Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть восемнадцатая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть восемнадцатая)

Глава тридцать шестая

Часть первая   Часть пятая    Часть девятая         Часть тринадцатая

Часть вторая   Часть шестая   Часть десятая         Часть четырнадцатая

Часть третья   Часть седьмая  Часть одиннадцатая  Часть пятнадцатая

Часть четвертая Часть восьмая  Часть двенадцатая Часть шестнадцатая

Часть семнадцатая

На следующий день Горбачев сделал еще одну глупость: позвонил Ельцину.

Они редко звонили друг другу. Раз в месяц, не чаще, и только – в крайнем случае!

Интересно он все-таки устроен, Горбачев: никогда, даже в ранние годы, этот человек не судил о себе по мнению других людей. Жизнь – все эти кабинеты, секретарши и грязные графины с водой, все эти обкомы, крайкомы, Кремль и огромное белое здание Совета министров России сделали Горбачева на редкость увертливым человеком.

Не был бы увертлив, как падальная муха, значит – не продержался бы так долго, десятки лет: Михаил Сергеевич был человеком без профессии, нет такого дела (и – такого ремесла), которое он знал бы досконально, до мелочей. Единственное, что он мог, – это говорить. Болтать языком! Но и язык-то у него был какой-то свой, не русский, а его личный, «горбачевский», хотя Михаил Сергеевич, между прочим, окончил философский факультет Московского университета.

…В Ставрополе, когда Михаил Сергеевич начал пить, Раиса Максимовна решила, что у него нет и не может быть будущего. Ее, умную и строгую женщину, было трудно обмануть: она знала, что как руководитель Михаил Сергеевич – слаб, его легко обмануть, у Михаила Сергеевича нет воли, он умеет только языком, но и голова у него – это не Дом Советов!

Сергей Медунов, их сосед из Краснодара, звал его Чичиковым.

Обидно? Очень!

Но Сергей Федорович прав: перестройка – это ж «Мертвые души», а Горбачев – это Чичиков, он бы, наверное, легко его сыграл, можно – без грима, зачем он, грим, если у него в этой роли – прямое попадание?!

Лигачев – Собакевич, Яковлев – Манилов, Бакатин – Ноздрев. Раиса Максимовна – Дама приятная во всех отношениях…

И пил Михаил Сергеевич, потому что ненавидел сельское хозяйство. Ставрополь – это не тот регион, где он мог бы развернуться. Раиса Максимовна все время хотела в Москву. Как она хотела в Москву, Господи! Больше чем чеховские сестры, вместе взятые, и сестры и братья!

А еще она мечтала поездить по миру. Но не так, как она и Михаил Сергеевич скатались однажды в Болгарию, – это не в счет!

Жаклин Кеннеди! Образ первой леди Америки, ставшей после Далласа символом нации, не оставлял Раису Максимовну. А как в Париже Жаклин принимал де Голль! Французы (французы!) сходили по ней с ума… Здесь, в Ставрополе, среди этих серых, солнцем выжженных улиц, где вместо зелени – пыль, только пыль и песок, Раиса Максимовна чувствовала себя самой несчастной женщиной в мире. Да: она была женой первого секретаря крайкома партии, «половиной первого», как говорили в народе, – ну и что? В этих краях, на этих землях и под этим солнцем (здесь даже солнце казалось каким-то грязным) не было жизни. Ей повезло: если бы личный врач Федора Давыдовича Кулакова, секретаря ЦК по сельскому хозяйству, вызванный детьми, догадался бы, идиот, перевернуть Федора Давыдовича со спины на живот, Федор Давыдович не закупорился бы рвотой. А Михаил Сергеевич так и сидел бы на Ставрополье. Брежнев хотел было отдать врача под суд, но отошел: Федора Давыдовича торжественно похоронили на Красной площади, а Михаил Сергеевич и Раиса Максимовна переехали в Москву. Андропов боялся, что сельское хозяйство в ЦК КПСС возглавит Медунов (Андропов его презирал: мздоимец), и протолкнул Горбачева. А Раиса Максимовна не растерялась. Верный ее советам, Горбачев стал самым незаметным человеком в Кремле.

Потом, через несколько лет, он станет самым незаметным членом Политбюро…

…Ну и зачем все-таки он звонил Ельцину? Кто толкал его под руку? Что вообще происходило с ним в эти дни? Дьявол ослепил? Держать такого, как Ельцин, рядом с собой… – это же с ума сойти!

Ну хорошо: разговор – не вышел, Михаил Сергеевич молча указал Шапошникову и Бакатину на дверь, и они ушли. А звонить-то зачем? Горбачев не сомневался: маршал – предаст, он по натуре – продажный трус. Значит, предаст, Ельцин узнает об их разговоре.

Да и черт с ним! Где доказательства? Ельцин – доверчив, это факт. Но таким зеленым, как Шапошников, кто же верит на слово? А если Шапошников что-то не понял? Не расслышал? Или понял по-своему? «Каждый новый читатель «Гамлета» – как бы новый его автор», – говорил Горнфельд. Это же… золотые слова!

…В то утро Ельцин припозднился. Он вдруг почувствовал себя неважно и отменил все утренние встречи. Сердце болит, все время болит сердце. Но как болит? Поноет – и перестанет, поноет – и перестанет…

От приступа, кстати, спасает рюмка коньяка. Чазов говорит, рюмка коньяка может спасти от инфаркта, особенно ночью, когда (ближе к утру) сердечная мышца чуть-чуть слабеет, закон природы, поэтому у Чазова на тумбочке всегда стоит коньяк, и днем и ночью, а Наина Иосифовна не верит Чазову и прячет от Бориса Николаевича коньяк, все бутылки прячет, даже одеколон.

Так ведь и помрешь с этой бабой: коньяк – лекарство, но Наина Иосифовна, извольте видеть, не верит Чазову, говорит, что Чазов – ради Андропова – погубил Брежнева.

Доля истины в этом, похоже, есть…

Ближе к обеду он решил все-таки отправиться в Кремль. В 15:00 – прием верительных грамот. Можно и отменить, так бывало, но ведь сплетни пойдут. Если Ельцин что-то отменяет, то Горбачев – тут как тут, потирает руки: запил! опять запил!

Ельцин смотрел в окно ЗИЛа и вспоминал от нечего делать вчерашний день; сначала настроение изгадил Бурбулис, затем – «Макдоналдс». Ельцин – тугой человек («Я – тугой», – говорил он), а тугие люди – не любопытны, но в «Макдоналдсе», в этом желтом скворечнике с кривой буквой «М», для него всегда была какая-то тайна. А тут вдруг на «протокольном» обеде Президенту России подают трехслойный бутерброд с котлетой. Еда, которая не просится в горло. И – не влезает.

Как его есть-то, этот бигмак? Руками? Или, как положено Президенту, понимашь, с ножом и вилкой (на столе их не было)?

Ельцин угрюмо покрутил головой: Коржаков ел руками… – Ну что… делать? Ельцин помедлил, взял бигмак в руки… и – тут же обдряпался. Он ни разу в жизни не ел всухомятку! Покраснев, Ельцин по-крокодильи раскрыл рот, который тут же – всем – показался пастью, и закинул туда бигмак. Весь, целиком, только хлебную крышку с него отодрал, потому что Наина Иосифовна велела худеть.

Потом Ельцин проглотил что-то еще, кажется, картошку. Залил это все кока-колой из бумажного стаканчика (даже стакан не дали, гады!) и почувствовал, что эта кола – такая кока, что она вот-вот разорвется в нем, как атомная бомба.

Внук Борька сегодня рассмешил:

– Человек рожден для счастья, – заявил он. – Не для того, чтобы слушаться!

Глубокое замечание, между прочим.

Ельцин думал о том, какое это счастье – над ним больше никого нет, только Бог, но Бог – не в счет; план Бурбулиса нравился ему все больше и больше, ведь Горбачев посажен на мель, Кремль для Горбачева – это сейчас необитаемый остров. И тут Бурбулис прав: если Борис Ельцин не выкинет этого Робинзона в открытый океан (а у него, как показал намедни разговор с Шапошниковым и Бакатиным, даже Пятницы нет), то Робинзон от нечего делать что-нибудь придумает.

Ясно же: дергается! Шапошников вызвал к себе Грачева и все ему сразу рассказал; Грачев тут же позвонил – сначала Бурбулису, потом Ельцину. – Интересно, Бурбулис понял, что он – идиот? Самое время грозить отставкой! Но глаз у него – не спящий, конечно. Умеет доставлять врагам неприятности. Наина, как всегда, неправа: она терпеть не могла Бурбулиса. На официальном банкете в честь победы на выборах Президента России Бурбулис напился, как свинья, обблевал, отойдя в уголок, парадные стены, потом здесь же, при всех, пописал и снова, шатаясь, вернулся за праздничный стол…

«А вот возьму щас… и спрошу: где заявление? – размышлял Ельцин. – Шта-а он ответит?..»

Президент часто страдал дурным настроением. Коржаков знал, что психика Бориса Николаевича подорвана, он ведь – суицидник, если ему не давать пить, он точно покончит с собой.

Ельцин злился:

«Ну шта-а? позвонить?..»

Кортеж машин объезжал Кремль, чтобы въехать через Боровицкие ворота. У Ельцина были слабые сосуды, и он не мог долго смотреть в окно: кружилась голова.

Телефон вдруг пискнул сам.

Если в машине звонит телефон, значит, что-то случилось.

Коржаков всегда сидел впереди. Снимать трубки – это его обязанность.

– Служба безопасности. Одну минуту, доложу, – Коржаков повернулся к Ельцину. – Горбачев, Борис Николаевич.

– Сам?

– Нет, дежурный.

– Давайте!

Коржаков с миниатюрной телефонной трубкой в руке – как медведь с дамской сумочкой. Сейчас будет цирк: Горбачеву доложат, что Ельцин у телефона, Горбачев разразится длинным приветствием, Коржаков – как ангел кротости – выдержит паузу, а потом важно скажет, откашлявшись, что Президент России сейчас снимет трубку.

Нет, черта с два!

– Это кто, Коржаков… что ли? – поинтересовался Горбачев. Ему нравилось серьезничать шутками, правда шутить он не очень умел.

– Рад тебя слышать, Коржаков. Как служба?

Коржаков насупился:

– Одну минуту, Михаил Сергеевич.

– Твоя-то жизнь как? – не отставал Президент. – Не обижают? А то ты как будто чем-то тяжелым окован?..

Коржаков не ответил, потому что трубка сразу перешла к Ельцину.

– У телефона.

– Приветствую, Борис Николаевич! Как здоровье Президента России?

Горбачев стеснялся говорить Ельцину ты, а звать на вы – не хотел.

Ельцин поморщился:

– Чувствую себя… изумительно. Вы по делу ко мне?

– А как же, как же, – скороговорил Горбачев. – По делу, конечно. Конкретно, по маршалу Шапошникову.

– А шта-а Шапошников? – не понял Ельцин.

– Так и я вот… удивляюсь, Борис… – засмеялся Горбачев. – Он то ли дурак, то ли провокатор… я, знаешь, понять не могу!

Горбачев сделал паузу, чтобы Ельцин – его услышал.

– Шапошников в армии свою личную коммерцию развернул. И с мест сигналы пошли. Я его вызвал. Хотел вопросы задать, но чувствую, он у нас – под давлением коммерсантов. Такие речи завел, что мы с КГБ, с Вадимом, обомлели. Союз, говорит, надо срочно спасать! Вводить военное положение.

– Что в-водить? – не понял Ельцин.

– Армию. Как Ярузельский в Польше. Он тоже военный был – Ярузельский! Короче, Борис, я папочку про коммерцию тебе подошлю, чтоб ты сам с этим маршалом разобрался…

…Чтобы не слышать Горбачева (а лучше бы – и не видеть), Ельцин отдал бы, наверное, год жизни. Всякий раз, когда Горбачев начинал с ним какой-нибудь разговор, Ельцин терялся, как школьник перед учителем.

– А у вас… шта-а, есть уже кандидатура на министра? – помедлил он.

Кортеж машин Президента России громыхал по кремлевской брусчатке.

– Нет, что ты!.. – испугался Горбачев. – Если по кандидатуре, это Россия должна предлагать. Все округа – на ее территории.

Ельцин медленно приходил в себя:

– А по-моему, Шапошников – ничего. Нормальный министр… Может, конечно, и слабоват пока, но – подтянется, я думаю…

Горбачев оживился. Ельцин не хамит – уже хорошо!

– Я вот что, Борис, думаю, – вдруг перевернул он их разговор. – Что если мы встретимся? И переговорим?

Ельцин опешил:

– О чем?

– Как о чем? – не растерялся Горбачев. – Да хоть бы обо всем!

Кортеж пролетел мимо Василия Блаженного.

– А, обо всем… – медлил Ельцин. – А о чем?

Он не знал, что ему ответить, а посоветоваться с Коржаковым – неудобно, Горбачев услышит. После Фороса, августа, Горбачев ни разу не предлагал Ельцину поговорить тет-а-тет.

– Ну что, Борис? У нас – что? Нет проблем, что ли?.. – наступал Горбачев.

– Проблемы есть… – замялся Ельцин.

– Ну вот! – обрадовался Горбачев.

– Хорошо!

– Что хорошо?

– Что встретимся.

Ельцин окончательно растерялся.

– А где? – промямлил он наконец.

– Да где угодно, Борис. Хоть сейчас! Пообедаем вместе.

– Я уже отобедал, понимашь, – сморщился Борис Николаевич. – Вчера! В «Макдоналдс» заезжал.

– Куда-куда?.. – засмеялся Горбачев.

– В «Макдоналдс». Котлету с хлебом съел, понимашь.

– И как? Зубы-то целы?

Ельцин насупился и – ничего не сказал. Все, кто припирал его к стенке, – выигрывают; Ельцин поддавался любому давлению и – сразу отступал.

– Ты же знаешь, Борис, главный закон власти. Вся власть – в ее видимости.

– И… шта-а?..

– Вот я и предлагаю: выпьем чай и – определим границы.

– Видимости?

– Да хоть бы и так! Давно же пора!

Голос Горбачева звучал надтреснуто.

– Так вы все… опять за конфронтацию! – вдруг рявкнул Ельцин. – Вчера в «Президент-отеле» опять ругали Россию и Президента. Если открываете рот, так чтоб насрать! Я извиняюсь, конечно! Только без России вам никак…

Ельцину хотелось съязвить, но он вдруг разволновался и потерял уверенность.

– Послушай, – предложил Горбачев. – Ты бы с бурбулисами своими разобрался! Они тебе одни подозрения подбрасывают. А я – наоборот, тебя защищал! Возьми стенограмму. Прислать стенограмму?

– Ну-у… я-то разберусь, – окончательно смутился Ельцин. – Об-бязательно…

– Так вот я и предлагаю, – наступал Горбачев. – Давай встречаться и финалить разумное. Без бурбулисов и, бл…, шахраев! Завтра у нас Госсовет. Я уверен и настойчиво повторяю: надо все обсудить. Зачем нам… при всех?

– Любите вы келейно, – засопел Ельцин. – То чайку попить, то позавтракать… С другими чаепитчиками.

– Не келейно, а по-дружески, – возразил Горбачев, делая вид, что он не понял этот намек. Чудес не бывает, Шапошников предал. Да и дурак бы был, если б молчал, – в отставку-то неохота!

– Ты проект Госсовета видал? Твои бурбулисы, Борис, предлагают нам новый СССР.

– Я… проект видел.

– Новый СССР, – повторил Горбачев. – Союз, но с некоторыми… государственными функциями. Ты сам-то понимаешь, что это такое в переводе, я извиняюсь, на русский язык?

– Понимаю, – грубо отрезал Ельцин. – Это шоб-б не было больше центра!

Горбачев засмеялся:

– Интересно, если земля – круглая, то как ей без центра?

– Земле?

– Землям. И народам.

– Каждый народ – это центр.

– Чего? России, что ли? А Москва?!

– Москва – главный центр.

– Так давай же встречаться и разговаривать! Я не против. Я тоже против центра, который всем опостылел, особенно Лубянка.

– И Кремль, – добавил Ельцин.

– И Кремль, – согласился Горбачев. – Но я требую, чтобы у нас с тобой было одно государство! Или нечто как государство, но с властными функциями!

Ельцин еще больше нахмурился.

– Нечто – это не государство, – возразил он.

– Вот и поговорим, Борис. Я действительно сейчас озабочен!

Кто-то однажды сказал Михаилу Сергеевичу, что у него – системное мышление. И ему это так понравилось, что он то и дело повторял: «я имею системное мышление».

На языке Горбачева это означало: он был готов обмануть кого угодно (да хоть бы – и себя самого), искренне полагая, что это и есть политика…

– А где? – сдался Ельцин. – Где будет встреча?

– На Ленинских горах, например. Или у Саввы Морозова.

– Какого еще Саввы? – опешил Ельцин. Ему почудился подвох.

– Фабриканта известного, – весело откликнулся Горбачев. – С дьяволом на водостоке, там камин с Врубелем и – все в коврах. Особняк МИДа, тебе понравится. Неужели не был?

«Все б ему ковры, – подумал Ельцин, – и Врубель; Райкины дела и привычки, не умеет отсекать лишнее…»

Он ненавидел Раису Максимовну.

– Лучше уж у меня, – поморщился Ельцин. – А о чем, значит, встреча?

– Да обо всем, – развеселился Горбачев. – Разговор нам взаимно понравится.

– Да? – все еще сомневался Борис Николаевич.

– Конечно!

– В пять, – нормально будет? Чай мы найдем, вы… не беспокойтесь…

Он очень хотел сказать ему что-то ироничное, с червячком, но юмор – опять подвел.

…Какая память у Михаила Сергеевича! Каждый день – встречи и разговоры, разговоры и встречи, но многие из этих встреч и разговоров Горбачев помнил с протокольной точностью.

Ему показалось тогда, что Борис Николаевич, согласившись, тут же пожалел, что согласился. Опыт подсказывал Ельцину, что выслушивать надо абсолютно всех, но ведь Горбачева – слушай не слушай, все равно обманет, неосновательный он человек, хватается сейчас за любую соломинку, – если б по-хорошему, его, конечно, судить надо, немедленно судить.

Боится? Еще как! Понимает, что это он угробил Раису?

Черт его знает, Горбачева; болтается, как щенок, у всех под ногами, скулит, ничего не может, вообще разучился что-либо делать, но уйти – тоже не может, сам не уйдет, – почему? да хотя бы из-за Раисы, как ему жить-то потом?..

Самое смешное: Горбачев неплохо читает Ельцина, он в Ельцине давным-давно разобрался. Горбачев знает, что он сейчас – главный тормоз в развитии государства. Повторяет, что «не допустит крови», но благодаря ему вся страна – в дураках.

Или он знает, что Ельцин не может решиться на переворот? И хочет еще больше его напугать? Потому и предлагает сейчас эту встречу?

…Вспоминая те дни, Михаил Сергеевич так и не ответил себе (до сих пор не ответил) на один-единственный вопрос. Только что, в январе 90-го, он залил кровью Баку. Был страшен и смел; никто не ждал от него такой агрессии, а Секретарь ЦК Манаенков заявлял, что «истинный гений Горбачева – это его воля». Кто же мешает Горбачеву точно так же, как в Баку, расправиться… с кем? со всеми сразу! Да он и с Прибалтикой в общем-то расправился; если бы не Форос, хрен бы он ее отпустил… – что случилось? «прощай, оружие»? с чего вдруг? в Баку – мог (и никто, кроме самого Азербайджана, его за это побоище не осудил), а в Москве забуксовал?

Хорошо, воздух из него – вышел. И в Баку – этой кровью – он ужасно напугал себя самого. Наполеон из него не получился. Маршал Жуков – тоже. Если на будущих выборах Президента СССР ему – ничего не светит, почему не уйти? Все равно же придется уходить. Новые выборы: Президентом СССР становится Ельцин. Без всякого Союзного договора! Дополнительных, так сказать, «условий». Что для Горбачева лучше? Ужасный конец (любая отставка в СССР – это всегда ужасно) или… ужас без конца?

Страна бы сохранилась. Или он не верил, что Советский Союз распадется? Как… не верил, если Прибалтика – уже ушла? Все шло к распаду! А он… не верил?

…Горбачев встал, зажег свет и спустился вниз, на первый этаж, на кухню. Под абажуром, на широком столе, стояла ваза с антоновскими яблоками. Горбачев выбрал самое большое яблоко, ярко-зеленое, присел на стул, но так и застыл не шевелясь.

С яблоком в руке.

…Он не хотел «буксовать», не хотел! Зачем же тогда ему понадобился Шапошников? И Бакатин? Для подстраховки?

Не хотел «буксовать», не хотел и – кинулся к Ельцину. Напросился на встречу…

Горбачев вернулся в спальню. Аккуратно поставил яблоко на маленький столик возле кровати и посмотрел на часы. Половина второго! Почитать, что ли? Раньше он много читал, и на столике всегда лежали газеты, свежий номер «Огонька». Он любил, когда его хвалят, а газеты – хвалили. Гадости писала только «Московская правда», там заправлял Полторанин, и была, как говорил Полторанин, «настоящая журналистика», то есть – правда. На этой правде он и поднялся. Первый вицепремьер у Ельцина – кто бы думал! – Почему, почему Горбачев потерял Cоветский Союз? Почему он вообще… все потерял? Себя потерял? Вслед за собой – Раису Максимовну? Это каким же остолопом надо быть, чтобы все потерять? Он же (сам для себя) хуже любого врага!

Горбачев лежал на кровати, смотрел в потолок и – вспоминал, вспоминал, вспоминал…

Воспоминания и размышления! Зачем? Зачем ему эти воспоминания? И – размышления?

Если бы он мог себя остановить… Если бы он мог справиться с самим собой…

Когда лошадь – на боевом скаку, нет такой силы, нет такого всадника, кто может ее остановить – резко, сразу, даже если она – на дыбы вскочит…

Он лежал и чуть не плакал; он не справлялся с самим собой.

…Ельцин встретил его, сидя за столом. Полагалось бы встать, конечно, но этот леший… дремучий… даже голову не поднял. На его круглом измятом лице сразу появилась какаято неприязнь. Ельцин часто говорил, что Горбачев – палач; каждая встреча с палачом, тем более – чаепитие или ужин, для любого человека – пытка.

Он так и не встал, даже руки не протянул. Смотрел на него и молчал, да только Горбачева – трудно смутить, он не такое видел, хотя такой прием он, пожалуй, никогда не встречал, разве что – в МГУ, в молодые годы, когда его (за мелкое воровство) чуть было не исключили из комсомола.

Не исключили – он же орденоносец. А… если бы? Если бы исключили? Как сложилась бы его карьера?

Горбачев улыбался.

– Ну… – помедлил Ельцин. – Шта-а?

– Не понял… – притворно удивился Михаил Сергеевич, опускаясь в кресло.

Они сидели друг против друга, два палача, один – уже с опытом, второй – начинающий, и – оба – думали сейчас только об одном: как же это мерзко, черт возьми, сидеть друг возле друга…

– А шта-а ж не ясно? – скривился Ельцин. – Вы вот… сидите здесь… у меня. Значит, у вас есть какой-то вопрос…

– Я не на приеме, – напомнил Горбачев.

Что испытывает человек, подчинивший себя и всю свою жизнь карьере, рядом с человеком, который «финалит» сейчас не только его карьеру, но и жизнь, всю, всю… его жизнь, причем – безжалостно, наотмашь?

Горбачев – любимец планеты, Президент Советского Союза, нобелевский лауреат; именно он, Горбачев, закончил Афганистан, разрушил соцлагерь и перекроил карту мира в соответствии с законами здравого смысла. Напротив него – мужик. Сидит как филин, насупился, может быть – уже выпил. Этот мужик… сиволапый… пишет с чудовищными ошибками, как первоклассник, путает ЮАР и Югославию, Архангельск и Астрахань, но самое главное – не расстается с бутылкой, доводя себя до скотского состояния. И он, Горбачев, идет сейчас к нему на поклон… – кто-нибудь из его коллег, из его друзей испытывал такое унижение?

Да, – маршал Петен тоже вынужденно целовался с Гитлером, но Петену – за 80, он – глубокий старик, а старикам – все простительно, ведь они – старики! Во-вторых, Гитлер оставил Петену, то есть французам, половину Франции. Весь юг; Петен, его правительство в Виши, спасли свои святыни от уничтожения. И прежде всего – Париж!

Он, Горбачев, тоже спасает Париж? Или – себя самого?

– Если вы хотите… – начал Ельцин, твердо, с усилием выговаривая каждое слово, – …моей любви, та-а-гда – уходите в отставку. Все! И любви будет столько, шта-а вы задохнетесь… – я о-бб-бешаю…

«Задохнетесь от счастья», – хотел сказать Ельцин, но не договорил, полагая, что его мысль изложена достаточно ясно.

– От недавней славы к стыду ведешь?.. – спросил Горбачев, закинув ногу на ногу. – Судя по проекту, который официально внесла Россия, ты, Борис, уже не согласен на конфедерацию государств.

– Где конфедерация, там и федерация, – отмахнулся Ельцин. – Не пойдет!

Сказал – и как топор воткнул.

– Под корень нас бьешь? – позеленел Горбачев. – Не пройдет, не пройдет… – а что пройдет-то? Твои бурбулисы… знают? – Хорошо, я не возражаю, – махнул он рукой. – Уступлю: назовем страну «конфедеративное демократическое государство». А в скобках – «бывш. СССР»; я же не цепляюсь за власть. Пусть Президента избирает весь народ. Ельцин – значит Ельцин. Если Горбачев – значит Горбачев. Надо ж прагматично подойти к решению! Или будет как у царя Петра…

– А что у Петра? – не понял Ельцин.

Он не любил исторические аналогии, потому что плохо знал историю и был уверен, что декабристов казнили опричники Ивана Грозного.

– Петр так загулял, Борис Николаевич, после своей победы в Нотебурге, что салют, устроенный в Кремле, спалил половину города. Помнишь, с крыши свалился огромный колокол? С… колокольни, – поправился Горбачев.

– Царь-колокол? – заинтересовался Ельцин, но Горбачев не ответил, он никогда не отвечал на вопросы, если увлекался, не мог остановиться.

– Ужас что творилось, Борис! Одни разрушения! – закончил он.

Ельцин разозлился: он подумал, что говоря о «гульбе», Горбачев намекает сейчас на его «работу с документами».

– Так это вы все разрушили! – рявкнул он. – Перестроились в никуда. Так? Т-а-ак!.. – рычал он. – Значит, шта-а? Освободите дорогу. Борис Ельцин идет. И – новая жизнь!..

…В отличие от Горбачева, Ельцин никогда не был лидером мирового уровня. И тем не менее Горбачев… по самой природе своей, по сути, если угодно, был временщик. А Ельцин… Ельцин был царь.

Зимой 89-го многотиражка Московского университета опубликовала статейку, что Горбачев всегда, с комсомольских лет, сотрудничал с КГБ СССР. Автор доказывал: КГБ «подписал» Горбачева на стукачество, как только он получил свой первый орден: в 17 лет.

Одним из тех, на кого «писал» Горбачев, был студент-вольнодумец Мераб Мамардашвили – его сосед по комнате в общежитии.

Статейка – «желтая». Без документов, без доказательств. Только слова!

Рядом с Горбачевым, в его кабинете, был – в тот день – Александр Яковлев. Знать бы, кто подсунул в папку с отчетами и документами, подготовленными для Горбачева по линии КГБ, эту статейку. Не выяснено (да особо и не выясняли). Все, что произошло с Михаилом Сергеевичем, когда он увидел статейку и пробежал ее глазами, было невероятно: он сорвался на крик, размахивал руками, что-то бормотал про себя, чуть ли не плакал…

Вот это реакция! Про себя Яковлев отметил: нечто подобное было – когда-то – с Михаилом Андреевичем Сусловым, главным идеологом партии. Александр Николаевич неосторожно показал тогда Суслову письмо старых коммунистов, «сигнализировавших» родному ЦК, что член Политбюро Суслов не платит, как они говорили, партийные взносы с гонораров за сборники своих речей.

Яковлев тут же отметил это невероятное сходство: растерянность, почти шок, и нелепые попытки объясниться…

Сменив Виктора Чебрикова на посту председателя КГБ СССР, Крючков намекнул Горбачеву, что какие-то документы (личные досье на секретарей ЦК, кандидатов в члены Политбюро и тем более членов Политбюро, уничтожались – это неписаный закон – в день их избрания), но Крючков вкрадчиво дал понять Горбачеву, что какие-то его доносы («образцы» работы, так сказать) по-прежнему целы и в чьих они руках – неизвестно.

Если на Запад попадут? Или… в «Независимую газету»? На «Эхо Москвы»?

С того самого дня, похоже, у Крючкова власти в СССР было больше, чем у Президента страны. Он – вдруг – встал как бы над Горбачевым, это видели все.

Почему? Ответ знает… только ветер?

Если бы Крючков был чуть-чуть посмелее и чуть-чуть решительнее…

Маленькая собачка до старости щенок.

– Мы с тобой как два магнита, Борис… – тихо начал Горбачев. – Других – притягиваем. Кого-то – ты, много… людей, кого-то – я, всю страну уже разлупили… нам сейчас, после Фороса, самое время соединиться, сам понимаешь… – быстро говорил Горбачев, но Ельцин мгновенно его перебил:

– …э-та не ваз-мож-жна…

– В России любят невозможное! – усмехнулся Горбачев, – но ты прав: отталкивание идет, сплошное… я скажу… отталкивание…

Он вдруг как-то сник: до того неприятная была сейчас физиономия у Президента Российской Федерации.

– Я и так как ягненок в твоих руках! – вдруг закричал Горбачев. – Тебе мало?!..

Ельцин вздрогнул, – Горбачев умел класть людей под себя.

«Сейчас инфаркт схватит… – подумал Ельцин. – Какое простое… решение вопроса. Но я не готов к тому, чтобы у него случился инфаркт…»

А Горбачев ждал чай. Ему хотелось чаю. Он покрутил головой: нет нигде накрытого столика. «И тут обманули, черти, – подумал он. – Как будто я, как фельд, бумаги принес…»

– Не надо переживать, это я советую… – Ельцин поднял указательный палец и закусил нижнюю губу.

– Армию – России, – важно продолжал он, – КГБ – России… тогда и не будет, значит, как два магнита. У России сейчас даже таможни нет.

– Тогда у центра вообще ничего не остается, – улыбнулся Горбачев.

Он все-таки заискивал перед ним.

– А центр будете вы с Раисой Максимовной, – прищурился Ельцин.

Все! Разговор закончен. Похоже – закончен. Но ведь Горбачев-то пришел не за тем!

«Опять Рейкьявик? – подумал он. – Один в один, твою мать, один в один…»*

Почему все так повторяется?

Тишина…

Такая тишина бывает только в кремлевских кабинетах.

– Я ведь все вижу… – начал Горбачев, не поднимая головы. – Президент Советского Союза стал нужен, Борис, в Советском Союзе только для Запада. Ситуация неординарная, значит, действовать надо не рутинным способом, а с учетом уникальности момента…

Он – говорил абы сказать. Сам не понимал, зачем он сейчас это все говорит, ведь разговор топчется на одном месте и никаких «прорывов» не будет. Ельцин смотрит на него как удав на кролика; кролик может, конечно, жалобно пищать, но удав – это удав, он не ведает жалости.

Горбачев, как ему казалось, набирал обороты, но голос звучал надтреснуто; главное сейчас – не молчать, но Горбачев сам не знал, о чем он примется говорить в следующую минуту.

– Ты пойми: Европа боится нашей армии меньше, чем наших идей и наших решений. В каждом человеке, Борис, есть тварь и творец; вопрос только в том, кто выйдет вперед, кто победит.

Обрати внимание – все правильные мысли появляются у меня только в зависимости от ситуации… – Горбачев встал и принялся разгуливать по кабинету. Он сейчас – именно разгуливал, стараясь не обращать на Ельцина никакого внимания. Это у него привычка такая: показать – вдруг – своим собеседникам, кто главный в доме. Он знал: Ельцин не выдерживает лобовые удары, а выгнать Горбачева из своего кабинета ему не позволит пиетет перед ним. У него был пиетет перед Горбачевым, был! Иначе бы он не согласился на встречу.

– Западу, Борис, – громко говорил Горбачев, – надо, чтобы политика Советского Союза была предсказуемой. Но Борис Ельцин, увы, не всегда предсказуем… – Горбачев не смотрел на Ельцина, но украдкой следил за каждым мускулом на его лице. Главное для него – это смять Ельцина, опыт-то у Горбачева огромный, так с Ельциным бывало уже не раз, один только Октябрьский пленум чего стоит.

– Что для русского хорошо, то немцу – смерть, – если Секретарь ЦК или Первый секретарь обкома предсказуем, ему конец, я ж не спорю, Борис, но у тебя – семь пятниц на неделе, поэтому ты для Запада взрывоопасен, не готовы они, не умеют ждать, когда ты наконец станешь для них понятен и на тебя, как говорится, накатит святой дух!

«А шта он ходит? – вдруг подумал Ельцин. – Это ж – мой кабинет!»

Горбачев подошел к окну и отодвинул штору:

– У меня ж все нормально с головой, – заключил он.

– Сядьте, – вдруг приказал Ельцин. – А то рябит!

Прозвучало грозно. Горбачев осторожно присел на подоконник. Он и не думал сдаваться, но Ельцин – тоже не думал сдаваться.

– Распределить наши полномочия надо с учетом интересов Запада. Я предлагаю итожить: ты управляешь Россией – пожалуйста! я не претендую. А у Горбачева пусть будут центральные функции. Понимаешь? Как у английской королевы, но шире: единые Вооруженные силы – раз! МВД и согласованная – строго с тобой, с Россией – внешняя политика – два. Плюс – единая финансовая система, общий рынок, как говорится, пограничники и т.д.

Ельцин тяжело расправил плечи.

– Странно, – сказал он.

– Странно?

– Вы все время хотите казаться хуже, чем вы есть.

– То есть? – изумился Горбачев.

– Да то и «то есть»… – буркнул Ельцин и – опустил голову.

– Ты… – запнулся Горбачев, – ты… хочешь сказать… это много? Но все остальное – тебе, ради бога! Я ж не претендую, – объяснил он. – Я даже не смотрю в эту сторону! Просто я и не к такому повороту готов… сам понимаешь! Я умею поддаваться давлению. То есть с Горбачевым, Борис, можно и нужно договариваться… – пожалуйста!

…Тоска, которая в те осенние дни все чаще и чаще мучила Горбачева, приходила сразу, внезапно, как приступ. Иногда Горбачеву казалось, что Россия – это такая страна, где человек вообще не может быть счастлив. В собрании Афанасьева его поразила первая же сказка: «Жили себе дед да баба. Дед говорит бабе: «Ты, баба, пеки пироги, а я поеду за рыбой». Наловил рыбы и везет домой целый воз. Вот едет он и видит: лисичка свернулась калачиком и лежит на дороге. Дед слез с воза, подошел к лисичке, а она не ворохнется, лежит себе как мертвая…» Горбачев аж рот открыл: каждая фраза заимствует сюжет из предыдущей. Вот так и люди в России: каждый день берется из предыдущего. У фермера из какого-нибудь Прованса все ясно на сто лет вперед. А в России? У наших? Не отсюда ли весь русский бардак? И все русские несчастья? Есть же на свете счастливые страны и счастливые народы! Вон на Кубе: голод, кругом голод, хлеб вместе с корой, а люди с утра до ночи поют, пляшут и играют на бубнах – весь народ!

Горбачев считал, что он у Ельцина в плену.

«Князь Игорь, бл…» – мелькнула мысль.

Его руки дрожали…

– Есть ты, есть я. Ты – как Черчилль, я – Елизавета.

Ельцин усмехнулся.

– Никаких королев, – отрезал он. – Какие ис-шо королевы? Сейчас – общее соглашение. Потом выйдем на досрочные выборы. Вы нам надоели, Михаил Сергеевич!.. – вдруг закончил он.

Горбачев вздрогнул, а Ельцин опять округлил глаза и закусил нижнюю губу.

…Ну почему он дал слабину? Согласился на встречу? Все знают, весь мир: Горбачев может уболтать кого угодно. Вся его жизнь – это пример невнятицы. Он ничего не умеет делать, только говорить, у Горбачева даже мертвый пойдет у него на поводу.

Он же – без народа. Весь народ – с Ельциным. Вот и вся разница между ними: Горбачев – это Кремль, а Ельцин – это народ. На днях (Наина Иосифовна очень просила) они, всей семьей, побывали в Ленкоме на «Гамлете». Ну что за пьеса, – а? Одни стихи. Ничего не понятно, скучища страшная! Весь вечер Гамлет нес со сцены какой-то вздор, Ельцин вообще ничего не понял, но виду не подал, хлопал громче всех: если народу нравится, значит, Ельцин – вместе с народом!…

Горбачев слез с подоконника и опять прошелся по кабинету.

– Я знал, Борис, что ты похеришь наши майские соглашения, – вдруг выдавил он из себя. – Ты правильно трусил, что твой Коржаков выдаст на публику наш сепарат! Думаешь, бл…, я не знал, что перед твоей встречей с Бушем в Норфолке Бурбулис неделю уговаривал в Штатах американцев не мешать развалу Советского Союза?..

– Не ругайтесь, пожалуйста, – попросил Ельцин.

Он действительно не знал о каких-то переговорах Бурбулиса.

– Ты всегда недооценивал Владимира Крючкова! – разошелся опять Горбачев. – Если б мне было нужно, я б без сюсюканий разных… отправил тебя послом. Так ведь и Крючков намекал, – баба с возу, говорит, а Горбачеву легче… Он в шаге был, чтоб подвести тебя под монастырь. А я – не дал. Дурак? – скажешь ты. Но я хочу оставить свой след в истории. Такой след, чтоб мне потом не стыдно было, – понимаешь? Нормальный и благородный!

И тут Ельцин завелся:

– С Шапошниковым, вы… след оставите, это факт. Весь мир откроет рты!

– Борис…

– Президент, а… хулиганите, – усмехнулся он и – засмеялся.

Горбачев так и застыл у окна – надменный и красивый. Да, конечно: Ельцин все уже знал. Но где доказательства? Нет у этого филина доказательств!

– Дело, ка-нешно, не мое, – сощурился Ельцин, – но министр обороны этот… сейчас к пресс-конференции готовится. Все изложит, понимашь, про ваш разговор. Какие там… условия, значит, но мы, Россия, не вмешиваемся. Нам пока выходить не с руки!

Горбачев медленно вернулся к столу, сел в кресло и опять закинул нога на ногу.

– Не ломай комедию, – попросил он. – Ты ж за неделю знал о ГКЧП. И знал, что Горбачева временно, на месяц, должен заменить Лукьянов!

Потом ты ввел в курс Нурсултана Назарбаева. Вспомни, что ты говорил о Горбачеве 18-го! Да еще при всех орал, потому что пьяный был… я ж – анализировал, так что о ГКЧП – не будем, – предложил он. – Балалайка в малобюджетном концерте!

Горбачев видел: Ельцин – теряется. У провинциалов всегда есть страх перед Москвой, особенно – перед Кремлем, а в Кремле – перед Президентом. Ельцин так привык, что в их иерархии Горбачев стоит выше всех, что этот сдавленный страх будет, конечно, преследовать его еще очень долго.

– Меня… меня ты валил, триумфатор! – напирал Горбачев. – Но – исподтишка валил, с коварством, поэтому сейчас хватит нам атараксий разных, договариваться надо!

– Че-е-его? – поднял голову Ельцин.

– Показной душевной невозмутимости, – объяснил Горбачев. – Или перестройка переедет всех к чертовой матери!

Сам смотри: коммунисты – уже повылезали и прут. Страна у нас левая, а Президентов двое, прямо шведская семья какая-то, черт бы ее побрал, значит, давай без контраргументов, бурбулисов и абсурда! Ты должен знать… кто? Кажется, Бухарин говорил, что Троцкий – Гамлет русской революции?

Ельцин покачнулся: какой Гамлет? При чем тут Гамлет? И – Бухарин?

– Шта?.. –

Да я философствую, – успокоил его Горбачев. – В порядке размышлений, так сказать. Троцкий – Гамлет, Ленин – гений… какие эпитеты, – да? Интересно: в Версале столько же свинства, как у нас?.. Это ж не жизнь, а сплошное, – согласись, – отравление говном! Страна – в глубоком разносе, мы с тобой взялись за лопаты, назвали этот субботник «перестройкой», раскидываем говно, чтоб самим не завонять… – ты, значит, гребешь со своей стороны, я – со своей… одно же дело делаем! Гребем, гребем; пора бы и руки друг другу протянуть… – ан нет же, нет, тут же выскочит какой-нибудь бурбулис. Толкнет нас стенка на стенку, а потом опустит обратно в говно: на-те, жрите!

Ельцин опустил голову.

«Пробиваю? – подумал Горбачев. – Оскорбился или струсил?»

Он вдруг заметил, что у Ельцина – совсем неплохой кабинет: большой и светлый. Все здесь по-человечески, прошлась, видно, чья-то добрая рука: много зелени, поэтому – даже уютно. С душой кабинет. Почему же Ельцин тогда такой злой?

– Вы теперь-то поняли… шта-а живете… в незнакомой стране? – вдруг спросил Ельцин. И как-то по-детски на него посмотрел.

Горбачев был уверен, что он победил.

– Я все понял, Борис, только этой весной, – признался он. – Вот… чистосердечно скажу. Уникальность ведь в том, что никто не знал, что такое перестройка. Я ж начинал, – ты помнишь, – с ускорения. А Яковлев Александр сразу высмеял: «У армянского радио спрашивают. Что такое понос? Ответ: «то же дерьмо, но с ускорением»?!

Ельцин опять смотрел куда-то в сторону. Он не выносил пошлость.

– Только ты, Борис, можешь быть спокоен: на каждой нашей встрече я хорошо улавливаю весь плюрализм мнений.

– Так вы што от меня-то хотите?.. – не выдержал Ельцин.

– Уважения, – коротко ответил Горбачев. – Я приветствую любой диалог.

– Так зачем вам быть Президентом СССР?

– Ты что! Как зачем? А кем я буду, если не Президентом?

– Горбачевым.

– На пенсии? Если я проиграю Борису Ельцину, как я покажусь в Европе?

Он схватил бутылку с водой, свернул пробку и резко опрокинул воду в стакан.

– Россия не развалится, – сказал Горбачев. – Будет не этот Союз, так другой!

Ельцин вздрогнул.

– Какой еще другой? – не понял он. – Ш-шта вы там… с Бакатиным, значит, придумали?

«Рейкьявик», – вспомнил он.

Из него сразу вышел весь воздух.

– Мы?.. – встрепенулся он. – Мы ничего… не придумали. А что тут думать, если без Союза – никак?

– Союз?.. – нахохлился Ельцин. – Да после вашего ГКЧП все республики бегут из Союза, задрав штаны! Они ж не от Москвы бегут… – вы… вы хотя бы это понимаете? Или нет? Они от вас драпают, М-михаил Сергеевич! Как черт от ладана! Вашу политику никто не понимает. Шта-а будет дальше? Ш-шта… я спрашиваю? Союз – трещит. А Россия? Россия тоже затрещит?!

Горбачев разозлился:

– Никуда они не убегут! Кто ж бежит от кормушки?

– У нас все власти хотят. Все секретари. Себя вспомните!

– Себя?

– Себя.

– Я себя не забываю, – усмехнулся Горбачев, – поэтому власть не отдам. Значит, Борис Ельцин должен у меня эту власть как-то забрать! Помнишь, царь Борис был такой. Мальчишку в Угличе зафиксировал. И ты, Борис, тоже на большую дорогу вышел.

Политическую дорогу, – уточнил Горбачев, – но это опасно. Нельзя быть политиком с большой дороги. Кто-нибудь всегда будет покруче тебя! Да хоть бы – и из твоих же. Когда они подрастут!

Горбачев спокойно откинулся на спинку кресла и вытянул ноги.

– Если мы с тобой не договоримся, плохо будет, – понимаешь? Мы и Союз взорвем, и Запад нас не поймет…

– Не взорвем, – вдруг уверенно сказал Ельцин. – Мы… обойдемся малой кровью.

Горбачев сразу насторожился:

– То есть? – насторожился Горбачев.

– А это метафора, Михаил Сергеевич…

…Огрызок яблока так и лежал на тумбочке рядом с кроватью. Кто-нибудь догадался, что, разрушив Советский Союз, он, Горбачев разрушил прежде всего себя и свою семью?..

Это чудо, если он сумеет заснуть сегодня ночью.

*Рейкьявик, 86-й. Первая (с брежневских времен) встреча двух Президентов – Рейгана и Горбачева.

Вопрос один, важнейший: жесткое сокращение ядерной триады, отказ от переноса ядерного оружия в космос.

Встречу предложил Горбачев.

И Рейган, разумеется, согласился. У него – выборы на носу. Если Рейган договорится с русскими о серьезном сокращении межконтинентальных ракет, об «Оке» и «Пионере», «блуждающем старте» («Сатана» – из вагона, из обычного с виду товарного состава, космодром на колесах), так вот: если Рейган договорится с Горбачевым, второй президентский срок – у него в кармане!

Весь мир – у экранов телевизоров. Рейкьявик, середина Атлантики, на полпути – между Москвой и Вашингтоном. Раиса Максимовна была счастлива: она увидит гейзеры!

Что случилось с Горбачевым? Интриги? Ахромеев и Корниенко? Кто накрутил Горбачева? Кто его так испугал? Сама ситуация? Но он же – «голубь мира»!

Чернильницы открыты, все решено. Горбачев и Рейган встретились за завтраком. Через 20–30 минут подписание. Оба заказали яичницу: Рейган – из двух яиц, Горбачев – из трех. Пили простоквашу: в Рейкьявике это не простокваша, а сказка!

С чего вдруг понесло Горбачева? Такое чудесное утро! А самое главное – исторический момент, подписание!

«Вы явились с пустыми руками, – начал Горбачев и – заводился все больше. – Привезли сюда хлам с женевских переговоров! Ни одного нового предложения! Запомните, мистер Президент: только благодаря далеко идущим предложениям советской стороны… – Горбачев потрясал указательным пальцем (хорошо, не кулаком), – …мы, мистер Президент, – он даже вскочил со стула, – …мы смогли выйти сейчас на очень крупные договоренности по сокращению стратегических наступательных вооружений! Ваша сторона все время подкапывает под ПРО. Вы ставите под сомнение ОСВ-2. Теперь за ПРО взялись? Не пройдет! Если мы доедим яичницу и подпишем соглашение, то любому политику, мистер Президент, надо хорошенько позаботиться о том, чтобы не произошло ничего, что сорвало бы – со временем – этот процесс…»

Переводили смягченно; Рейган и так сидел с опрокинутым лицом.

Горбачев распалялся все больше и больше, даже вилку и нож отбросил в сторону. «Подписать – подпишем, – кричал Президент Советского Союза, – но мы в любой момент порвем любое соглашение, если вы, Рейган, будете строить на Аляске военную базу, а Америка не прекратит все работы по рельсотрону и климатическому оружию…»

Рейган быстро доел яичницу, глотнул чаю, встал и медленно (ноги – не шли) направился к выходу.

Горбачев аж рот открыл. Он ведь всего лишь «внушение» делал! Для «профилактики», так сказать. Для Горбачева (молодой Президент!) соглашение с США – это шаг. И какой! А тут – катастрофа. Рейган уходит!

Он стянул с себя салфетку, кинулся за Рейганом и догнал его уже на лестнице.

– Погодите, мистер Президент, – кричал Горбачев. – Погодите! вы меня не так поняли!

Рейган обернулся.

– А может… вернемся – и подпишем?..

Горбачев преданно, как собачонка, заглядывал ему в глаза.

– Нет, – вздохнул Рейган. – Так дела не делаются, мистер Президент!

Из его глаз текли слезы.

В этот момент он проиграл второй срок, дважды его проиграл. Первый раз – когда поехал в Рейкьявик. Второй – когда здесь все провалилось…

Рейган плакал сейчас как ребенок.

А там, в саду, на свежем воздухе, около ста телекамер. Вся планета – здесь.

Что скажут сейчас Горбачев и Рейган? Что у Михаила Сергеевича – нервы сдали? Что там, на протокольном завтраке, рядом с ним не было Раисы Максимовны? Присмотреть некому? Если б была, не было бы заварухи?..

Что скажут сейчас Президенты?

Пока Рейган, Горбачев, Шеварднадзе и Шульц спускались вниз, на пресс-конференцию, Шульц мгновенно (выдающийся политик!) придумал слова, которые сразу успокоили все человечество.

Двенадцать ступенек вниз. Что говорить – неизвестно. И вдруг у Шульца рождается «формула»:

– Это поражение – больше чем победа!

Красиво? Очень.

А главное – понимай как хочешь!

Позже, когда у Шульца спрашивали, что он имел в виду, Шульц улыбался и разводил руками:

– Понятия не имею.

– Как так?

– Да так, господа. Просто… красивая фраза! – Прим. авт.

Глава тридцать седьмая

Какая наглость, да? она сидит перед ним, любимцем нации, нагло выставив зеленый полукруглый зад и чешет ножку о ножку. Ну что, дяденька, прихлопнуть меня хотел? Не стесняйся, – хлопни!..

Крупная, однако. Налеталась, зараза, из кабинета в кабинет, устала…

Интересно, они когда-нибудь спят, эти мухи?

Расул ненавидел мух. Глаза у них – как вилки от розетки. Носятся от одной помойки к другой, выбирая, где вонь покруче, зато брюхо (что за муха без брюха?) играет, переливается на солнце, как северное сияние… – создал же Аллах!

Председатель Милли меджлиса Азербайджана Расул Гулиев не спал уже третьи сутки. В Баку никто не спал в эту ночь. Неужели Гейдар Алиевич это все сам соорудил? Весь заговор? Гейдар Алиевич – великий иллюзионист, никто не спорит, но если он, Алиев, автор сценария этой грандиозной истории, кто же тогда режиссер? Кто организовал всю эту «массовку»? Разогрел Джавадова? ОПОН? Они действительно подняли руку на Президента страны?

В Баку все знают друг друга. Расул хорошо знал всех серьезных бакинцев. Если человек (из любых сфер) чем-то известен, Расул не выпускал его из вида.

Что же получается?

Он знает всех… – но не всех?

Так не бывает!

В самый последний момент у Президентского аппарата Гейдар Алиевич вдруг разворачивает свои машины, и кортеж несется на телевидение. Раннее утро, на телецентре – только дежурные сторожа и ночная бригада. Алиев сразу, без всяких там… заготовок или шпаргалок, записывает свое обращение к нации. Ильхам забирает кассету с собой и не выпускает из рук – до вечера.

Алиев не сомневается, что главные события дня – впереди.

Он имел опережающую информацию, что вот-вот восстанет Гянджа? Он понимал, что после волнений в ОПОНе этот дурак премьер-министр вздрючит армейские полки?

Все, что происходит дальше, потом, это как американский боевик. С показательной стрельбой.

По подземному коридору от телецентра до ближайшей станции метро (на случай войны здесь в 50-х возвели бомбоубежище) Гейдар Алиевич быстро проходит в Президентский аппарат. Там, в Гяндже, Сурет Гусейнов вылетает как полоумный из своей квартиры, кричит охране, что его с этой минуты охраняют только его племянники, тут же кидается за руль какого-то «ауди» и – исчезает. Турецкая разведка информирует посла Азербайджана в Анкаре, что под командованием Гусейнова 12 танков и БТРов готовятся к марш-броску на Баку. Они запасаются продуктами, водкой, табаком, многие – травкой, но у них (пока) нет снарядов; люди Гусейнова рыщут по складам, но все снаряды, похоже, давно проданы, ведь армии тоже надо на что-то жить…

Ровно в полночь Алиев выходит в эфир с обращением к народам Азербайджана.

Час величия Президента. Час его триумфа!

Обычный день, точнее – ночь. Баку – рабочий город, он засыпает рано. Но Алиев убежден: если он, Президент Азербайджана, обращается к нации, сосед тут же разбудит соседа, отец поднимет всех своих взрослых детей, и люди, весь Азербайджан, бросятся сюда, к Президентскому дворцу.

Они не могут не прийти, их зовет Гейдар Алиев! На чем угодно примчатся из всех районов Азербайджана. Да хоть бы и на лошадях! Алиев – это последняя надежда республики. Всех измучил «Народный фронт». Кто у Эльчибея были министры? Некто Гамидов, министр внутренних дел, до назначения на этот пост был водителем «скорой помощи». Хронический алкоголик, мог ворваться – пьяный – на телецентр, в прямой эфир, и здесь, в студии, то есть на глазах всего Азербайджана, избить в кровь престарелого Кахана Гусейнова – премьер-министра страны, который только что, двадцать минут назад, позволил себе здесь, в студии, критиковать МВД и лично Гамидова.

Прикладом автомата министр выбил премьер-министру сразу четыре зуба.

Дед осел на пол. Потом закричал:

– Я вызову полицию! – орал премьер-министр.

– Это я – полиция… – ухмылялся Гамидов.

Начальник КГБ Азербайджана – тоже из «скорой помощи», только не шофер, а врач. Пуглив как девочка. У него даже в кабинете – два охранника и «Стечкин». Министр по делам Каспия – бывший председатель шахматной секции. Министр промышленности – бывший пожарный с неполным средним образованием. Министр здравоохранения – ветеринарный врач из деревни. Он и в Баку-то ни разу не был, но от портфеля министра не отказался, дурак, уверен в себе больше всех!

Алиев выходит на площадь. Люди бегут со всех сторон. Многие – действительно на лошадях: едут, едут и едут… А кто-то – небывалая картина! – несется на моторных лодках прямо по Каспию, так ближе! Через час (всего через час) здесь, перед Президентским аппаратом, на горе, собирается миллион человек. А люди идут и идут – целыми семьями, даже с грудными детьми на руках.

Это что же?.. Алиев вернулся из Нахичевани в Баку, стал Президентом, чтобы погибнуть здесь от пули Махира Джавадова? Но ведь жить надо только ради того, из-за чего не стыдно умереть. Маленькая страна должна опираться на чьи-то могучие плечи, если у маленькой страны – большая, на миллиарды долларов, нефть.

На Россию не обопрешься, подведет, в России – Ельцин, а Ельцин – несерьезный политик, трепач. В Турции все решают военные, с военными – всегда трудно. Кто остается? Соединенные Штаты? Англия? Китай?

Алиев говорил Расулу, что его поразил Буш-старший. В тот вечер Президент Азербайджана гостил у Билла и Хиллари Клинтон в Кэмп-Дэвиде. Билл – действующий Президент США, Буш – бывший, они только-только поменялись ролями. Так вот, узнав, что Алиев – в Кэмп-Дэвиде, Буш (его ранчо – неподалеку) сел в моторную лодку, переплыл озеро и явился к Клинтонам: пригласить Президента Азербайджана к себе в гости.

Ну дела! Предварительный разговор с «протоколом» Алиева действительно был, но – без конкретных договоренностей, так что поездка к Бушу не входила в официальную программу пребывания Алиева у Клинтонов.

А Буш «подрулил»! И сейчас – рябой, востроносый, очень живой; в нем не было и тени усталости, – терпеливо ждал на лужайке: выйдет Алиев или не выйдет?

Буш сидел на лавочке и просматривал газеты, захваченные из дома: он не имел привычки торопиться и всегда был очень настойчив, такой у него характер…

В гостях у бывшего Президента Соединенных Штатов Гейдар Алиевич провел весь вечер и всю ночь. Подшучивал над Бяйляром:

– Ты когда-нибудь думал, Бяйляр, что господин Буш лично прокатит тебя на моторной лодке?..

Ветер пронизывал. Буш не сообразил захватить для Гейдара Алиевича теплую куртку, а он ведь – человек южный. На этой моторке Гейдар Алиевич простудился (и потом заболел), но поговорили они замечательно.

Перед тем как проститься, уже совсем-совсем «под виски», Буш признался:

– Как мы боялись, мистер Алиев, что вы возглавите Советский Союз…

Алиев вздрогнул. Черненко умер перед обедом, 10 марта 1985-го: вышел к столу, стал задыхаться и вдруг свалился на руки охранника.

Вечером, за час до экстренного заседания Политбюро, к Гейдару Алиевичу приблизился Горбачев:

– Такое горе… да, Гейдар? Помер… вот.

– Да, горе, – согласился Гейдар Алиевич, – конечно, горе…

Горбачев вцепился в Алиева взглядом.

– Товарищи уверены, что вам надо возглавить комиссию по похоронам.

Алиев оторопел:

– Я?

– Вы, вы, – кивал Горбачев.

Он поедал его глазами.

Комиссия по похоронам, сразу заявка – на высший пост в стране. У Горбачева сдавали нервы: нежный он мужичок, нежный, не уверен в себе. После ухода Андропова он – спасибо Гришину – проиграл Черненко. А сейчас? Кому он сейчас проиграет? Романову? Щербицкому? Алиеву?.. Громыко – тоже против него, хотя Горбачев все время ведет секретариаты ЦК.

Неужели проиграет? Их ведь много, влиятельных членов Политбюро: Тихонов, Гришин, Кунаев, Романов, Щербицкий…

– Категорически отвергаю, – твердо сказал Гейдар Алиевич. – Комиссию по похоронам всегда возглавляет секретарь ЦК. Я, Михаил Сергеевич, работник Совета министров. И даже в Совмине не первый… Считаю, вы должны возглавить эту…

– …Ты думаешь? – перебил его Горбачев.

– Уверен.

– Спасибо, ну посмотрим, что скажут товарищи…

Выходит, Буш – в прошлом директор ЦРУ, – боялся того же, что и… Горбачев?

…Если Алиев, отец нации, обращается – среди ночи – к своему народу, значит, ситуация – чрезвычайная, – Расул вздохнул, налил в стакан немного виски, бросил кусочек льда. Потом взял пульт и опять подошел к телевизору.

Пленка сразу скаканула «на ноль». Речь Алиева Расул знал уже наизусть: «Дорогие соотечественники, граждане Азербайджана! Братья и сестры, все, кому дороги свобода и независимость! Я призываю всех немедленно, невзирая на позднее время, собраться перед Президентским аппаратом. Я хочу вас видеть, граждан нашей страны, я жду от вас помощи…»

Понимаете, люди? Президент ждет! Президент не говорит: «прошу», нет, Президент говорит: «жду»! Он ждет тех, кого хочет видеть рядом с собой, кто станет творцом его исторической победы, ибо в истории есть такие минуты, когда Президенту необходима поддержка всех жителей своей страны.

Количество людей – это уже качество власти: Алиев смело выходит к толпе. Один на один. Он, что… знает, уверен, из толпы его не убьют? Из-за миллиона спин? Откуда, черт возьми, такая смелость у бывшего члена Политбюро; он же не в окопах, под пулями, стал Алиевым, – верно?

Увидев Алиева на площади, – а телевидение ведет прямой репортаж на весь мир, – Расул мгновенно бросился туда, к Президентскому аппарату, оставив в постели красавицу-шлюху из Анкары. Он был трижды женат, из них два раза неудачно – на дурах. В отличие от Гейдара Алиевича, человека… глубоко советского, Расул очень любил швыряться деньгами. Он мог сутками (да что сутками – неделями!) не выходить из Караван-сарая. Самый старый в Баку ресторан; он построен как крепость, для охраны караванов и путников (здесь они могли подкрепиться и заночевать). Ресторан закрывали за два-три часа до приезда Расула, и он гулял как хотел и сколько хотел, обычно с друзьями, но иногда, в мрачные дни, в полном одиночестве, не считая танцовщиц и веселой девушки Лейлы, исполнительницы танца живота, всеобщей любимицы.

Настоящее искусство, между прочим, танец живота. Исполнять его Лейлу учили с детства, с восьми лет…

Когда Гейдар Алиевич был заключен в опалу, Расул регулярно, раз в неделю, отправлял в Москву фрукты, икру, кумыс… Он искренне уважал бывшего Первого секретаря ЦК. Но ему, великому (истинно восточному) хитрецу, были очень нужны (очень-очень!) авторитет Гейдара Алиевича и дружба с ним, потому что дружба с Алиевым резко поднимала и его, Расула Гулиева.

Его авторитет.

Расул нервно, дрожащим пальцем, уткнувшимся в кнопку, остановил запись. Отогнал пленку к началу и снова, в который раз, воткнулся в Алиева, стоявшего на импровизированной трибуне без микрофонов: «Дорогие соотечественники, граждане Азербайджана! Братья и сестры, все, кому дороги свобода и независимость! Я призываю всех немедленно, невзирая на позднее время, собраться перед Президентским аппаратом, я хочу вас видеть, граждан нашей страны, я жду от вас помощи…

Наступил решающий момент, мы переживаем судьбоносное мгновение! Те, кому действительно дорог Азербайджан, должны быть сейчас рядом со мной! Все – в поселках и деревнях, районных центрах и городах… Все поднимайтесь на защиту независимости Азербайджана!

Дорогие соотечественники, граждане Азербайджана, еще раз обращаюсь к вам в эти тяжелые минуты…»

Расул ощутил дрожь. Настоящий азербайджанец гордится своей страной. Гейдар Алиев… красивый, безукоризненно одетый… кто поверит, что этот человек недавно перенес тяжелейший инфаркт?

– Заверяю вас, уважаемые сограждане, что буду до последнего дыхания, до последней капли крови защищать государственность Азербайджана, буду вместе с народом и сделаю все, что смогу, чтобы обеспечить безопасность нашей страны. В то же время я искренне надеюсь на вас, опираюсь на вас, я не хочу, чтобы пролилась кровь. Во имя мира и национального согласия я прошу вас выйти на улицы, объединиться вокруг меня, вашего Президента. Я обращаюсь к аксакалам Азербайджана! Я прошу вас проявить смелость, мудрость, патриотизм. Я обращаюсь к женщинам Азербайджана! Матери и сестры всегда были великими посредниками в деле достижения мира. Я обращаюсь к молодежи Азербайджана! В трудные для страны минуты молодежь всегда проявляла мужество и героизм, эти качества она должна проявить и сейчас. Одним словом, дорогие друзья, я обращаюсь ко всем и к каждому! В этот трудный день, в эту ночь прошу вас проявить стойкость, смелость, доблесть и честь! Я верю в вас, мои дорогие соотечественники! Я хочу видеть вас на площади перед Президентским аппаратом, и вы можете быть уверены, что я, Президент страны, всегда буду стоять на стороне азербайджанской государственности. Сейчас, когда решается судьба народа, я хочу быть рядом с вами и хочу, чтобы вы были рядом со мной, хочу, чтобы мой народ сам решил свою судьбу, хочу видеть ваши лица, ваши глаза и хочу, чтобы каждый из вас услышал, как бьется сейчас мое сердце…

Три минуты Гейдара Алиева, вздыбившие страну! Еще раз: никаких мер безопасности, хотя… как просто, да? одной пули достаточно, и Алиева – нет, еще лучше – автоматной очереди.

Бяйляр – что? успеет закрыть Гейдара Алиевича своим телом?

Миллион? Нет; здесь уже – весь Баку!

На глазах людей – слезы… живое, бескрайнее человеческое море при свечах…

Только такой идиот, как Сурет, мог упустить этот шанс! Зачем Гянджа? полки? достаточно пули, восемь граммов свинца, и с этой минуты Сурет Гусейнов – и.о. Президента!

Расул нервно ходил по кабинету. Власть, власть уходит у него из рук, власть!

Служебные кабинеты всегда похожи друг на друга, как похожи общественные туалеты. В кабинете Председателя Милли меджлиса был разбит настоящий сад: пальмы, фикусы, китайские розы, горная сосна из Бутана…

«Мое царство», – говорил Расул. Здесь, в этом «царстве», он принимал всех своих гостей. И никогда – у себя дома. Что за привычка такая? Тащить гостей в дом! У русских научились?

С потолка ему на ноги вдруг упал таракан. Ну… твою мать! А тараканы, и они на потолке живут?..

…Год назад именно он, Расул Гулиев, примчался за Алиевым в Нахичевань. Гейдар Алиевич был в сомнениях: возвращаться в Баку или нет? Где гарантии личной безопасности? Расул может дать ему эти гарантии?

Он взял самолет и бросился в Нахичевань. Какая деревня, Господи! Расул не был в Нахичевани лет тридцать, наверное, все ему – не с руки, только Нахичевань не изменилась. Или солнца здесь стало еще больше? Зимы – ледяные, а летом – ад: Алиев жил в крошечном домике своей сестры Рафиги; вода из ручника, сам умывальник – на улице, струйка – такая тоненькая, что Гейдар Алиевич больше фыркал в ладони, чем мылся. Земли здесь – четыре сотки, не больше, а в центре двора – корыто из липы, семья Рафиги Алиевны держала поросенка и коз.

Хорошо хоть дом с застекленной верандой, есть где поставить обеденный стол. В январе, когда на улице было минус тридцать, Алиев серьезно заболел. А туалет – во дворе. Здесь у всех только такие удобства: «два очка».

У Рафиги Алиевны – не два, а одно. И – старые полусгнившие доски…

От вони кружилась голова.

Как же Гейдар Алиевич жалел, наверное, что в Нахичевани нет канализации. Только – в центре города, в пятиэтажках. Работая Первым секретарем, он так и не собрался проложить здесь, на родине, трубы. Летом – полчища мух. А еще – гадюки и знаменитая змея-стрела, питавшаяся прямо с помоек!..

…Разговор с Расулом был предельно серьезным. Гейдар Алиевич ставил перед ним вопрос за вопросом. В чем-то они, его вопросы, были даже наивные, – он отстал от реальной ситуации в столице, и гордое одиночество Алиева поразило Расула до глубины души.

Он никогда не завидовал Гейдару Алиевичу и никогда его не любил. Сначала он прикрывался им, как щитом, потом – деньги делают всех дураками – решил, что Алиев приведет его к власти. Только он может сделать его Президентом, – сам Расул никогда не взойдет на этот трон, ноги не те, голова – есть, руки (руки загребущие) еще какие, но вот ноги (от трусости?) все время как-то подламываются, не получается у него (все – есть, а – не получается) крепко, очень твердо стоять на ногах. Как ему без Алиева? Куда? Без него он – мешок с деньгами, бег в мешке – это потеха для публики, всего лишь потеха, и Гейдар Алиев нужен ему как костыль.

Расул навестил маму Гейдара Алиевича! Ей – под 90, но до чего бодра! Иззет-ханум была против того, чтобы Гейдар Алиевич возвращался в столицу. Расул провел в ее доме весь день. С барской обходительностью и неизменной улыбкой он жарил шашлыки и говорил тосты… тост за тостом, тост за тостом, – Гейдар Алиевич очень хотел, конечно, вернуться во власть, но он – буржуа, а не самосожженец: «верь, да оглядывайся», как говорит старая азербайджанская пословица.

Он был уверен, Баку – это ловушка. А Расул – разубедил. Железно разубедил, опрокинул (да еще и с гарантией) все его доводы. Гейдар Алиевич хорошо видел Расула, его план. Сурет набирает силу, за Суретом – армия и ОПОН. Каково Расулу? Ведь Сурет отнимет у него НПЗ. Первом делом – отнимет! Да, – Расул ищет переходную фигуру, хотя бы – на год-другой, пока он не окрепнет, но ведь Гейдар Алиевич, став Президентом, окрепнет еще быстрее, и тогда Расул…

Главная ошибка Гулиева – инфаркт. Он переоценил инфаркт Алиева. Последствия инфаркта. Нахичевань, горный воздух, чистая еда, лечебные травы и мед сделали свое дело.

Ну – кто на новенького?!

…Когда Алиев возвратился с телевидения в Президентский аппарат, он был так бледен, что не знал, похоже, что ему делать и как ему быть. Вызвал министра обороны, чьи танки только что блокировали базу ОПОН. Что за чушь? Разве можно использовать в городе танки? Им ведь даже развернуться негде, это город! И какой! – Баку, где узкие кривые улочки, особенно – в старом городе, где как раз расположился ОПОН…

Расул подумал, что дед… наедине с собой Расул всегда звал Гейдара Алиевича «дедом»… проиграл, что он, как и Эльчибей, убежит сейчас куда-нибудь, скорее всего, – в Грузию, к Шеварднадзе, под его защиту, ибо Нахичевань – занята, там сидит Эльчибей!

И вдруг – весь город, весь Баку, у Президентского дворца. Ночь, свечи, флаги, кругом – портреты Алиева, люди идут с Кораном в руках, все идут и идут, идут и идут…

Неделю назад кто-то написал в «Заре Востока», что личные доходы Председателя Милли меджлиса от поставок нефти составили – только за прошлый год – четырнадцать миллионов долларов.

Расул сел считать. Сначала считал сам. Потом посадил жену, она ведь юрист.

Вспомнили все до рубля. То есть до доллара.

Записали даже то, что продали еще в прошлом году.

Ну и что? Десять миллионов триста одна тысяча… Какие четырнадцать? Откуда? Какая подлая брехня!

Уж не Гейдар ли Алиевич… за этой статейкой?

А?

…Мохнатая черная тварь по-прежнему сидела на рабочем столе Председателя Милли меджлиса и внимательно его изучала. – Сволочь! Расул схватил папку с бумагами, прицелился: сейчас-сейчас, момент…

Нервы сдают… Отдохнуть бы, отдохнуть, взять девочек (у Расула – гарем) и свалить бы из Баку на недельку! Куда? да хоть в Москву; азербайджанцы очень любили отдыхать в Москве. Девочки здесь еще лучше, чем в Баку, не такие пугливые и забитые. Главное, не устают. Они вообще могут не спать! Им купюры нужны, а не сон, вид купюр любой сон отгоняет!

Выносливый народ. В Баку – много солнца, это очень плохо для девочек, быстро устают, а с темнотой – засыпают. Куда им до московских, тем более – до сибирячек?! Те зажигают всю ночь. У них день как ночь, а ночь – как день! Кроме того, в Москве нынче ресторанный бум. Сбросив в бедность миллионы своих соотечественников, демократы быстро превратились (пусть бы и с элементами пародии) в капиталистов, в буржуа. А буржуазия любит поесть. В Москве – 64 новых ресторана. Когда Олег Павлович Табаков возглавил Художественный театр, здесь везде открылись рестораны: в самом театре, у касс, рядом с театром, в Камергерском и – даже! – в Школе-студии МХАТ.

В центральном зале (их всего три) ресторана три портрета. В центре – Олег Павлович. Фотокопия с портрета Александра Шилова. А справа и слева от Олега Павловича – его коллеги, основатели Художественного театра, Станиславский и Немирович-Данченко.

МХАТ вчерашний, так сказать, и МХАТ нынешний – современный!

Никто не удивляется. Отужинав под портретом Олега Павловича с самим Олегом Павловичем (и щедро расплатившись за ужин), Расул больше всего удивился тому, что в этом ресторане никто не удивляется: личный столик худрука МХАТа Табакова под портретом Табакова. Нормально!

В Азербайджане, между прочим, ненормальное тоже стало нормальным. На каждом шагу… Но почему все-таки Алиев сильнее всех? Он не молод, он много работает, следовательно – здорово устает, да это и видно, вон… какие мешки висят под его глазами, и этот старик – опять сильнее всех?!

Расул нажал – под столом – незаметную кнопку. Тут же распахнулась дверь, и помощник застыл на пороге:

– Какие указания, Расул-бей?..

– Набери Тариэля и узнай график. Если Гейдар Алиевич не очень устал, я бы встретился. Так и скажи. Если Гейдар Алиевич не очень устал…

Его голос подчеркивал: не очень

Помощник кивал.

– Осмелюсь уточнить, Расул-бей. Сегодня? Вы когда хотите встречу?

– Т-т-ты!.. – Расул аж задохнулся, – т-ты вконец… охренел? А?! Говори!

Он схватил помощника за пуговицу, как барана за шерсть, и – подтянул к себе:

– Эт-то кто р-решает? Говори, сука! Кто у нас решает такие в-вопросы?

Помощник побледнел:

– Его Высокопревосходительство господин Президент, Расул-бей. Только он!

– А что ж ты… меня спрашиваешь? – кричал Расул с перекошенным ртом.

Помощник, бедный, аж присел:

– Я понял свою ошибку! – забормотал он, – такие вопросы решает только его Высокопревосходительство, господин Президент Гейдар Алиев.

– Так быстрее, милый, быстрее… – шипел Расул. – Исполняй!..

Год назад Расул с удовольствием «приватизировал» четырех американских конгрессменов. С какой же охотой эти сытые, холеные янки брали у Расула деньги – только дай!

Расул (почему только?) был уверен, американцы чураются взяток. А потом вдруг догадался: взятки любит весь мир.

Кроме… Гейдара Алиевича?

Как это может быть?

…Тяжело и тревожно, как перед смертью: сегодня Сурет, завтра Расул? Гейдар Алиевич опьянен победой, это видно. Что, если он… не остановится? Дальше пойдет? Как Сталин после 24-го года, после смерти Ленина?

Пискнул телефон: приемная.

– Н-ну? – Расул включил громкую связь. – Что Тариэль?

– Через минуту будет ответ, Расул-бей. На «Мотороле» господин Абасов, министр национальной безопасности. Вы его искали, Расул-бей…

– Переключайте…

Совершенно новая система, между прочим. Турки подарили. «Моторолы» стоили огромные деньги. Звонки – еще дороже, – мобильные телефоны только-только входили в моду.

– Здравия желаю, господин Председатель!

– Намик, брат… Как жизнь?..

Намик Абасов пользовался исключительным доверием Председателя Милли меджлиса.

– Как в сказке, Расул-бей! – пророкотал, через густые усы генерал Абасов. – Сурета приняли. Сидит и плачет, дозу просит. Жилы, кричит, разрываются!

– Так кольни его, слушай, – предложил Расул. – А то нехорошо как-то; он ведь пока премьер. Уважь, слушай. Может, сам подохнет от передозика…

Абасов удовлетворенно кивал:

– В Гяндже полный покой. Вот только Джавадов исчез.

– Оба исчезли? – насторожился Расул.

– Нет, Расул-бей! Гейдар Алиевич не сердится на Ровшана. А Махир – в бегах.

Расул поджал губы.

– Куда пошел этот бег?..

– Исключительно в теплые края, Расул-бей. На север сейчас никто не бежит.

– Баба с возу…

– Президент тоже так считает, Расул Байрамович… Президент не желает крови.

– Добрый человек.

– Очень добрый, – согласился Абасов. – Гуманист, я бы сказал!

– Хочешь анекдот? «Девушка! Вы само совершенство, – сказал мужчина. – «Не местный», – подумала девушка».

Абасов засмеялся:

– Смешно, Расул-бей…

– Скажи, Намик, я – о митинге. Сколько было людей? Есть прикидки? – Есть, – закивал министр. – С трансляцией по стране – миллиона три, Расул-бей. А в Баку к трем ночи было полтора миллиона.

– Ого!

– Да.

Намик Абасов знал, что Расул ревнует к Алиеву. И наслаждался сейчас его растерянностью…

– Спасибо, Намик. Спасибо, что позвонил…

– Слушаюсь, Расул Байрамович. Такая у нас работа…

– Салют!

Азербайджан становится султанатом.

Выходит, по воле народа? Бывшего советского народа? Точнее, народов?..

И опять зазвонил телефон: приемная.

Расул схватил трубку:

– Ну?

– Его превосходительство Президент Гейдар Алиев ждет вас, Расул-бей. Прямо сейчас.

– Машину к подъезду!

– Уже стоит, Расул-бей…

Устал, смертельно устал, но пожелал встретиться!

Расул метнулся к сейфу, схватил бутылку виски пятидесятилетней выдержки, завернул ее в «Правду Востока» (советская привычка, черт возьми: бутылки прятать в газетах) и выскочил к парадному входу…

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии