь попытались, но ничего: спина, как грудь!

«А он прав… – вдруг подумал Яковлев. – Никогда Россия сама с собой без тюрем не разберется…»

– Давай, Нурсултан, давай! – кричал Горбачев. – Заявление – к четырем утра!

И бросил трубку.

– А ты, Толя, что стоишь?!..

Горбачев с размаха накинулся на Собчака.

– Знаешь, как надо с Ельциным? Тем более с Кравчуком? Объясняю: если тебе сильно надо, а туалет занят, подергай ручку и громко-громко скажи: «Он здесь! Стреляй через дверь!»

Яковлев засмеялся. А Собчак стоял как вкопанный; он даже не понял, похоже, что Горбачев пошутил.

– Попов поднимай, – приказал Горбачев. – И патриарха! Пусть патриарх даст по полной программе! Его заявление должно быть сразу после моего!

Собчак вздрогнул.

– А если не даст, Михаил Сергеевич?

– Кто?

– Патриарх.

– Куда он денется, Господи!? Попы от Бога могут уйти, но не от меня с Бакатиным. Я… я понятно говорю?..

Яковлев вздохнул.

«Подарили Ельцину Россию… – усмехнулся он. – Ельцин умрет от такого подарка. Или сопьется!»

Нет, он, конечно, ревновал к Горбачеву, но к Горбачеву – больше всех – ревновал Шеварднадзе; обычно он выходил от Горбачева с кривым от презрения лицом.

Шеварднадзе мечтал возглавить Организацию Объединенных Наций. Перес де Куэльяр постарел, уходил в отставку, по МИДу ходили слухи, что Шеварднадзе вот-вот сменит Примаков. Вот кто нормально смотрелся бы в сталинской когорте! С тремя ромбами на воротнике!

Яковлев восхищался Примаковым. Никогда Примаков не был в опале! В России это – не оказаться в говне – почти нереально, но Евгений Максимович – это не Эдуард Амвросиевич. Какая проститутка, о! Из всех б… мира – самая яркая политическая б… Свой уход (в надежде на ООН) от Горбачева он сыграл по-восточному тонко. Красиво и надменно, с тревожным лицом, Шеварднадзе взошел на трибуну Съезда народных депутатов и, потрясая кулаками, заявил, что в Советском Союзе… «наступает диктатура».

Не называя фамилий.

Генеральным секретарем ООН был избран (с подачи американцев) Бутрос Гали. А Шеварднадзе, проклиная себя и собственное верхоглядство, – недооценил он, черт побери, мировое правительство! – перебрался в небольшой особнячок у Курского вокзала, где Гавриил Попов предложил ему открыть («чтоб имя не исчезло») некую «международную» ассоциацию.

Говоря о «диктатуре», Шеварднадзе имел в виду Горбачева, будущий спектакль в Форосе и ГКЧП – Шеварднадзе знал о ГКЧП от Крючкова. Уступая просьбам американцев, Горбачев выгнал из МИДа Бессмертных, известного своей нерешительностью, и вернул Шеварднадзе: в «международной ассоциации» у него не было даже «вертушки»…

Горбачеву очень нравилось нравиться. «Горби, Горби!» – кричали американцы, когда он в дни визита выходил из машины. «Горби» млел от восторга!

Бедный человек, бедный и несчастный: он был уверен, что американцы – это его опора, что они (особенно Буш) будут с ним до конца, до его смертного часа, что они, американцы, никогда его не сдадут, ведь он столько сделал для них и для всей планеты… – один Афганистан чего стоит!*

Собчак молча кивнул и тут же ушел; он даже не попрощался.

Было ясно: ничего он не сделает. Наоборот, бросится в аэропорт, во Внуково-2, чтобы встретить Ельцина у трапа самолета.

Горбачев, кажется, приходил в себя.

– Ты ужинал, Саша?

– А я на ночь не ем, – вздохнул Яковлев. – Так, творожок. По-стариковски!

– Съедим что-нибудь?

– Вам бы выспаться, Михаил Сергеевич…

– Погоди, Саша. Не уходи…

Ординарцы Горбачева быстро накрыли стол в комнате отдыха. Увидев холодный ростбиф, сыр, баклажаны и несколько перезревших бананов, Яковлев протянул:

– Не густо…

– С бережением накрыто, – подтвердил Горбачев, – но еще супчик будет. Я заказывал…

– Супчик… – пробормотал Яковлев, – супчик – субчик… это хорошо…

Здесь, в комнате отдыха, еще холоднее, чем в кабинете. Западный циклон пришел из Белоруссии, с окраин. Может быть, к слову, из Вискулей: ветер бился, как птицы в окнах, налетал отовсюду, будто он, этот ветер, хозяин природы.

Если ветер с Запада, он проходит через любые стекла.

Горбачев, кажется, окончательно пришел в себя. Теперь он знал, что надо сделать, – Собчак его вдохновил. А ветер действительно налетал на окна, медленно, но упрямо раскачивал сейчас тяжелые гардины. Яковлев удивился: у него в кабинете все окна заклеены, все до одного. В комнате отдыха тоже заклеены. А у Президента, выходит, нет?

Горбачев мечтательно устроился в кресле. Ему опять хотелось поговорить.

*Вооруженные силы СССР в январе 1988-го составляли 4,2 миллиона человек. Убрав (после Руста) несколько десятков генералов, в том числе многих командующих родов войск, Горбачев по-хитрому, будто не он, Горбачев, инициатор, а Шеварднадзе, разрешил ему превышать «полномочия министра иностранных дел». Иными словами, уступать США и НАТО по тем вооружениям, которые их особенно беспокоили.

Горбачев знал: новый министр обороны промолчит.

И Язов молчал…

Военно-морские силы НАТО в Европе (включая крылатые ракеты морского базирования) на тех переговорах, где первую скрипку играли МИД и Шеварднадзе, никогда не обсуждались, – такой проблемы вроде как нет. – Прим. авт.

Глава семдесят вторая

– На самом деле все от Сталина шло, это ясно, – говорил Астафьев, полуобнимая Куликова, когда они расходились поспать. – Образец, так? Ну и все подражают. Ты пойми: война 41-го года – первая в истории человечества война, когда каждый четвертый из погибших – мирное население. Я-то войну сцепщиком вагонов застал. Паровозный парк, – так? – знал очень даже прилично. Хреновый, я скажу, парк: вагонов не хватает, начальник носится как угорелый, мат-перемат стоит, а эшелоны на фронт собирать не из чего. В это время Усатый везет почти полмиллиона поволжских немцев в Казахстан, в позорную ссылку. Сколько вагонов нужно, так? Из Москвы и Московской области Усатый переселяет в Кызыл-Орду и в Южный Казахстан почти 20 тысяч немцев, прежде всего мужиков. Когда? Отвечаю: 6 сентября 41-го. В самое пекло, так сказать!* Из Ленинграда в Казахстан Сталин гонит не только всех немцев, но еще и всех финнов; это…

– Тысяч 100.

– 132. По памяти говорю. В 42-м в первых числах января Усатый принимает еще одно, на редкость мудрое решение. Всех немцев – речь о мужиках, так? – в возрасте от 17 до 50, перекинутых из Центральной России в Омск, Новосибирск, на Алтай и сюда, в Красноярск, построить в рабочие колонны. И на лесозаготовки.

– Не на фронт, а подальше от фронта…

– Ага. 120 тысяч человек! Так они ж под охраной работали, как зэки: на переселение немцев из Москвы Сталин выделяет 6 миллионов рублей, а всего немецкая депортация обошлась, Толя, нашей с тобой стране в полмиллиарда, – так? – ибо Сталин согнал с мест почти миллион человек. Коммунистов из них – каждый четвертый, а каждый второй ни слова не знал по-немецки. Но не задалось, сука… – с трудом говорил Астафьев, опираясь на Куликова, – в России родились, с незапамятных времен в России живут, причем… знаешь, что интересно? Их не только на фронт, в окопы, их даже в штрафбат не пускали. Воров-законников – пожалуйста, пусть исправляются! Немцев – ни-ни, хотя до 37-го или 38-го (могу ошибиться) они в РККА целыми полками воевали…

– Дикость.

– Усатый – дикий был, кто ж спорит? – согласился Виктор Петрович. – В 41-м на фронте – ни одного немца. В 42-м – 300 человек. В 43-м – полторы тысячи. Зато немецкая трудармия, б…, существовала в СССР аж до 47-го, но когда все-таки ее расформировали, советские немцы, кто выжил из миллиона, так и осели в Казахстане, на Урале и чуть-чуть, в Сибири. В центр – в Москву и в Питер – никого не отпустили, они ж – обиженные, спецпоселенцы, климат испортят.

– Как интересно, все-таки… – задумался Куликов, – о переселении чеченцев – горы литературы. Тот же Приставкин, его «Тучка»… О немцах ни слова.

– Мало, мало… – поддержал Астафьев. – И опять глупость, да? Чего он к чеченцам прицепился? И к ингушам?

– Усатый, как вы говорите?

– Усатый. Люди брешут, кто-то из них фюрерочку скакуна подарил. А я – диву даюсь: в армию у Власова ушли 130 тысяч человек. Прежде всего русские. Но Сталину и селитеру этому при двух Звездах (непонятно за что) Суслову, который подгонял под депортацию «теоретическую основу», не пришло ведь в голову, – так? – выслать в Сибирь или на Новую Землю весь русский народ! Или Сталин не знал, что ни одно кавказское подразделение на сторону немцев не перешло? Их же выселяли в 44-м!.. Большая часть народа в степях померла, это ж даже представить себе невозможно. Знаешь, почему целина в первые годы такие урожаи давала? Пока бураны, – так? – степные, не разнесли эту землю, потом и кровью вспаханную, по всей планете? Люди там – вместо навоза. Гнили в земле по всему Казахстану. Я, Толя, когда над военной книгой работал, чуть не подох. Еще б немного – и убила б меня эта книга к чертовой матери. Все болезни у меня – только от этой правды. Даже ты – признайся! – не видел, как скотина от голода навозом доится, особенно в гнилой год… Какие глаза у коров, ты видел? А теперь на меня взгляни. В мои глаза. Такие же! Понимаешь? Ты не был в Освенциме?

– Был.

– Тебе рассказали, как убивали немцы?

– Про печи?

– И про печи тоже… они ж, немцы, в первую голову убивали тех, кому «особая тройка» лепила приговор. Старшие, – так? – военнопленные. Не по званию, а ссученные; в каждом бараке была «особая тройка», по образцу Лубянки. Не знал? Пропустил? Не сказали тебе?! Эта «тройка» каждый день выносила приговоры.

– Всем, кто в Освенциме плохо работал на Гитлера.

– И непатриотически о нем говорил. Иногда – за ночной шепот в бараке. Просто за шепот! И «тройка» решала: кого из соотечественников в печи, а кого – в колодец. Их же напоследок в колодцах топили, печи-то не справлялись… Кто это делал? Евреи, думаешь? Не было там ни одного еврея – не спишешь! Революцию – куда ни шло. А Освенцим – не спишешь; Гитлер евреев на месте лупил – за глаза и за морды. Знаешь, как надо оценивать правителей? Я отвечу тебе, генерал: по погибшим генералам. Если на одного царя, Верховного главнокомандующего, приходится – по году – десять−пятнадцать погибших генералов, значит царь – осел или предатель.

Они вышли на улицу.

Закричал вдруг Виктор Петрович:

− Ммой, понимаешь?! Он трижды мой, потому что я в нем живу!.. Не рядом с ним, – так? – бочком примостился, а – в нем: я такой же, как эти мужики и бабы, один в один. Здесь никто по-английски ни слова не знает и я, Толя, не знаю ни слова. Зачем мне английский? Русского… что с английским никто не поймет, что без английского! Другие мы, нам сказка нужна; это ж мы товарища Ленина и товарища Сталина себе на шею повесили – что бы с Лениным было, со всеми его евреями, от Свердлова до Троцкого, если б не поддержка (и какая! до одури, до глупейших самоубийств, как Лутовинов, член Президиума ВЦИК, который покончил с собой по причине недостаточного революционного напора на остатки, б…, старого мира)? А сейчас – Ельцина ведем. Даешь демократию! Только эта демократия – все скоро увидят – хуже фашизма будет, потому что при фашизме нас все-таки немцы лупили, а при Ельцине и таких, как Ельцин, свои… свои, Толя, свои!.. так отхреначат своих, что эти… «другие свои»… навсегда забудут, что они – русские!

У нас как новый правитель, так ему рабов подавай. Чутьчуть вылезем, пошлет Бог царя-освободителя, как новый царь – ш-шасть! и вылез! Никто не дает народу подняться. Сталин хотел, я не спорю, но Сталина сожрала его же подозрительность. Подумай только: вечно гонимый Пастернак, Толя, грудью встал на защиту Сталина. От кого… – так? Отвечаю: от XX съезда и Хрущева!

Культ личности забрызган грязью… –
остановился Астафьев, вспоминая стихи, −
Но на сороковом году
Культ зла и культ однообразья
Еще по-прежнему в ходу!

Читал он на удивление хорошо.

− Какой… сороковой? – не понял Куликов.

− Советской власти! – откликнулся Виктор Петрович. – 57–17, сам посчитай!

И темными силами храма —

продолжал Астафьев, –

Он отдан подонкам на суд, −
И с пылкостью тою же самой,
Как славили прежде, клянут…

Ну как? Нравится?!.. Для либералов ХХ съезд важнее сейчас, чем взятие Берлина. Зато Гавриил Попов, – так? – хочет, я сам читал, перезакопать Хрущева. Новый погост для него нашел: Красная площадь. Только не ясно, в стенку Хрущева или рядом со Сталиным, убийцей его сына?

Перезакопать Хрущева в благодарность за то, что Хрущев когда-то перезакопал Сталина. Пусть теперь лежат вместе. А я думаю: лучше будет Сталина сразу закинуть в могилу Хрущева, а Хрущева – в могилу Сталина. – Почему нет? – улыбался Астафьев. – Гигантское переселение трупов. Одного – торжественно на Новодевичье, а другого – торжественно в Кремль…

В тот же день. И пусть бы они по дороге встретились. Где-нибудь в районе планетария, например, потому что все это – настоящий космос!

Куликов захохотал, даже сон как-то прошел.

− Знаешь, что такое цирк? Народный артист Милаев, великий циркач, встречается – перед смертью – с народным артистом Волжанским. Оба – великие. И – злющие враги. Такие злющие – не приведи господь!

− Та-ак… – смеялся Куликов, – та-ак…

− У Милаева, Толя, инфаркт. Ну и тащат его на операцию. И у Волжанского – инфаркт. Зато он – после операции. И его, значит, тоже куда-то транспортируют. И вот у них – встреча в коридоре. Они ж широкие, в «кремлевке», коридоры-то. Ну и каталки вдруг оказались рядом, бок о бок. Милаев видит: Волжанский. Волжанский видит: Милаев.

− Прости меня, Володя… – тихо шепчет Милаев.

− Непрощенным помрешь… – радостно отвечает Волжанский. И торжественно разъезжаются…

Улица в Овсянке одна, зато очень широкая; дома с двух сторон, а между домами, считай, целое поле. Холодно, на улице никого, только женщина какая-то с коромыслом, ведра несла из проруби.

− Здравствуйте, Виктор Петрович, – улыбнулась женщина.

− Здравствуй, Прасковья Васильевна, – поклонился Астафьев. – Кран-то опять не работает?

− Нигде воды нет. У вас, поди, тоже?

− Сейчас у Марьи Семеновны спрошу.

− Тоже, знача, по воду пойдет…

Астафьев вздохнул:

− А куда денешься? И, извиняясь перед Куликовым, добавил:

− Никто трубы не чинит. В Канске, это рядом тут, недалече, весь город, – так? – все подвалы залиты говном второй день, авария страшная. Станция там какая-то лопнула: воды нет, говно есть, так и живем…

Куликов аккуратно поддерживал Астафьева под локоть. Привычка, наверное, сложив руку локтем, он засунул ее под дубленку, к сердцу; Куликов боялся, Виктор Петрович поскользнется, тропинка-то хоть и пробита через сугробы, но не чищена, тоже, видать, некому, и Астафьев (после водки-то!) мог оступиться.

− Когда-нибудь я тоже напишу книгу, – вдруг сказал Куликов. Прозвучало уверенно.

− Только книги и остаются, – поддержал его Виктор Петрович. – Дворцы стареют и рассыпаются, пленки сыпятся, театральные спектакли – так? – живут только в памяти. Что остается? Ноты и книги. Я вот, Толя, всю жизнь хотел писать музыку. Так не случилось, не привел Господь.

− А я – стихи, – признался Куликов. – Надо же: Пастернак защищает Сталина. Своего убийцу, можно сказать, Палача – я о «Живаго».

− Пастернак – гений, конечно, – говорил Астафьев, задыхаясь от нетвердого шага. – Не нашего века поэт.

− Это уж точно!

− Либералы – так? – возбуждены: откуда вылез вдруг этот текст?

И каждый день приносит тупо
Так, что и вправду невтерпеж,
Фотографические группы
Одних свиноподобных рож!

Это ж про Хрущева, верно? С Берией! ХХ съезд, Анатолий, не был бы так похож на спектакль, если бы Хрущев вышел на трибуну и признался: «Уважаемые коммунисты! Вот мы сидим сейчас перед вами, члены Политбюро. И каждый из нас убивал ни в чем не повинных граждан. Мы все убивали. А я, Никита Хрущев, убил больше всех: 160 тысяч людей. Не по памяти говорю, по документам. Память разве упомнит 160 тысяч?

Но прошу меня великодушно извинить. Я – не самый кровавый! Впереди у нас – товарищ Эйхе, Роберт Индрикович, многолетний соратник Владимира Ильича. За товарищем Эйхе – 286 тысяч невинных людей. Прежде всего русских. Поэтому в Сибири, где товарищ Эйхе был самым главным нашим коммунистическим правителем, мы только лет через двести, не раньше, восстановим наш национальный генофонд. Развернувшись в Гражданскую, мы, товарищи коммунисты, до сих пор гуляем как последние твари, почерному. Никого не щадим. Как бойцы Красной армии называли бронированный вагон наших самых верных, самых преданных товарищей – Дыбенко и Коллонтай, будущего посла? Правильно: «коллонтаевка»! Что ж там творилось, Господи, в этом вагоне. Товарищ Дыбенко – это все знают – здорово выпивал. И беспощадно расстреливал всех, кто в этот момент попадался ему под руку. Не вставая из-за стола! Он и товарища Коллонтай, жену свою, только чудом не расстрелял, потому что решил (с пьяных глаз), что товарищ Коллонтай – это не Коллонтай, а Фанни Каплан, злейший враг Ленина!

− А Александра Михайловна? Под столом скрывалась?

− Александра Михайловна так заелдонила товарищу Дыбенко сапогом в харю, что он, волк тряпочный, отключился на четверо суток! И вышел, б…, из запоя!

Виктор Петрович очень хорошо показывал Хрущева:

− Так вот, товарищи делегаты! За Эйхе 286 тысяч погубленных душ. За ним по нашим черным делам иду я, ваш первый секретарь. А за товарищем Сталиным – так? – по его личным спискам, 4 тысячи, но товарищ Сталин собственноручно утверждал все наши приговоры. Он и члены Политбюро. Или не утверждал. Но, как правило, – так? – утверждал, потому как товарищ Сталин – больной человек, параноик.

Куликов остановился:

− Прям паранойя?

Он никогда не слышал о болезни Сталина.

− Ты, генерал, поговори с Наташей Бехтеревой, – посоветовал Виктор Петрович. – Это ее дед лечил Сталина. Провел обследование и твердо поставил диагноз.

− Шиза, значит?

− Еще хуже. Реформаторная паранойя. Этот тот случай, Толя, когда к больному лучше не подходить. Только врачи могут с ним справиться, так? Да и то не всегда… Смотрел «Молчание ягнят»? Они чем-то похожи: Сталин и этот черт… из фильма.

Куликов остановился:

− Неистовое преображение мира?

− Хуже, я думаю. Какая-то… радикальная смена всего общественного устройства. Параноик уверен: везде измены и предатели. Слом-то радикальный! Как же без измены? И предателей. Он их действительно… видит, п-понимаешь меня? Это болезнь. Но ему эта болезнь – в радость. Он же параноик; для него измена – тоже результат. Когда вокруг него – «пятая колонна», так? – столько предателей, значит, у него все получается, все, что он задумал, все, что он делает, значит, у него, у вождя, есть… результат!

Предателей – нет. В основном м…ки, как Тухачевский. Нет предателей, но он их видит, понимаешь?..

− Если Страшный суд… – начал Куликов, но Астафьев тут же его перебил:

− Если суд Господа, Сталин как раз получит за все. А если наш, советский, то он неподсуден, конечно. Как все больные люди, у Сталина диагноз, есть даже справка от самого Бехтерева. Почему, скажи, о паранойи Сталина говорил только Фейхтвангер? Читал «Рассказ о физиологе»? Фейхтвангер, кстати, долго разговаривал с Бехтеревым. «Я безнадежно пропащий, – жаловался Сталин Горькому, – сам себе не доверяю…» Доподозревался, б… Они ж все дикие были, – сказал вдруг Астафьев, – все, кроме Молотова, тот-то образован, а эти – дикие, из народа, там ведь только Ленин, по-моему, что-то закончил. Хочешь, расскажу напоследок, как Хрущев и Мао сходили в Большой театр, на «Лебединое озеро»?

– Все! – орал Хрущев в антракте. – Ухожу! Почему здесь девки танцуют на цыпочках? Нельзя танцевать, как все нормальные люди? Вприсядку?

Если в государстве на первом месте не культура, а политика и культура подчиняется государству точно так же, как любой дьячок подчиняется митрополиту (ты заметил, что священники подчиняются друг другу, как офицеры генералам?), то есть у культуры нет свободы, если в этом государстве все суды подчинены диктатуре первого лица, значит, знай: эта власть строит себя, все свои институты, на крови, потому что по-другому она не умеет.

Виктор Петрович тоже остановился.

– Ты вот, я слышал, ликвидатором был? – спросил он вдруг как-то резко.

– В Чернобыле. Так точно, привлекли. Я Минской дивизией командовал.

Астафьев (тем более пьяный) всегда говорил прямо. Но сейчас – замешкался, словно стеснялся. Потом все-таки распрямил плечи и поднял голову:

– Биороботов видел?

Куликов вздрогнул. Какое страшное слово – биоробот…

– 3500 человек, Виктор Петрович.

Астафьев не поверил:

– Сколько?

– 3500, – тихо повторил Куликов. – 3500 смертников. Это Борис Евдокимович так… их всех… называл: биороботы, – дрогнул Куликов. – Борис Евдокимович Щербина, – объяснил он. – В ежедневных докладах Горбачеву и Рыжкову. Смертники – это… как-то… некрасиво, ликвидаторы – неточно, раз они – смертники.

Астафьев помертвел.

– А биороботы… лучше?

– Ну, как сказать… – не выдержал Куликов. – Щербина ведь… тоже биоробот.

– То есть смертник?

– Ну а как, – развел руками Куликов. – Смертник, конечно. После Чернобыля у него будет Спитак. Горбачев, к слову, там, в Чернобыле, не был.

– Ну потом-то приедет…

– Когда неопасно. А в Спитак Михаил Сергеевич прибыл на огромных членовозах; из Москвы «АНТем» везли. Аэропорт, б…, не справляется, людей отправляли. А тут – Горбачев. Плюс еще два рейса, то «членовозы», то охрана. Аэропорт встал на 16 часов. Почти сутки! Столько раненых, больниц же не хватало… Щербина тогда чуть инфаркт не схватил. Рыжков на Плеханова, это главный охранник, матом орал за эти членовозы – сам-то Рыжков на «Икарусе» передвигался, причем круглые сутки.

Плеханов руками разводит, Горбачев приказал – «членовозы»…

Они стояли у дома Астафьева.

– Проходи, – пригласил Виктор Петрович. – Мне советская власть квартиру преподнесла, крайком постарался, чтоб я несильно – так? – лупцевал бы их за Красноярскую ГЭС. Такую беду сотворили… одних только трав 600 видов исчезло. Да разве ж только травы!.. Пошли-пошли, – улыбался он. – Тебе Марья Семеновна в горнице накрыла, не стеснишь. А я в свой чулан поползу…

– Как полыхнуло, японцы в Чернобыль тут же двух роботов прислали. С серьезным дистанционным управлением. Огромный пульт; у роботов – щупальца с захватом, чтоб аккуратно поднять, значит, графитовую трубку и положить ее в контейнер.

Они поднимались по лестнице. Все домики в Овсянке с лестницей, это – от сугробов. Да лестница-то не лестница: всего шесть ступенек! Можно, наверное, и побольше построить ступенек-то, дом тогда выше станет, но кто их чистить будет, ступеньки-то, в деревне одни старики!

Деревня в России – это проклятие для молодежи. Вон Франция: все близко, кто может сказать, что Франция – провинциальная страна? А Россия? Нет больше в России таких патриотов, чтобы в деревне, как в келье, себя заточить, не то это время, не то… Вот если бы время остановилось, если б не манили людей города, если б не сверкали они, что Красноярск, что Москва, неоновым светом, тогда да, тогда есть надежда.

Разве нормально, что вся Россия устремилась нынче в Москву? Что вся страна упрямо сжимается до одной-единственной точки? Что главная проблема Москвы с недавних пор – это вся Россия вокруг? Самая большая страна на планете, но каждый 15-й житель России – в Москве.

Какая дикость… вот только как ее побороть? Кто-нибудь знает?

Или никак? Есть же, бывают, черт возьми, такие вопросы, которые невозможно решить.

– Так по недосмотру, – говорил Куликов, когда они поднимались с Виктором Петровичем по лесенке, – два офицера, вусмерть пьяные… в лагере, прямо у ворот, цистерна спирта стояла, спирт ведь (Рыжков приказал) в Чернобыль цистернами гнали, чтоб народ, значит, с ума не сошел. Ну и эти… два капитана… играли, б…, в «звездные войны»: чей робот сильнее?..

– Разбили?

– Тут же! О стену!..

Астафьев не ответил. Он так разозлился, что не взглянул даже на Марью Семеновну, которая в сенной гостеприимно встречала их с Анатолием Сергеевичем…

*Народный комиссар внутренних дел СССР Л. Берия приказывал: «Во исполнение Государственного Комитета Обороны СССР о переселении немцев из гор. Москвы и Московской области провести следующие мероприятия:

1. Операцию начать 10 сентября и закончить 15 сентября 1941 года.

2. Проведение возложить на начальника Управления НКВД по Московской области – старшего майора государственной безопасности тов. Муравлева и начальника 2-го Управления НКВД СССР – комиссара внутренней безопасности 3-го ранга тов. Федотова.

3. Операцию провести, руководствуясь прилагаемой к настоящему приказу инструкцией.

4. Для обеспечения эшелонов с переселением в пути следования войсковым резервом выделить в распоряжение начальнику НКВД по Московской области 4 командиров из резерва начсостава в качестве начальников эшелонов и 4 команды красноармейцев по 21 чел. в каждой.

5. Тов. Муравлеву и Федотову весь состоящий на оперативном учете УНКВД антисоветский и сомнительный элемент арестовать, а членов их семей переселить в общем порядке.

6. Перед началом операции совместно с советско-партийным активом провести разъяснительную работу и предупредить переселяемых, что в случае перехода на нелегальное положение отдельных членов семейств отвечать за них будет глава семьи в уголовном порядке, а остальные члены семьи будут репрессированы.

7. В случае отказа отдельных членов семейств, подлежащих переселению, выехать к месту расселения, таких лиц арестовать и перевести на место расселения в принудительном порядке.

8. Предупредить весь оперативно-чекистский состав, что при операции должны действовать без шума и паники. В случае возникновения волынок, антисоветских выступлений или вооруженных столкновений принимать решительные меры к их ликвидации. Для оперативно-чекистского обслуживания переселяемых в пути следования выделить на каждый эшелон по одному оперативному работнику.

9. Начальнику Транспортного управления тов. Синегубову обеспечить своевременную, по графику, подачу вагонов под погрузку и продвижение эшелонов к месту назначения…− Прим. ред.

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии