Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть тридцатая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть тридцатая)

Глава шестдесят первая

Часть первая   Часть пятая    Часть девятая         Часть тринадцатая

Часть вторая   Часть шестая   Часть десятая         Часть четырнадцатая

Часть третья   Часть седьмая  Часть одиннадцатая  Часть пятнадцатая

Часть четвертая Часть восьмая  Часть двенадцатая Часть шестнадцатая

 

Часть семнадцатая    Часть восемнадцатая  Часть девятнадцатая

Часть двадцатая        Часть двадцать первая   Часть двадцать вторая

Часть двадцать третья  Часть двадцать четвертая Часть двадцать пятая

Часть двадцать шестая  Часть двадцать седьмая Часть двадцать восьмая

 

Часть двадцать девятая

 

– Андрюха! Козырев! Ан-дрю-ха!..

Министр иностранных дел Российской Федерации Андрей Владимирович Козырев выглянул в коридор:

– Чего?

– Где документ, Андрюха? Куда дел?!

Сергей Шахрай, вице-премьер российского правительства, улыбался; всегда, в любое время дня и ночи, он был совершенно невозмутим. В переводе с украинского «шахрай» – это «мошенник». Говорящая фамилия? Шахрай – переживал. Всем своим видом показывал, что он – не мошенник. Три года назад Шахрай был всего лишь «ассистентом юридического факультета» МГУ. Защитил кандидатскую диссертацию на малопонятную не научную тему: «Влияние федеративной природы ЧССР на организацию и деятельность Федерального собрания». Чуть-чуть поднялся – до завлаба. А потом, сразу, заместитель Председателя Совета министров РСФСР.

Что ж ему не улыбаться?

8 декабря 1991 года рано утром Советский Союз ничего не знал о встрече в Беловежской Пуще. Страна была поставлена на «счетчик», как выражался Бурбулис, но о том, что СССР доживает свои последние часы, знали только 12 украинцев и белорусов: Шушкевич, Кравчук, члены их делегаций. И – одиннадцать россиян. Шесть человек здесь, в Вискулях, еще пятеро в Москве: Ельцин, Полторанин, Бурбулис, Скоков, Баранников, Грачев, Шахрай, Козырев, Гайдар, Шапошников и Коржаков.

Тайну удалось сохранить: 12 украинцев и белорусов, 11 москвичей. Из 250 000 000 граждан СССР.

– Документ, говорю, где?

Козырев устало протирал воспаленные глаза: из-за срочности беловежской встречи у него сейчас очень много работы.

– Какой документ?

– Про СНГ. Тот, что вчера утрясали?..

Козырев вздрогнул. Он от природы был очень пуглив.

– Машинистке засунул. Под дверь. Ночь же – три утра!

– Машинистке? – уточнил Шахрай.

– Ей…

Шахрай развернулся и быстро пошел в конец коридора.

– Что случилось-то? – Козырев схватил рубашку и кинулся за ним.

– Бумага исчезла… – сообщил Шахрай.

Раннее утро, но Шахрай был в черном парадном костюме и – при галстуке.

– Как исчезла?! – не понимал Козырев.

– С концами, Андрюха.

– Так через час подписание!

– То-то и оно…

…Этот декабрь выдался очень холодным. Самый холодный декабрь за последние 16 лет. Солнце здесь – светит да не греет; когда солнца нет, небо становится вдруг каким-то чужим. Под таким солнцем растут обычно простые и душевные люди. Если солнце не греет, что остается? Только одно: хоть как-то согреться друг возле друга. У белорусов больше братства, чем у украинцев, их соседей, больше сердечности и теплоты… – да, все, конечно, от солнца идет, от вечно тяжелого, низкого неба…

Через несколько часов это слово – Вискули – узнает весь мир.

Коридор главного корпуса был темный и какой-то кривой. Куда он уходил, куда он шел, этот коридор, неизвестно; коридор казался бесконечным. Коммунисты так и не научились, увы, строить приватные резиденции. Везде казенщина, даже цветы на клумбах – какие-то унылые, сразу видно, эти клумбы разбиты без души, на скорую руку, по разнарядке…

Козырев волновался:

– Бумажка-то, глядишь, уже у Горбачева…

– Чисто работают, – согласился Шахрай. – Хоть бы ксерокс оставили, гады!

В окружении Президента России только Полторанин и Шахрай не боялись Ельцина. Однажды, когда Ельцин провалил на съезде какой-то вопрос, довольно важный, Шахрай открыто, с матом, объяснил Ельцину, что он – осел.

Ельцин спрятал глаза «в асфальт». Ничего не сказал, только отвернулся. Сейчас, в 91-м, с ним еще можно так разговаривать…

Почему рыночник до мозга костей, академик медицины Святослав Федоров в тот момент, когда Борис Николаевич предложил ему пост премьер-министра страны, отказался не думая? – «Меня убьют, меня убьют», – повторял Федоров.

Если политик боится смерти (никого не убивают сейчас так часто, как политиков) и, чуть что, прячется от людей в каком-нибудь подземном или полуподземном бункере, какой же он политик? Истинное служение людям всегда связано с потерей здоровья. Как, между прочим, и истинное служение искусству. Не бывает иначе, особенно в политике, ибо политика – очень жестокая вещь: никто не ошибается так часто и так глупо, как ошибается народ. Политик для того и существует, чтобы поправлять народ, – а вот как? Как сделать так, что б без крови? И – без репрессий? Ельцин на этот счет вообще «не заморачивался»: из людей он любил только себя… себя и еще раз себя… он не был зол и не был добр, он вообще никакой: «ни Богу свечка, ни черту кочерга»!

Навстречу Козыреву и Шахраю быстро шел Коржаков.

– Ну?!

– Ищем, – доложил Шахрай.

– А че искать-то… – скривился Коржаков. – Остолопы!

И – хохотнул. Этот деревянный смех ужасно раздражал; казалось, не человек смеется, а сам дьявол, но – приходилось терпеть…

Ночью, за ужином, Кравчук предложил выкинуть из договора «О Содружестве Независимых Государств» слова о единых министерствах стран СНГ и – о единой экономике. В переводе на русский язык это – окончательное разделение. Полное и бесповоротное! Кравчук (после «коллективной» шестой рюмки) уничтожил единое рублевое пространство, хотя вслух (зачем же портить тосты?) об этом не говорилось.

Рубль был последним якорем, – уцепившись за него, за этот якорь, Союз, мог бы все-таки оставаться Союзом, не СССР, так СНГ, ведь главный инструмент в любой политике и, следовательно, в любой экономике, это Центробанк.

Ельцин не сопротивлялся, пусть будет так, как хочет Леонид Макарович: Ельцин – устал и хотел спать.

Гайдар аккуратно вписал в текст «Беловежского соглашения» все, что предложил Кравчук. Не по чину Гайдару спорить с Кравчуком! Да и зачем? Гайдар всей душой был за полный распад, как и Бурбулис, его куратор: он тут же подозвал к себе Гайдара и педантично проверил уточненный текст. Потом Козырев отнес этот – уже окончательный – вариант договора в номер, где жила машинистка Оксана. Время позднее, а статус министра не позволял Козыреву, к слову – глубоко семейному человеку, ломиться в женские номера. Черновик Соглашения Козырев подсунул машинистке под дверь, прикрепив к нему записку, что к 9 утра он должен быть перепечатан набело. В шести экземплярах!

Оксана рыдала. Она уверяла, что под дверью у нее – ничего не было, ни одного листочка, это ошибка. Коржаков вызвал полковника Просвирина, своего заместителя. Просвирин тут же перевернул номер машинистки вверх дном и даже под кровать залез, но под кроватью ничего, кроме пыли, не было, только рваный пакет от дешевых колготок.

– Ну вот же!.. – горячился Козырев, – дверь. Тут стою я! И вот так – сунул!

– Вы ежели… что суете, Андрей Владимирович, — советовал Коржаков, – суйте, значит, до упора. Если краешек торчит, кто-нибудь сбалует и – вытащит!

Просвирин аккуратно подошел к Коржакову.

– Разрешите доложить, товарищ генерал? Машинистка не здесь живет. Машинистка Оксана.

И он показал на соседнюю дверь.

– Как, не здесь? – изумился Коржаков. – А здесь кто?

И он с размаха двинул по косяку. Из-за двери тут же вылезла лохматая голова старшего лейтенанта Тимофея, охранника Ельцина, отдыхавшего после ночного дежурства.

– Слушаю, товарищ генерал!

Коржаков нахмурился:

– У тебя на полу ничего не валялось?

– Никак нет, – испугался Тимофей. – Ничего недозволенного. Чисто у нас.

– А бумаги были?!

– Обычные листы, почерк похож на детский, – угодливо подсказал Козырев.

– Ну? – нахмурился Коржаков. – Говори.

– Так точно, товарищ генерал! Валялось что-то…

– Что валялось?

– Два листика.

– Где они?

– В туалете, – оторопел Тимофей. – В корзинке. Я думал – шалит кто…

– Хорошо, что не подтерся, – нахмурился Коржаков. – Тащи сюда!

Мусорное ведерко Коржаков с размаха вывалил на кровать. Черновик Беловежского соглашения был сразу найден среди других бумажек с коричневым остатком «вторичного продукта».

Коржаков устало смотрел на Козырева:

– Эти, што ль, Андрей Владимирович?

– Они, – подсказал Тимофей.

– Спасибо, товарищ… – мягко улыбался Козырев…

…Декларация договора намечалась на десять часов утра. В двенадцать – праздничный обед, а в пять – пресс-конференция для журналистов, срочно вызванных в Беловежскую Пущу из Минска.

Из Москвы никого не приглашали (особый режим секретности). Достаточно будет тех газет (не было тогда еще этого слова: «пул»), у кого в Минске есть свой корпункт. Телевидение, новостные программы, не приглашали – достаточно будет той телевизионной камеры, которая сопровождала Шушкевича.

В Вискулях, в этом охотничьем домике, не было, разумеется, актового зала. Торжественное подписание официальных документов Шушкевич предложил провести в столовой: здесь пошире, как-никак, можно втиснуться. Офицеры охраны тут же сдвинули столы, белые обеденные скатерти заменили на широкое зеленое сукно, специально привезенное – ночью – из Брестского обкома партии.

Стрелка часов упрямо катилась к десяти.

Перед подписанием Ельцин пригласил к себе Кравчука и Шушкевича – выпить по бокалу шампанского.

– Мы много пока не будем, – предложил Кравчук. – А опосля – отметим!

Они чокнулись. Всем было как-то неспокойно, поэтому разговор – не получался. Меньше всех волновался Кравчук, больше всех – Ельцин. Что такое Беловежское соглашение без ратификации? Верховным Советом СССР? А также Верховным советом Украины и Верховным советом Республики Беларусь? Не могут три человека разрушить СССР, сил не хватит. Только – в случае ратификации. В Верховном Совете СССР – сплошь коммунисты. Ельцин был уверен, что депутаты, они же – коммунисты, ни за что в жизни не поддержат беловежские решения. Мысль о том, что Верховный Совет СССР не может – проголосовав за Беловежье – сам себя распустить, укрепляла Ельцина. Парадоксально, но факт: распуская СССР, Верховный Совет, таким образом, распускает и сам себя. По домам. Депутаты – они очень разные, конечно. Но среди них нет сумасшедших. Почти нет! Тогда кто он, Борис Ельцин? Инициатор? Допустим. Только главное слово о Беловежской Пуще не за Беловежской Пущей, а за Верховным Советом СССР и республиканскими верховными советами; от этой мысли Ельцину было чуть-чуть полегче. Кравчук уверен, – это бросается в глаза, – что Верховный Совет «неньки ридни» поддержит его на все сто, хотя здесь тоже одни коммунисты. А Шушкевич просто не понимает, что он делает. То есть он всего лишь делает то, что делают другие. Так сказать, старшие товарищи: Россия и Украина!

– Ты зачем Бурбулиса держишь? – вдруг спросил Леонид Макарович, обратившись к Ельцину. Тот даже вздрогнул, сразу поднял глаза.

– А шта… по Бурбулису? – не понял он.

Ельцин плохо себя чувствовал; сегодня ночью почти не спал, опять ныло сердце. Самое страшное, что Ельцин уже привык к этой маете: болит? да и бог с ним, пусть болит. Он никогда не вызывал врачей без особой на то надобности, стеснялся. Он всегда стеснялся обращаться за помощью. Острой боли нет? Нет. Вот и хорошо, а то еще врачи, черт бы их побрал, уложат в постель. Они ведь – перестраховщики, боятся смелых решений. Президент России, как-никак!..

– Гиена в сиропе, твой Бурбулис… – объяснил Кравчук. – Как яблоко валится прямо к твоим ногам. Смотри, когданибудь это яблоко… тебе на голову грохнется, – предупреждаю. В самое темечко!

Ельцин сморщился. Не любил он такие разговоры. Словно в душу ему лезли, – это как если бы решился ктото поговорить с ним о Наине Иосифовне и ее деревенских привычках – танцевать под чарочку прямо на столе, например.

Однажды в Сочи, после этих безумных плясок, Наина Иосифовна обронила каким-то чудом сережку. С бриллиантом аж в три карата. Коржаков тогда все тарелки перевернул. И – всю помойку, куда прислуга ссыпала объедки. Как же он матерился, – мама родная! С этой семейкой точно крышу снесет. А «мадам Ельцина» имела наглость пенять Коржакову:

– Вы спаиваете Бориса Николаевича…

– Кто кого спаивает?.. – взрывался Коржаков. – Я, чтоб вы знали, раньше вообще не пил! Меня б кто тогда в «девятке» держал? А так, как Борис Николаевич, пить может только бессмертный!

По уши измазавшись в майонезе (Наина Иосифовна обожала оливье) и в сырных соусах, Коржаков лично, своими руками, перевернул, на хрен, всю помойку, но сережку так и не разыскал. Майонез, видать, очень даже ядреный. В нем все что угодно растворится: и бриллиант, и атомная бомба. Ельцина – пожалели. О «пляске святого Витта» он узнал совершенно случайно: при нем Наина Иосифовна давно уже не танцевала. Да и не пила – бывала бита. Это горничная проболталась, но Ельцин не рассердился; очень хорошо, что Коржаков жалеет его и бережет, не докладывает ему о каких-то дешевых неприятностях. Кого же еще беречь, если не его!

Разговор о Бурбулисе был не к месту, и Президент тут же его оборвал:

– Он противный… – равнодушно промямлил Ельцин и – отвернулся к окну.

Рядом крутился Шушкевич.

– Ну так что?.. Можа пойдем?.. – спросил он, подобострастно заглядывая в глаза.

На правах хозяина Шушкевич старался как мог угодить всем своим гостям.

– Куда? – не понял Ельцин.

– Так подпишем уже… – усмехнулся Кравчук.

– Подпишем, – согласился Ельцин. – Сейчас пойдем…

Он попытался встать. Не получилось: ноги не шли. – Пойдем, Борис… – теребил его Леонид Макарович.

– С-час пойдем… Счас…

Ельцин устало отвернулся к окну.

Десять утра, – а темно, как ночью. Или в этом лесу – всегда темно? Пуща все-таки…

Кравчук рассвирепел.

– Ты, Борис, как сумасшедший трамвай! Сам робеешь, вот и нам робко… – взвизгнул он. – Нельзя же так! Ответственный момент! Если не ты, мы ж пойдем отсель не солоно хлебавши!.. А распишемся – так сразу легше станет. Когда обратного ходу нет, всегда легше!

Ельцин уныло смотрел в окно. Там, в окне, облаками поднималась снежная пыль; с елок от ветра валились на землю огромные сугробы.

– Я… – начал Ельцин, – ва-а-ще никого… не боюсь. – Он тяжело развернулся к Кравчуку и всем своим видом показывал сейчас, что Кравчук несправедливо его обижает.

Кравчук был уже совершенно седой, кудри на нем чемто напоминали маленьких голубей. – Интересно, у голубей есть голубята? Или голуби сразу рождаются такими огромными?

– Но нам надо бы Бушу позвонить, – вдруг выдавил из себя Ельцин. – Пусть, понимашь, одобрит решение… Нам же с ними потом… жить.

– С кем? – испугался Шушкевич.

– С Америкой, – объяснил Ельцин, не понимая, понимашь, почему Шушкевич ничего не понимает.

Кравчук встрепенулся: – А это мысль! Россия – не та страна, конечно, где можно все в раз повертати! – Не-а… это мысль: пусть Буш возьмет и схвалит идею. Серьезный человек, черт возьми! Давай позвоним.

Он даже приободрился и смотрел на всех гоголем.

– Голова ты, Борис! всем головам голова!

И опять за окном что-то грохнулось вниз. Или это снег большим пирогом сползал с крыши?

Страшно в этом доме, страшно и неуютно. Здесь все время что-то трещит, что-то валится, а еще – противно скрипят половицы. Чудится, что там, в сугробах, спрятался партизанский отряд. И как только три президента откроют чернильницы, войдут два бородача с пулеметом и откроют огонь.

Прямо на поражение!

Шушкевич крутился как заведенный. Он не успел позавтракать, проспал и оделся наспех, не застегнув под галстуком сразу две пуговицы. Ему очень хотелось яишенки, только как об этом сказать?

– Зачем звонить-то?.. – не понимал Шушкевич.

– Разрешение треба, – властно объяснил Кравчук.

Ему сразу передалось волнение Ельцина, но вида он не подал. На самом деле Леонид Макарович был больше всех заинтересован в отделении Украины от Советского Союза. Ведь с чего «старший брат», то есть – Ельцин, здесь, в Вискулях, начал их совещание? Он – дословно – сказал следующее:

– У меня – важное поручение, Леонид Макарович. Президент Горбачев велел спросить у вас глаза в глаза. Если Кремль принимает сейчас все пожелания Киева и… – тут Ельцин округлил глаза и выразительно взглянул на Кравчука, – и… и лично ваши, Леонид Макарович… Украина подпишет тогда Союзный договор?

Рты открылись у всех, но больше всего – у Бурбулиса, который сидел, как все, за столом переговоров. Кравчук както не сразу понял, что хочет от него Ельцин и при чем тут Горбачев? Не для того вроде бы они собрались!

Ельцин как посредник… между Украиной и Кремлем? И ради этого он явился в Вискули?

Кравчук тут же сделал вид, что он «чуток недочухил»:

– Горбачев?

– Горбачев, – повторил Ельцин.

Никто (и никогда) не сможет, наверное, так напугать славянина, как славянин может напугать сам себя. Подкожный страх исчезает только с кожей…

– Ну… – промямлил Кравчук, – если бы, Борис Николаевич, Президент Горбачев задал бы мне этот вопрос хотя бы месяц назад, я б запытав: «Дозвольте, уважаемые коллеги, мне быстренько змотаться у Киев, нашу «девицу любу», и обговорить с Радой эту проблемку. Потом я повернуся сюда и – дам вам ответ…

– Это логично, – тяжело согласился Ельцин.

– А 1 декабря, хочу нагадати, уважаемые коллеги, 32 миллиона мильйона из 37 мильйонов граждан Укра’ины… – Кравчук выкатил глаза и с гордым видом смотрел сейчас на Ельцина и Шушкевича, – высказались за незалежнисть. То есть уважаемый Горбачев чуток припозднился. Он где раньше был? Робыть вид, що управляет страной? Если я вдруг соглашусь с Горбачевым, мне треба кинуться в Киев и здати коллегам свои повноважения. Но я тут иду против воли народа!

Все опешили от такого натиска; Ельцин выпрямил спину и смотрел на Кравчука с уважением.

– Против народу – нельзя.

– Так и я о том же! – подхватил Кравчук.

– Конечно, нельзя… – согласился Шушкевич.

Какое счастье, что Горбачев – через Ельцина – не задает ему такие вопросы.

Или… еще не вечер?

Да, – Беловежская встреча началась неожиданно. С кривого, так сказать, захода. Кравчук по-своему понял этот заход. Фазенда в Женеве, вот что это такое: похоже, Генеральный прокурор СССР Трубин, придирчивый, как девка, уже завтра (или сегодня?) порадует общественность новым уголовным делом. И дело это будет «почище рашидовского»! Президент Украины (большой барин) тайно приобретает на Женевском озере буржуазное имение и обвиняется в незаконных валютных операциях: вывод денег из СССР в особо крупном размере с целью покупки недвижимости…

Если направить Кравчука по линии сыска, что только не откроется!

Конец тогда его прекрасной, ало-розовой биографии. А он же всю жизнь в партии. С малолетства…

Ельцин оцепенел. Его мутило, но он не понимал – от чего: от водки? или от страха? Когда ты не понимаешь, что ты делаешь, что только не приходит в голову! – Ельцин закрыл глаза и увидел – вдруг – свою покойную маму, Клавдию Васильевну. Трудно ему с Наиной, одиноко: не мог он без матери, очень хотел перевезти ее в Москву. Клавдия Васильевна сопротивлялась, как могла. Здесь, на Урале, среди этих гор и деревенек, прошла, считай, вся ее жизнь. Только против сына (если сын – как танк) не попрешь, – через год, чуть больше, Клавдия Васильевна перебралась все-таки в Москву. Где жить старой матери, как не с сыном, тем более у сына – хоромы.

Борис Николаевич – занятой человек. И – сильно пьющий. Выпивая – с утра до ночи – «по граммчику, по граммчику», Ельцин и Коржаков осушали, на двоих, по шесть бутылок коньяка. Ежедневно… Прав Коржаков, прав: столько пить может «только бессмертный»!

Как ты откажешься? Себе дороже!

Кто бы что ни говорил, но терять работу Коржаков не хотел. Он был предан Ельцину. По-своему – предан. Только он, Коржаков, да еще, может быть, Анатолий Кузнецов, личный адъютант Президента России, были готовы – в опасную минуту – закрыть его собственным телом. Ельцин сам все испортил. После дня рождения Наины Иосифовны, скромной домашней вечеринки, Коржаков, упалый от стыда и позора, отходил от Ельцина все дальше и дальше. Удивительно, как это он тогда его не застрелил!

А было вот что: Ирина, жена Коржакова, элегантно танцевала – под старенький патефон – с Сухановым. Внезапно Ельцин, пьяный в дрезину, грузно поднялся из-за стола. Ирина всегда ему нравилась. Особенно – пьяному. Несправедливо, понимашь: у Ельцина – Наина, у Коржакова – такая красавица! Ельцин по-медвежьи обляпал Ирину и – повалил ее на диван.

От ужаса Ирина закричала как резаная. А Ельцина (от резких движений, что ли?) вдруг повело. Опрокинув Ирину, он и сам на нее опрокинулся, да неудачно: его так повело в эту минуту, что он, лежа на Ирине лицом к лицу, вдруг вывернул на нее весь свой богатый внутренний мир.

– Ой, ему плохо! – испугалась Наина Иосифовна. И – кинулась за аптечкой.

Ему – плохо. А Ирине? Хорошо, что ли?..

– Бедный… бедный… – суетилась Татьяна, дочь.

«Да хоть бы и помер…» – сплюнул Коржаков.

Ирина с тех пор чуть-чуть заикалась. Что делать… – шатаясь, она кое-как дошла до туалета, приняла душ. Дочери Президента тут же подобрали ей новую кофточку…

В паре с Шамилем Тарпищевым, тренером Ельцина по теннису (ныне – министром спорта), и человеком на подпись, неким Борисом Федоровым, он быстро наладил производство водки – «Белый орел» и «Кремлевская».

Коржаков по-прежнему – холодно и надменно – исполнял свои обязанности, но его сейчас волновал только собственный бизнес. Ирина права, конечно: жизнь с Ельциным – это сплошная неизвестность. Если Ельцин появляется сейчас на людях, все перемигиваются, ждут: вдруг он опять чтонибудь отчебучит? Сидя – при кобуре и портупее – в холодке, ни хрена не заработаешь. Ждать, что ли, когда Ельцин не выкинет тебя, как и всех других, на обочину?

Главный бизнес всей этой компании – Национальный фонд спорта.

Федоров – президент, Коржаков, Тарпищев – получатели выгоды.

Тарпищев предлагал торговать лекарствами. Слова-то какие: фонд спорта (национальный!), а бизнес (уход от акцизов) водка и табак…

– Дурню гонишь, – отмахивался Коржаков. – Слыхал, был такой Калинин?

– Петя? – улыбался Тарпищев. – Каратист?

– Не Петя, а Миша, – объяснял Коржаков. – И не каратист, а «всесоюзный староста». В Первую мировую дедушка Калинин, что б ты знал, держал пивную лавку. Он так хорошо знал свой народ, что только два раза – за все годы! – получил от народа в морду. Вот когда он политиком стал. Считай Президентом СССР! Так что и нам, господин министр, надо держаться поближе к народу! А народ у нас не лекарством лечится. А водкой и самосадом!..

Так вот мама: Ельцин не интересовался, где, перебравшись с Урала в его резиденцию, в какой комнате спит Клавдия Васильевна. Ему б и в голову не пришло, что Наина Иосифовна определила Клавдию Васильевну в «черную спальню»: крошечную комнатку без окна, где коротко отдыхал, не снимая сапог, «прикрепленный» к их семье сотрудник охраны.

Клавдия Васильевна никогда не жаловалась на неудобства. А невестка, всемогущая Наина Иосифовна, так кидалась на Клавдию Васильевну, так орала, что у старухи взрывалось сердце.

Они не терпели друг друга. Ельцин все это видел, конечно, но в дела женщин он никогда не вмешивался. Плевать он хотел, что мать! Не было у него этого качества – человеколюбия. И во время очередной ссоры Клавдия Васильевна свалилась – замертво – прямо в руки Наины Иосифовны. Обширный инфаркт и смерть. Старуха ушла в одночасье; слишком уж громко кричала на нее Наина Иосифовна, громко и страшно…

Ельцину сказали коротко и просто: инфаркт. Коржаков спас тогда Наину Иосифовну. Такие ссоры от Ельцина, в его семье, тщательно скрывались. И правильно, что скрывались. Не ровен час, могилок на Новодевичьем было бы уже две: Клавдия Васильевна и рядышком Наина Иосифовна, прибитая Президентом России.

– Здесь когда-нибудь сорганизуют музей!.. – тараторил Шушкевич. Манеры его поражали. Он изображал как умел непринужденность, но все понимали: трусит он перед Ельциным. А если что-то и говорит, то как пророк, посланный свыше; иначе не умеет.

Всегда пристально следит за собеседником. Попал или не попал? Как говорят на эстраде – «прошел или не прошел?»

– Я вот в Ялте был, – суетился он. – Так там – музей. Трехстороння встреча.

– Как у нас… – улыбался Кравчук.

– И отсюда начнется… наша новая жизнь, – закончил Шушкевич.

Мутило всех. И все – каждый из троих – успокаивал себя мыслью, что они сейчас – ничего не решают, все скажет Верховный Совет, а они – это лишь первый шаг, черновик, просто… если угодно… формальная обязанность!

Ельцин распрямил спину и с надеждой, как-то очень подетски, взглянул на Кравчука:

– Ну шта… позвоним?

Шушкевича он как бы не замечал. Говорить о чем-то с Шушкевичем – ниже его достоинства.

Кравчук хмурил лоб:

– У нас – десять, значит… там…

– Разница – восемь часов, – сказал Ельцин. – Не надо спорить.

– Плюс или минус? – не понял Шушкевич.

– Это уже к Козыреву… – отмахнулся Ельцин. – Он знает, понимашь! Специалист.

Шушкевич выглянул в коридор:

– Козырев здесь? Президент вызывает.

За дверью толпились все члены российской делегации. Козырев подобострастно наклонил голову и вышел вперед.

– Слушаю, Борис Николаевич…

– Немедленно позвоните в США, – приказал Ельцин. – Найдите мне Буша, понимашь! Я буду с ним… говорить.

– В Вашингтоне – два часа ночи, Борис Николаевич, – осторожно напомнил Козырев. В присутствии Ельцина министр иностранных дел всегда делался сам не свой. «Всякий уважающий себя мужчина должен быть военным или придворным»… – Козырев часто цитировал слова императрицы Александры Федоровны в адрес князя Юсупова.

Он был на редкость начитанным человеком.

Ельцин повысил голос:

– Значит, разбудим, понимашь…

– Не-не, – испугался Кравчук, – наседать не надо, – зачем?!

– Вот… правильно, – воскликнул Шушкевич. – Америка все-таки! Спросонья человек… Сбрехнет еще что-нибудь не то… Пошлет нас… Или войну объявит. И что тогда?.. Что тогда делать будем?

Он испуганно смотрел на Ельцина, но его уверенно поддержал Кравчук:

– Точно, пошлет.

– Переждем пока… – предложил Шушкевич. – И – пообедаем!

Ельцин вздохнул.

– Отменяем! – согласился он. – Пусть поспит, понимашь…

Козырев молча вышел – так же тихо, как и вошел.

– А может, в домино?.. – Шушкевич крутился как на шарнирах.

Ему сейчас никто не ответил. Советский Союз по-прежнему оставался Советским Союзом, а Президент Горбачев по-прежнему был Президентом только потому, что Президент Соединенных Штатов Америки Джордж Герберт Уокер Буш – спал.

Глава шестдесят вторая

…Переходили вьючными тропами Санчарский перевал «Волки» Басаева (официальное – для всего мира – название их армии) – главная нападающая сила абхазских войск. Дудаев прав: какой из Ардзинбы полководец!

Президент Абхазии Владислав Ардзинба – лингвист, филолог, доктор наук. Любимый ученик великого Вячеслава Иванова. А тут – война, Китовани и Иоселиани. А теперь еще и «Волки». Дудаев не устает повторять о «кровном родстве» абхазов и чеченцев. Об их «историческом братстве», хотя на самом деле там, в Абхазии, чеченцы сейчас просто накапливают оружие и боевой опыт. Воспользовавшись моментом, новые национальные лидеры, абсолютно не подконтрольные федеральному центру, Горбачеву, быстро, на глазах, переключают на себя – лично на себя – главные денежные потоки Кавказа и Закавказья, поделив эти горы на «доходные владения». Куликов еще вчера, с ночи, приказал «Витязю» (его личный спецназ) перекрыть Лабинское ущелье и устроить «Волкам» Дудаева «глухую западню». У озера Тулукан их тоже ждала засада. Но здесь, на Тулукане, в засаде, одни милиционеры. Бойцов не хватает, многие в госпиталях. Только здесь, в местных больницах, их никто не лечит. Даже в Орджоникидзе! Бойцов скорее убьют, чем вылечат. В «Моменте истины» у этого бульвардье Караулова Михаил Сергеевич с гордостью говорит: «Сейчас, на поворотном этапе русской истории, до большой крови, слава богу, еще не дошло…»

Да ну?! Каждый месяц в Нагорном Карабахе погибают – от войны – несколько сот человек. Он, Куликов, только что похоронил своего заместителя, генерал-майора Николая Жинкина. А чуть раньше, в Ростове-на-Дону, армянские боевики в упор расстреляли еще одного заместителя Куликова, полковника Владимира Блахотина.

Мало, Президент?

Посмотрев «Момент истины», Куликов завелся. Вытащил из стола свой полевой блокнот и сразу, в тот же вечер, набросал статью для «Красной Звезды», главной газеты Министерства обороны.

И сам придумал заголовок: «Кому мы нужны на Кавказе?»

Статья вылетела из Куликова минут за сорок… это – как порыв ветра. Куликов не писал, а кричал: даже в 41-м, Михаил Сергеевич, в эту страшную осень, не было случая, чтоб за одну неделю на поле боя погибли бы два заместителя командарма!

«В условиях межэтнического противостояния, постоянного спора-драки о настоящих границах республик, – строчил в блокноте Куликов, – сотрудники местных органов внутренних дел работают лишь в интересах собственной национальной общины. Здесь они выросли, это их дом. Чеченские бандиты открыто, не шифруясь, лечатся в Ингушетии. В лагерях Руслана Аушева. Встав на ноги, не теряют время даром: учат «ингушских братьев» рубить русские головы. Передают, так сказать, «боевой опыт». Для всех очевидно, что война с Россией – это дело времени. Здесь открыто продаются «персональные данные» всего командного состава Управления внутренних войск по Северному Кавказу и Закавказью. Под удар попали не только генералы и офицеры, но и их семьи: жены, дети, внуки. Знает об этом Москва? Какие меры принимаются?

Никаких.

Никаких, Михаил Сергеевич!..»

Куликов сказал – вдруг – те самые слова, которые прежде до него никто не решался сказать: в Грузии и Азербайджане солдаты, офицеры и даже генералы лишены сейчас самого необходимого: еды, медикаментов, нормальных бытовых условий… Гражданские специалисты (прежде всего – врачи) уезжают. Кто-то – в Россию, кто-то – за рубеж. И лечиться бойцам действительно негде. Капитан Васнецов прав: местные жители воспринимают Советскую армию как оккупантов. Только что Дудаев отправил Шапошникову ультиматум. Он потребовал от министра обороны сформировать «чеченские вооруженные силы». И предоставить им, этим отрядам, технику, оружие, обмундирование – по «утвержденному» в Чечне образцу.

Шапошников оторопел. Начертил резолюцию: «Вы же советский генерал. Неужели вы не понимаете…»

В Гаграх и Сухуми «Волки» уже вырезали несколько тысяч грузинских, армянских, греческих и русских семей. Убивают, убивают, убивают… Басаев лично записывает на видеокамеру сцены издевательств над людьми и групповые изнасилования, особенно с участием детей. К нему все время приводят малолеток. После секса девочки бесследно исчезают.

Специально для Горбачева съемочная группа МВД подготовила документальный фильм. 13-летняя девочка, чеченка, рассказывает, глотая слезы, как ее насиловали – в кругу – пятнадцать дудаевцев. Или больше, – плачет девочка, – «но много, очень много»… а «из меня бежала кровь…» Проводники пассажирских поездов дальнего следования с ужасом, в крик, перебивая друг друга, рассказывают о грабежах проходящих через Чечню пассажирских поездов. О зверствах налетчиков. Преподаватель института в Грозном – о том, как его студенты-бездельники привязали его к уличному фонарю и чуть не убили: он не принял у них зачеты…

Все рассказы – один страшнее другого. Боевики Дудаева силой отнимали у людей понравившиеся им квартиры или дома, садовые участки. Тех, кто вставал на защиту, тут же убивают. И – никаких уголовных дел! Людей убивают сейчас просто так, для веселья: кто из них, обкурившихся, вдребезги пьяных, убьет больше? за один вечер?

В самом Грозном, в его «властных» структурах, творится черт знает что. Дудаев так и не решил, кто будет министром внутренних дел, кто лучше: Арсултанов или Даудов?

Рассудил следующим образом. А пусть они, и Арсултанов, и Даудов, сами решат, кто из них будет министром!

Решают… Уже неделю…

По очереди выкидывают из кабинета вещи друг друга. Кто раньше явился, по первому солнышку, тот и министр!..

На прошлой неделе Куликов встречался с Умаром Автурхановым. Лидером стихийно возникшей антидудаевской оппозиции.

– Кого, Умар, вы видите в Чечне национальным лидером? – поинтересовался Куликов.

С первых же слов он всегда приступал к делу.

Автурханов потупился:

– Понимаете, Анатолий Сергеевич… каждый чеченец видит себя первым лицом!..

У Дудаева – 50 танков. Захвачены в гарнизонах. Кроме того: а) 2 пусковые установки тактических ракет «Луна»; б) 51 боевой и учебный самолеты, 10 зенитных ракетных комплексов «Стрела-1», 23 зенитные установки разлитых типов, 7 переносных зенитных комплексов «Игла»; в) 153 единицы артиллерии и минометов, включая 18 реактивных систем залпового огня БМ-21 «Град», 590 единиц противотанковых средств, около 60 тысяч единиц стрелкового оружия, не менее 740 противотанковых управляемых ракет и около тысячи реактивных снарядов для «Града». Артиллерийский полк (30 буксируемых и пять самоходных гаубиц), зенитный полк, два учебных авиационных парка, мусульманский истребительный полк, два полка плюс батальон национальной гвардии…

А также: 11 бригад народного ополчения и несколько рот специального назначения, полки пограничной и таможенной служб, отряд полиции особого назначения и «частные» воинские подразделения (банды) его соратников.

Запущено! Его самоуверенность потрясает; Дудаев тоже выступал в «Моменте истины»:

Караулов: Говорят, вы только что сняли бронежилет?

Дудаев: Да, ходил в бронежилете. А сейчас я нахожусь под защитой всего чеченского народа. Террористические группировки в Москве собирают деньги за мою голову и готовят к теракту каждого, кто согласен выполнить эту акцию.

Караулов: Дорого стоит?

Дудаев: Цифры разные. На советские деньги где-то сто миллионов. А теперь уже перешли и на доллары… Пять миллионов, по крайней мере, уже есть. Одного наркомана готовят в смертники, чтобы он подорвал меня вместе с собой. Подготовлено трое снайперов, их обучают, кормят…

Караулов: У вас своя контрразведка?

Дудаев: Готовящиеся акции известны мне процентов на 80.

Караулов: По каким каналам?

Дудаев: По каналам заинтересованности моего народа. Женщины, мужчины, старики, дети где-то что-то услышат, то и передают. Часть их них – это провокации, мы их перепроверяем, но большинство сведений – это правда.

Караулов: Только что, пока вы беседовали с аксакалами, я с некоторым изумлением прочитал на первых полосах местных газет официальные сообщения, что, когда Ельцин ввел в Чечне чрезвычайное положение, ваши снайперы у Белого дома три дня держали на мушке Руцкого и в любую секунду могли отправить его на тот свет. И об этом у вас говорится с гордостью.

Дудаев: Руцкой может спать спокойно. До его уровня я не опущусь. Пусть сама Россия подумает, как сделать так, чтобы она не распалась. Сейчас Дальний Восток объявил о самостоятельности. Красноярский край уже имеет собственное государственное устройство, даже своего госсекретаря, как это и положено настоящему государству. Так же настроены Ростовская область, Ставрополье и Краснодарский край. А автономии, то есть колонии, так уж точнее, имеют – я заявляю это – полное право на собственный выбор. Просто в Москве все средства массовой информации извращают суть нашего движения. Обвиняют нас в шовинизме, в каком-то сектанстве… вдруг пишут, что Дудаев отдал приказ казнить Руцкого и Хасбулатова, потом послал людей для проведения в Москве террористических актов и – т.д. Все это выдумки. Ельцин никогда бы не пришел к такому указу, если бы его не дезинформировали. Самое главное: создали такую ситуацию, когда Указ о введении в Ичкерии чрезвычайного положения писал не Ельцин. И объявлял о нем – тоже не Ельцин. Объявляли Руцкой, Хасбулатов, Дунаев и Степанков. У каждого – своя цель. Хасбулатов отрабатывает те векселя, которые он раздавал, когда его выбирали в Председатели Верховного Совета. Раньше такой агрессивности у него не было. А Руцкой… просто человек чрезвычайно низкого уровня. Ему нельзя работать на такой должности. Не тот ранг.

Караулов: Вы прежде встречались с генералом Руцким?

Дудаев: С полковником.

Караулов: Он уже генерал.

Дудаев: Уже! Будучи вице-президентом, протирая стулья… генералов не получают. Генералов получают на службе.

Караулов: А вы не хотите, чтобы Горбачев, который уже был посредником между Хусейном и Бушем, Сербией и Хорватией, взял бы на себя роль посредника между вами и Ельциным?

Дудаев: Не хочу возносить себя до такой степени, чтобы уважаемый в мире человек, величайший реформатор нашего времени Михаил Сергеевич Горбачев стал бы посредником между нами.

Караулов: Вы так хорошо к нему относитесь?

Дудаев: Да, я его очень высоко ценю. История еще скажет об этом человеке. К Горбачеву я и сам могу прийти в любую минуту и переговорить.

Караулов: А Ельцин?

Дудаев: Борис Ельцин дважды совершил гражданский подвиг. Первый раз – в Прибалтике. Я был свидетелем, как он…

Караулов: …защищал русских?

Дудаев: Ничего подобного. Русских нечего там защищать. Он защитил прибалтийцев от повторения физического насилия и извращения той ситуации, которая там сложилась, подписав договор о признании трех прибалтийских государств. Русские как раз угрожали ему, и Ельцина едва оттуда увезли. А могли бы и шлепнуть.

Караулов: Тогда я задаю вопрос, который действительно волнует сегодня весь мир: зачем Чечне отделяться от России?

Дудаев: Так сама Россия провоцирует нас на это, не оставляя никаких шансов на сближение.

Караулов: Как это? Разве не вы, господин Дудаев, кричали, что чеченцы готовятся к террору в Москве.

Дудаев: Мой крик и моя тревога были не о терроре. А о тех, кто у вас в Белом доме отдает совершенно безумные приказы и готовы устроить на нашей земле глобальное кровопролитие. Во всем мире таких людей называют хунтой. У вас иначе – Совет министров.

Официально заявляю: мы нанесем страшный удар. Тридцати минут будет достаточно, чтобы здесь была гора трупов ваших солдат. И все: «напрасно старушка ждет сына домой», как поется в походной песне. Горе матерей будет безмерным. Но раз речь идет об объявлении войны… от таких мер не уйти. Я хочу, чтобы это ясно все представляли…

Авторуханов очень интересно говорил о Дудаеве. Он учился в Тамбовском летном училище и уже тогда, в те годы, был одержим идеей особой чистоты своей нации.

Голос предков? Тех, кто там, в горах, упивался, как говорил Мераб Мамардашвили, своей «незаконной радостью»? То есть дикостью? Поэтому «процесс ментального, психического и словесного разложения» зашел сейчас слишком далеко? – Гордая осанка Дудаева, его высокомерный взгляд и театральные жесты маленьких рук… – да: он видит себя Саддамом Хусейном. Не Тарик Азиз, – нет! Саддам!..

Командующий внутренними войсками генерал-полковник Саввин рапорты Куликова игнорирует.

Куплен, что ли? Коржаков говорит, что ближайшая связь Дудаева в Кремле – это Батурин.

– Шпионит? – спрашивал Куликов. – Тогда почему Батурин в Кремле?

«Масштаб преступности в Чечне, – докладывал Куликов в Москву, в Кремль, – можно представить, сравнив статистические данные по Чечне и Ростовской области. Сегодня в Ростове из каждых 100 тысяч человек (население – 4,5 миллиона) насильственной смертью погибают 11 человек в год. А в Чечне, где сейчас – 700 тысяч населения, от рук преступников из каждых 100 тысяч погибают уже 290 человек…»

Никакой реакции! Почему? Куликов не единожды слышал уже эту фамилию – Антон Суриков. Вроде как он, Суриков, военный чекист. «Ведет» Басаева. Генералы, однокашники Куликова по академии, шепчутся, что Советская армия и грузинские войска, то есть – «Мхедриони», постоянно, по несколько раз в неделю, обмениваются сейчас… артиллерийскими и авиационными ударами. Официально об этом нигде не говорится. Но по слухам, близ Сухуми только что был сбит Су-27 ВВС СССР, вылетевший из Гудауты на перехват грузинских Су-25, которые (как такое могло случиться?) подчиняются сейчас исключительно Джабе Иоселиани.

Летчик Вацлав Шипко погиб.

Если Шапошников тайно, может быть, и за деньги, помогает сейчас Ардзинбе, как же понять сегодняшний приказ?

Туда, на Тулукан, еще с ночи вылетел полковник Фомичев. Начальник УВД Кавказских Минеральных Вод. Куликов доверял ему как себе. Место – удобное; высокий холм с непроглядной растительностью. Вокруг – валуны. Природные дзоты!

Боя не избежать, это ясно.

Когда Сережка, старший сын Анатолия Сергеевича, выбирал имя своему первенцу (Добрыня, Ратибор, Ярополк, Святогор…) Куликов не выдержал: «А что, Сергей? Русь опять в опасности?»

Сын усмехнулся:

– А сам не видишь?

Куликов гордился своими детьми: хорошие офицеры. И опять – опять! – будоражил его все тот же вопрос: когда эти парни научились драться?

Во дворах? В школе? А может быть, в кинотеатрах? Те же «Офицеры», о которых вспомнил вдруг Левка? Благодаря Голливуду, американцы заставили себя уважать. Завоевали планету, прежде всего – Европу. Куликов мог бы и в морду дать, если кто-то при нем иронизировал над русскими:

Если некто пьян и грязен,
Горе мыкает весь век,
Чей труд уныл и безобразен,
По результатам несуразен,
То это – русский человек…

Автор этих строк, поэт-пародист Саша Иванов – совершенно безобидный человек. Пишет, что думает, а думает – не думая. Но за такие шутки в морду бьют, извините! – В Нагорном Карабахе и позже здесь, на Кавказе, Куликов – с некоторым изумлением для себя – обнаружил, что советская военная школа научила его убивать всех подряд, ибо война за независимость (сейчас все войны – только за независимость), это такая неожиданная война, где убивать приходится всех подряд. Так было в Афганистане: местные декане днем мирно возделывали картофельные поля (где картофель, к слову, рос вперемешку с опиумным маком; в отличие от «маковых полей», их никто не грабил и не уничтожал), зато вечером и ночью эти люди, откинув в сторону мотыги, доставали обрезы.

Все, включая стариков!

У бойцов сейчас – один вопрос. С этим вопросом и Левка к нему подходил:

– Кто мы здесь? На Кавказе? Сейчас?.. Избавители? Или укротители?

Куликов стоял на обрыве, жевал травинку, смотрел как там, внизу, в Тереке, купаются его ребятишки, и думал о том, что нынешний бой будет наверняка какой-то особенный…

Глава шестесят третья

Лес стоял черный-черный, пугающий. Сверху, с неба, он похож, наверное, на какой-то глухой колодец, только огромный. Зимой этот лес страшнее, чем всегда. Солнца нет совершенно, да оно сейчас, в этом году, дурацкое, будто это не солнце, а самовар среди раскиданных старых газет. Светит, да не греет! Сашка работал по ночам, на товарной станции разгружал вагоны. Он был готов работать и день и ночь, но ночью больше платили. По ночам мороз лютовал на всю катушку; ребята, рабочие, были липкие от пота, так что мороз – немного помогал: от жары быстрее устаешь, чем от мороза, проверено!

Темно. Фонарей мало, и все – полуразбитые. Светят, ну и хорошо. Лес вокруг стоит как вражеская крепость. Этот лес ненавидит людей, потому как люди – это захватчики. Сашку он тоже, наверное, ненавидит, хотя Сашка – не браконьер, сучка не срубит зазря, не то что осину или тополевник… Сашка – осторожный парень, осторожный и упрямый, это у Сашки с армии, все, кто служил в Советской армии, – осторожные люди, особенно саперы и десантники, потому что десантник служит сразу за всех.

Вон Серега Фролов! Никому не доверяет! С Серегой они антиподы, когда между мужиками такая дружба, как у них, даже лютые враги («кровники», как говорят на Кавказе) не страшны. Ведь только антиподы и уживаются друг с другом, между такими людьми нет соперничества, а сейчас – все соперники, каждый человек – соперник друг другу, жизнь у нас так замечательно самоорганизовалась, что все сейчас как соперники!..

Раньше народ на земле жил. Где-то жили дружно, с любовью друг к другу, где-то – с оттопыренной губой, но не важно: раньше все на земле стояли, а сейчас – висят как над пропастью. Рядом с товарной станцией, в двух шагах, за углом, была огромная свалка. Над свалкой день и ночь кружили огромные черные птицы. По ночам ведь никто не летает, только самолеты. Это люди ничего не боятся, вот и летают. А птицы – боятся (да и все боятся, даже мухи), потому как ночью полагается спать (что за жизнь в темноте?). Но на помойке, где столько еды, птицы теряют ощущение времени: жрать, жрать, все время жрать!

Голова, видать, кругом идет. Башка…

Правда: сносит.

Жратва для птиц – как деньги для человека. Какие они огромные! Коршуны? Или гагары? Если кто-то не понимает, что происходит с людьми, на которых упало вдруг неслыханное богатство, достаточно взглянуть, хотя бы и мельком, на этих птиц: они здесь со всего Кургана, только и делают, что орут и отгоняют подальше друг друга; помойка, как и любой прииск, не делится!

На станцию что только сейчас не везут. Чаще всего – цемент. Из Увельского и Нехаево, там старые цементные заводы. А на месте завода комплексных тягачей – теперь таможенный терминал. Вокруг него – дачи! Очень удобно; терминал-то огромный, хозяев у него – с сотню человек, все ж местные, без опыта (в таможенном деле опыт нужен), вот и сколотились в мафию.

Те, кто не в мафии, те у мафии рабы. В России никогда не будет среднего класса, в России каждый человек – первый парень на деревне, значит – одно из двух: либо мафия, либо рабы мафии. Мешки с цементом – бумажные, но бумага – прочнее мешковины, не разорвать. Вот только пыли от них – выше крыши, а парни таскают эти мешки на горбу, и Сашка у них – бригадиром. Он следит, чтобы ребята не падали, не оступились бы на этих широких деревянных мостках, проложенных прямо через сугробы.

Русская мафия не может без дач. Что это за вор в законе такой, если он в квартире живет? В пятиэтажке? А в Кургане еще и двухэтажек полным полно. Двухэтажки – это вчерашние бараки. – Нет уж, люди добрые, извините! мафии дачи нужны, особняки, только это уже – не особняки, конечно, это дворцы.

Все дома – из камня, внутри – из дерева; кирпич нынче не в чести. Плебейские штучки, этот кирпич! А там, где у всех нормальных людей погреба были с картошкой, теперь – бассейны. Может, там и пляж есть. Кто знает? Или – солярий. Отовсюду вылезают сейчас какие-то новые словечки. Например: «джакузи». Кто-то сказал ребятам, что «джакузи» – это новое матерное слово. Такое же, как «шлаебонь». Сашка решил было, что «солярий» – тоже бл…ское слово. Даже не слово – словечко! Красиво и непонятно. И везде, где есть что-то бл…ское и должно быть красиво, очень нужен цемент, поэтому ребята работают с наглухо забинтованными рожами. Только бинты все равно пропускают пыль. У Сашки, поди, уже все ребра каменные, в цементе. Отличный скелет выйдет! Если бы музеи у нас были поумнее, мигом бы соорудили еще одну кунсткамеру. Чисто русская коллекция: люди эпохи рынка. Кто из цемента, кто из железа. А кто-то – из белого мрамора, как Брынцалов или Ходорковский, – почему нет? По мощам и елей!..

…Сначала – куда ни шло, но через полчаса мешки на плечах уже казались глыбами. Ноги разъезжались, мостки трещали – вот-вот обвалятся! Идешь – как по обрыву. Дышать – совсем нечем, сначала трудно, потом невозможно, в глотке – иней и цемент. Да и глотки у ребят – будто каменные, пар из них – черный-черный, видно, тоже с цементом…

Как закалялась сталь… – да? Нет! Это раньше: как закалялась сталь… Сейчас – другое: закалка цементом. Или: если человек превращается в цемент, значит, это кому-нибудь нужно?..

Сколько времени прошло, как Сашка вернулся из армии? Какая там… сталь! Не до подвига, ха-ха! Серега был прав. Серега Фролов! Не до жиру – быть бы живу… Шутканул же ты, Боженька! Люди, – раз воля пришла, свобода и воля, – тащат сейчас все подряд. В России все на царя «заточено». Какие бояре, таков и народ в городах. Такое впечатление, что Россия сама просит для себя диктатуру. Деревенские – они в России стоят как бы особняком. Гдето там, на отшибе, в лесах… А города – все города – повернуты лицом к Москве. К Кремлю. Не закон – точка отсчета, а Кремль. Лучше в башне сидеть, чем на шпиле; в каждом городке сейчас есть свой Бурбулис и уж (к гадалке не ходи!) свой Ельцин. Местечковый, а – Ельцин. По образу и подобию, так сказать! Россель в Свердловске или Тяжлов в Подмосковье от Ельцина разве чем-нибудь отличаются? От Горбачева – отличаются, хотя он – деревенский. А от Ельцина? Дай им власть, то есть – Кремль, еще хуже будет; русский человек живет (и – ведет себя) по принципу «моя хата – с краю», все – самодостаточны, друг за друга – не пойдут, а вот против власти – пойдут, если власть достанет и жрать будет нечего. Сашка понимал: с таким же остервенением, как прежде, в Великую Отечественную, они, эти люди, били – наотмашь – фашистов, с таким же остервенением (русские круты на руку, и как-то легче у них не получается) они сейчас бьют дружка дружку. Каждый русский – всегда как волк-одиночка. Сейчас все – еще больше волки. И – одиночки. Волки обычно сбиваются в стаю. А русские сейчас сбиваются в мафию. Оправдатели реформ настаивают: бывают такие годы, когда другого, щадящего, пути развития просто нет. Сашка сомневался: где это видано, чтобы дорога в «рыночный рай» была бы устлана телами мертвецов? Ведь им, богатым, уже никто не нужен. И друг другу они уже – только мешают. Зато им (всем!) нужны рабы. И наложницы. У них, – размышлял Сашка, – даже жены, похоже, наложницы. Ну и конечно, – это тренд такой, – всем нужны особняки, то есть – дворцы. Вот и цемента надо сейчас все больше и больше. Последний состав, сука, вообще из Нижнего прикатил. Но не из Нижнего Новгорода, конечно, а из Нижнего Тагила. Его в Кургане так и называют: Нижний. Хотя Нижний – не внизу находится, а, наоборот, – на севере, два часа от Свердловска.

По хреновой дороге.

Там, на Севере, только заводы и зоны. Так ведь зоны – тоже заводы, но тихие, за колючей проволокой. Рядом с ними – поселки, больше похожие на деревни. В них охрана живет. Где еще так, как у нас? В каких странах? Деревни при тюрьмах. Это нормально? Кто вырастет в таких деревнях? Уркаганы? Так есть еще и «легкие» лагеряпоселения. Там зэки вообще по улицам ходят. Многие – просто отмазались. Деньгами – взятками. От тяжелых сроков.

Научат они детишек, скоро вся страна опять концлагерем станет…

Самое главное: сельского хозяйства в таких деревнях тоже нет. Мясо – привозное. Все очень дорого. Курган – город сельский; заводы – заводами, но край – сельский, деревня здесь – это все. Главное богатство края – деревня. Весь край живет на подножном корму. Денег – нет. Ничего не продашь: ни мясо, ни хлеб. Кому покупать-то? У всех – все свое. А вот если отсюда, из Кургана, каждый день таскать в Екатеринбург или Нижний Тагил свинину, говядину, кур или кроликов, наладить, так сказать, «поток», навар будет не малый. Говядина – 60–80 копеек с килограмма. Если повезет – рубль. Купить грузовик – дорого. На какие шиши?.. В аренду взять – тоже дорого. Да и невыгодно, – это как печку топить ассигнациями! Но ведь отцовский «Запорожец» – тоже сгодится. По крайней мере сейчас; Сашка был уверен, его расчеты точны, он нигде не ошибся. Обидно, конечно; был – человек, стал – человек «купи-продай», «мешочник», это ж в России – самое презренное занятие: «купи-продай»! Барыга из Сашки плохой, не так воспитан. Да и по крови у него, по родству, нет к этому склонности, – спекуляция, что ни говори, бизнес, который очень похож на мошенничество. Зато тушенку, говорят, хорошо хватает армия. Ментам сейчас тоже жрать нечего, а деньги у ментов всегда есть, за деньги они завсегда «крышей» станут, ясное дело, но народ в Екатеринбург – ни ногой, а в Нижний – и подавно!

Почему? Сугробы. Все боятся дорог. Не так боятся бандюков, как сугробов. А еще – голый лед; по такой дороге – хрен дотащишься. День и ночь будешь мыкаться, лес вокруг настроение не поднимает: то медведь-шатун, то человек-шатун: много беглых; гастарбайтеры из Казахстана (если работы нет) по лесам шарятся, на родину никто не уходит, там, в Казахстане, еще хуже. Где жить, если жить не на что? Только в лесу!

Сашка ненавидит цемент. И те копейки, которые кидает ему и ребятам за эти мешки хозяин, тоже ненавидит. Одно остается: пропить! Но Сашка – не пьет. Идти надо своей дорогой, это ясно. Надо придумать для себя работу. Если жизнь предлагает сейчас только мешки с цементом, что остается? самому создать для себя какое-то занятие. Лучше, конечно, с прибылью. Раньше, если зэк из лагеря бежал (и не важно: рецидивист или смирный), его искали всей страной. А сейчас, говорят, офицер там, на зоне, сам тебе ворота откроет. Плати только! В Божьих Писаниях нигде нет указания Творца на тюрьмы. Россию можно представить без тюрем? Без лагерей? И тем более Советский Союз? В «Известиях» была недавно статья, что побег из Бутырки в Москве стоит – Сашка сам, своими глазами, видел эту цифру, – от трех миллионов долларов. Чаще всего заключенные бежали из автозаков. Руководили (такими побегами) начальники с большими погонами. Списывалось на конвоиров. Но побег – дело опасное и сложное, так что нынче в цене – другая история. А именно: заключенного тайно выводят за забор, на волю. И он живет как его душеньке угодно! То есть сообразно со средствами. «Известия» писали, что товарищ один, у которого – при аресте – не отняли почему-то загранпаспорт, даже в Канны съездил, во Францию. На Каннский кинофестиваль! А в «застенок» такие удачники возвращаются, как рассказал журналист, только перед какой-то важной проверкой. Или – визитом начальства. О таких проверках зоны всегда знают заранее! Ведь как сейчас на той же таможне? Если – случилось, если тебе повезло и ты неожиданно стал офицером (на таможню берут сейчас прямо с улицы, главное – воинские сборы пройти, надо что б отметка стояла), так вот: ты спокойно воруешь – весь год – для себя, а главное – для начальства. Потом 6–8 месяцев сидишь в тюрьме. Максимум – год. По приговору суда, разумеется, но суды у таможни свои, и приговоры здесь облегченные. Все условия для отсидки созданы. Зато за год можно столько взять – до конца жизни не пожалеешь. Значит… что? Правильно: черт с ней, с судимостью!..

Нет, в лес, конечно, лучше не соваться. Сашка – не трус, но он ведь – и не безбашенный. Люди в Кургане – очень разные, конечно. Но в основном – смирные. Сашке было лет пять, не больше, но Сашка, это все знали, настоящий герой и настоящий воин. К ним во двор частенько захаживал огромный соседский индюк – Шмонька. Он был редкий пакостник. То Шмонька кашлял прямо детям в лицо, то он бил их по глазам своими крыльями. Мог, кстати, и укусить. Шмонька все мог, он во дворе был как царь, ведь предки индюков – динозавры. А еще он терпеть не мог маленьких индюшат, собственных детей. И однажды (ни с того ни с сего) так осерчал, что накинулся на них с индюшачьими воплями. Тут-то Сашка и подоспел. На ходу Сашка подобрал какую-то палку и смело выгнал Шмоньку на улицу, прямо под ноги прохожим.

Победа была очень яркой. Можно сказать – исторической. Шмонька исчез и вернулся обратно, во двор, только с холодами. Увидев Сашку, он теперь высоко поднимал клюв и радостно гоготал, хотя чему Шмонька радовался – понять невозможно…

Сашка рос искренним и принципиальным ребенком. Он так воспитан; любая несправедливость сразу выводила его из себя. Сашка всегда говорил только то, что думает; так Сашка преодолевал врожденную робость; он то и дело, настойчиво, влезал в разные глупейшие истории, брался кому-то помочь, протянуть свою руку и – странное дело! – чаще всего добивался справедливости.

Никого в мире так не объединяет правда, как русских. Любовь к правде у русских в крови. Волков в помощь себе не зови! Народ завидует тем, у кого деньги (больше всего завидуют дети), но разве ворам, их образу жизни, пусть жизнь у них – очень богатая, – разве ворам можно завидовать?

Хочешь стать вором – ступай и воруй себе на здоровье. Если не боишься, те, кто не боится, платят за это здоровьем. Те, кто боится, платят вдвойне. И – тоже здоровьем!

Да, Сашка не хочет воровать, претит ему это дело. А жить хочет не хуже воров. Не воровать, но жить сейчас так, как живут только воры. – Под этими мешками. Сашка еще ни разу не падал, хотя многие парни даже ноги ломали. Мостки ведь друг с другом не сбиты. Если идти по ним как придется, не осторожно, походкой пьяных, обязательно навернешься. До склада от вагона – целый километр, не меньше, так ведь и по складу, когда склад – забит, надо пройти еще метров сто… – «дорога жизни», короче говоря! За час получались две – три ходки, все. В переводе на деньги – десятка в день. А то и меньше… Вчера упал Володя Пырков. Головой вниз полетел, за ним – мешок. Повезло: мешок его опередил, мешок тяжелее, чем Володя. Оба ушли в сугроб, и мешок, и Пырков. Мешку – хоть бы хны, а Пырков, вся рожа, в крови, о лед ободрался.

Лежит, руки раскинул и плачет. Ребята сначала мешок подхватили (нельзя, чтобы он промок; мешки – особые, воду не пропускают, но вдруг дырка какая?), ну а потом и Пыркова вытащили. Больно смотреть: у него по щекам слезы катятся и – тут же леденеют. Прямо на щеках.

Володя поднял глаза, сказать, наверное, что-то хотел, а вся рожа у него – в ледяных жемчужинах, словно наряд такой.

Русский кокошник эпохи Гайдара. Кто-то крикнул, что у Володи – инфаркт. Он и впрямь был белее снега. Встать не может, но сам судорожно мешок ищет. Копает снег и – плачет, плачет… Не дай бог, мешок до самой земли провалится. Сугробы такие, что его потом не найти, – а платить кто будет? Это ж никакой зарплаты не хватит… И – погребальных!..

В армии Сашка видел смерть. Прыжки были, парашют не раскрылся, и от парня – ничего не осталось, только мокрая лужица. Володя – живой; повредился, но живой. А ощущение – будто труп. Сашка – бригадир, ему б за врачом броситься (хотя какие здесь, на разгрузке, врачи?), но Сашка оцепенел: они ж на плечах не цемент таскают, а смерть. И так они с этой смертью сроднились, что о враче – даже никто не подумал. Володю отнесли на склад. Соорудили ему диван из ящиков, положили. И – быстро за работу, время идет!

Доживет, даст бог, до конца смены, его домой отвезут, к жене. А пока потерпеть придется, раз нерасторопный такой. Сашка все-таки кинулся за врачом, то есть – к телефону, но по дороге сообразил, что без денег сюда, на свалку, «скорая» не поедет, а денег у мужиков – точно нет.

Да и не станут они платить за Володю…

Сам виноват, если ноги расползаются. Они – у всех расползаются. А упал – он один!

Пока – он один!..

Народ не узнать. Какой у народа Гайдар, такой у Гайдара народ. Почему люди в социализм верили больше, чем сейчас в демократию? Интересно, – а Гайдар в Кургане хоть раз был? Тогда, при социализме, у всего народа работа была. А за тунеядство сажали. Если б Гайдар хотя бы одним глазком видел, как на самом деле здесь, в Кургане, люди живут, он бы, наверное, сразу сообразил, что для всех людей в СССР работа важнее, чем демократия. Гораздо важнее! Есть работа – значит, не пропадешь. Летом людей кормит лес. А зимой – только работа. Русский человек любые условия труда вынесет. Отец говорит, что при Сталине, до войны, люди семь дней в неделю пахали, с ночи до ночи. И никто не роптал, потому как платил Сталин очень даже неплохо, вовремя и по совести. Да работа для русского человека – это и есть жизнь! Климат приучил: вертись, как белка, тогда выживешь. Белка, она ж с утра до темноты крутится. У белки какой отдых? Так и у народа; люди в России – как деревья в лесу, вроде бы – все рядом стоят, плечом к плечу, но друг друга – не замечают, каждый – сам по себе: выживешь – значит, выживешь!

Сашка давно понял, только сказать не умел: экономика – это на 50% психология. Говорил Сашка косноязычно, как и вся округа (при такой жизни – не до поэзии). А вот чувствовал он все очень хорошо. И все хорошо понимал. Если народ в 17-м не поддержал бы Ленина, где этот Ленин был бы? А поддержали его, потому что болтал хорошо. Что народ ждал, то и говорил. Как же просто в России, Господи! с таким-то народом – и не договориться! Да: экономика – это на 50% психология. Если у Гайдара другой язык, чем у людей, у всех людей, и если жизнь сейчас идет рука об руку со смертью, не оставляя выбора, значит, он, Сашка, не будет больше подчиняться обстоятельствам. Не то погибнет, это же ясно. От обстоятельств! Рынок так рынок; если занять у ребят по червонцу с получки и набрать по деревням мяса, забить этим мясом весь «Запорожец», сделать на крыше багажник, в напарники взять Серегу Фролова (можно и Пыркова, конечно, это правильно, потому как Пырков, похоже, уже «оттаскался»)… – перекинуть товар из города в город, из одного региона в другой по таким дорогам – настоящий подвиг, но у такого парня, как Сашка, вся жизнь должна быть как подвиг. Иначе это не жизнь!

Серега подсчитал: в каждый багажник влезает по 100 килограммов сырья. Заднее сидение – 12 ящиков с тушенкой. Она в Кургане очень даже съедобная, эта тушенка, бумаги в ней почти нет, но она и дороже, между прочим, чем в Барнауле и – даже! – в Калмыкии.

Самое главное, прицеп. Если к «Запорожцу» еще и прицеп прикрутить – 400 новых килограммов, хоть сырье, хоть тушенка. На круг выходит почти тонна!

С этой тонной выйдет по двадцать километров в час. Если день ясный и морозный, до тридцати. В обратный рейс можно – по деревням – барахла разного набрать. Народный промысел, так сказать: самовары, керамика, можно – фарфор (на заказ). Сысертский фарфор, – это же здорово!

Что лучше? Фарфор, тушенка или цемент?..

Сколько можно мешки таскать? Пока не сдохнешь?

Увольняться Сашка не будет, рано. А в выходные – поедет. В каком-то сериале по телеку, толстый мужик в цилиндре обливал девок вином и орал:

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского!

Сашке очень хотелось шампанского.

Продолжение следует…

 

 

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии