Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть восьмая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть восьмая)

Глава пятнадцатая

Часть первая           Часть пятая

Часть вторая           Часть шестая

Часть третья            Часть седьмая

Часть четвертая

Настоящую женщину понять невозможно! Настоящей женщине и царь не указ, а уж начальник – тем более! Ева ужасно злилась на Альку: Сергей Иннокентьевич – мужчина джекпотовый, толстоват, конечно, в три обхвата, но скоро загнется, это факт, рак селезенки, четвертая стадия. Денег у Сергея Иннокентьевича еще больше, чем у Ельцина, а на баб он клюет, как лосось в путину; перед смертью лосось все сметает на своем пути. Что тогда эта дура телится?.. Кто объяснит?!

Все утро Ева мысленно разговаривала сегодня с Алькой: нет, если Сергей Иннокентьевич с его распухшей от лени мордой для тебя, овца, не джекпот, значит, катись, дура, обратно в Вологду, к маме с папой, и там, в Вологде-где-гдегде, в Вологде-где… ищи, бл…, свое женское счастье!

Не можешь мужика уколбасить? Да?! Ну так купи ему, идиотка, «конфетки» и сделай чай. Сергей Иннокентьевич не сразу сообразит, что виагра сейчас и в конфетках бывает, вот увидишь!

Молодцы, фармацевты: спецзаказ от девочек. Держат руку на пульсе! Умеют заработать! Виагра сейчас – наиважнейшая «вакцина». Это раньше народ жил стройками да заводами, для государства, так сказать. Нынче – все перестроились, секс теперь – наиважнейшее развлечение для человека, в Москве, вон, на Таганке публичный дом для школьников открылся, «Парк-авеню» называется, так отбоя нет, хотя девочки там – свои, с кем пришел – с тем и остался, так дешевле, черт возьми, и по выгоде хорошо.

Но у Евы, у агентства «Мадемуазель» – другой уровень. Сергей Иннокентьевич – депутат. И не просто депутат, а от коммунистов, они все при деньгах, и у всех – только одно на уме: после «конфеток» с виагрой даже дождевой червь гвоздем встанет. Девочки в «Мадемуазели» не всегда, увы, понимают драгоценное значение алкоголя – для их далеко-далеко идущих целей. Но когда после водки или «конфеток» стручок какого-нибудь депутата взлетает выше Александрийского столпа, значит – не теряйся: он же, коммунист чертов, наутро в загс рванет, узаконить отношения. А по-другому – никак. Если по-другому, так ведь столпа не будет… – у них, у старичков этих, выбор есть? Природа не оставляет им выбора, на то она и природа!..

Ева редко курила. Обычно «Беломор» (для гламура, так сказать). Баловалась травкой, но только в компаниях; если курить травку в одиночестве, это уже наркомания, а наркоманов и наркоманок Ева глубоко презирала. Она мечтала о Нью-Йорке, ментоловых сигаретах и ванильном кофе, но швейный техникум в горьком городе Горьком быстро выбил из нее всю эту дурь… Да, Алька права: если Сергей Иннокентьевич, упившись, закусывает водку простынями и требует, чтобы Алька держала его ботинки в холодильнике, потому что так они меньше воняют… – ну и что теперь? Бабе когда легко было? Но ведь это святое дело, между прочим: превратить дряхлый коммунистический отросток в майский рог изобилия!

Сначала Евик (так звала ее Алька) была обычной «рублевой» проституткой у себя на родине, в Арзамасе, а потом – перебралась в Москву. Сейчас Еве уже 32, и возраст берет свое. Неудачи сыпятся одна за другой, одна за другой… последний… всадник… так бушевал всю ночь – о-гого! Дуры девки, какие дуры… мечтают о принце на белом коне и не понимают, что в конце концов им придется кормить и принца, и коня! В кругу подруг Ева проговорилась: ее новый «роднуля» сошел с ума. Вшил себе в стручок металлические шарики – для «космического» эффекта, как он говорил. Такие операции только-только входили в моду; их производили подпольно, по цене аборта, за двадцать пять рублей. Кто-то из подруг заложил, что Ева треплется; всадник рассвирепел, и в ход пошли кулаки… – да, сильная была ночь! С разными спецэффектами!

И опять твои мечты сбываются у кого-то другого: этот гад отобрал у Евы даже то, что дарили другие. Обрачились, блин!

Ева быстро взрослела. В ней появилась усталость, свойственная людям, которые потеряли вкус к жизни. И она перевела себя на «преподавательскую» деятельность: открыла агентство «Мадемуазель», быстро потеснив на рынке «общественных услуг» даже самого Петра Листермана, совершенно ошалевшего от нахлынувшей свободы, спроса и гешефта.

– Вы – девушки приличные, – учила Ева своих матрешек, – язычком надо работать, а не болтать, а ртом – чувствовать. Рот! Это же самый эротический орган. Если «карась с икрой» (то есть – джентльмен с деньгами) и он, «карась», повелся на бабу, любые тараканы у нее в голове покажутся ему божьими коровками!

Сразу, как познакомились, ножки – треугольником. Медленно снимаешь трусики… никаких колготок, дуры, колготки надо еще в лифте снять, что время тратить? Зато «потроха» – сразу наружу. Трогай, ветеран чертов, не бойся, здесь – все мокренькое, в такой полынье и утонуть приятно, не то, что искупаться, сразу в жар бросит.

Для оживляжа «карасю» загадайте загадку:

Вдруг у девушки-сиротки
Загорелося в середке,
А у добра-молодца
Что-то капает с конца!

Чего хихикаете, овцы? Самовар не узнали?! Может, поэзию не уважаете? Это «карась» должен хихикать, дуры! А вам самое время показать трусики. Главное, чтоб свежие были. Трусики – наше оружие, овцы! Вы ведь даже Пушкина прочесть не умеете… Кто вам сказал, что за дательным падежом сразу идет родительный? «Весной ей минет восемнадцать!» Ну, Вика, Алька… где здесь ударение? Вот-вот: у вас только минет на уме. Стыдно!

На самом деле Ева учила девочек рыночной экономике.

– Знакомство с мужчиной – это волевой акт, – говорила Ева.

– Какой? – не понимала Алька.

– Волевой, дура!

Алька тупила, но тупость сейчас – это примета времени.

– Может, ты еще девственница? – злилась Ева, если Алька тупила.

– Вроде нет… – пугалась Алька. – С трех сторон – нет!

Ребенок, полученный от правильного отца, это супервложение: эффектная жизнь на все оставшиеся годы, прекрасный вариант безбедной старости! Главное – родить, а через ребенка обобрать джентльмена до нитки. Девушка должна мяукать как кошка, но у этих… они ж из подворотни, не из теремов… все на скорую руку, все – очень грубо, будто медведь лапу сосет, объедаясь слюнями!

А надо изящно, нежно… – как розовые фламинго клюют червячков; в школе мальчики лупят девочек портфелями по голове, а потом удивляются: почему все красивые девушки дуры? Нездоровым мужчинам очень нужен здоровый секс, но Алька – овца, конечно; без санкции Сергея Иннокентьевича выстригла на лобке кобру. Расписала себя, так сказать. Узнай сначала – а вдруг твой мужик змей ненавидит? Каково ему на кобру пялиться? Ты еще профиль генпрокурора нарисуй! Во веселуха будет!..

Из всех вечных явлений любовь длится короче всего. Работая с идиотками (с такими, как Вика, например, от которой как-то странно всегда пахло, то мышами, то пылью), Ева успокаивала себя тем, что они, идиотки, работают на нее – не наоборот же! Из всех ее овец только Алька получала приличные деньги. Остальные трудились за две копейки, но в простое (значит, и в накладе) никто не оставался. Если – две копейки, но каждый час, каждый день… все равно было неплохо!

Буклеты «Мадемуазели» сочинял бойкий и вечно голодный журналист Андрей Ванденко из орденоносной комсомольской газеты. Писал он скучно, но писал, надо же прокормиться: «Она – неземной красоты и неприступна для соотечественников. Вы – хорошо обеспечены и, разумеется, очень заняты, но она подарит вам свою улыбку, выпьет в вашем обществе чашечку кофе, съездит с вами в Париж или в Монте-Карло…»

Словом, так, мужики: можно красиво и романтично, можно легко и сразу, главное – плати!

– Запомните, венусы, – твердила Ева, – рассуждений поменьше, секса – побольше. Женская логика всегда оставляет след на мужской психике, уразумели, овцы?

Девочки смотрели на Еву с обожанием. В «Мадемуазели» никто не сомневался, что Ева и ее уроки – это самый короткий путь к богатству.

До Альки с Сергеем Иннокентьевичем работала Вика. Худенькая рыжуха с длинной косой. Принимая Вику в агентство, Ева была уверена, что вреда от нее или проноса не будет. Сначала Вика думала обобрать Сергея Иннокентьевича по-быстрому, но, узнав, сколько у него денег, решила задержаться с Сергеем Иннокентьевичем на всю его оставшуюся жизнь.

Вика залетела почти сразу – редчайшая удача! Все, как учила Ева, позаботилась заранее, проколола презик булавкой. Тест на беременность и его ошеломляющие результаты пригвоздили Сергея Иннокентьевича к стенке, потом – к бутылке. Во, блин, какой гороскоп вышел! Сергей Иннокентьевич бессменно квасил, закрывшись в спальне, раздирал грудь ногтями и кричал голосом енотовидной собаки. Потом – проспался, вытер пот, пришел в себя и – смирился.

А куда денешься, если ты – депутат, коммунист и орденоносец? Попробуй, отпрыгни! А что скажет товарищ Зюганов? И избиратели!

Сергей Иннокентьевич поторопился, заранее назвал мальчика Арсением. И этот Арсений по-сыновне часто являлся ему во сне, целовал его в щечку, а товарища Карла Маркса ласково называл Дедом Морозом. О том, что случилось дальше, лучше не вспоминать: такие промахи были только у Вики. Вот они, сука, «вечера дружбы», проклятые! На одной из молодежных тусовок Вика закадрила чернокожего парня из института Лумумбы. У них же хобот, как у слона! Кто его видел, и, не дай бог, попробовал на вкус, тот сразу волю теряет.

Могла бы сообразить, матрешка, пьянка на вечеринке – это почти всегда к пополнению в семье…

Вика очнулась только наутро. Голая и вся… в сперме! Сколько же у них спермы, у этих прекрасных гостей нашей древней столицы…

С чернокожим другом Вика рассталась сразу, едва они вернулись от врача: парень не прошел тест на беременность.

Ну и что делать? Сергей Иннокентьевич сына ждет, на роды записался, чтоб лично присутствовать, так сказать, а тут вдруг – вместо Арсения – вылезает прелестный негритосик:

– Привет, папа! Я твой сын из солнечной Уганды!

Депутатов Верховного Совета, верных – от страха – собственным женам, девочки называли «одномандатниками». До Вики, до их знакомства, Сергей Иннокентьевич был глухой «одномандатник». А тут вдруг – нахлынуло! Была бы Вика умнее, так отвалила бы денег в роддоме, и черного мальчика тут бы мигом поменяли на белого. Когда есть бабло, самосев можно устранить. Вон их сколько сейчас, «отказников»! Но Вика до такой степени боялась Сергея Иннокентьевича, что все, овца, ему рассказала!

От горя Сергей Иннокентьевич напился так, что танцевал у себя на даче с лопатой. А потом содрал со стены саблю и долго, уверенно рубил темноту. Как говорил (в таких случаях) Владимир Вольфович Жириновский: «Пушкин несчастный был. Лучше бы его совсем не было…»

Уже полгода прошло, но любые предложения о сексе Сергей Иннокентьевич воспринимал как террористический акт. Огрела его Вика своей любовью по самое… ё-моё!

Тут Ева и заявила в полет космонавта-дублера – Альку. Пусть не сразу, но Сергей Иннокентьевич все-таки приободрился! Девятнадцать лет, хороша собой, ухожена, главное – большая, свободная, агрессивная грудь!..

Перед встречей с Сергеем Иннокентьевичем у Альки случился абдуцунс, причем – полный. С ее постоянным клиентом, почти гражданским мужем, Игорьком.

С криком: «Я покажу тебе, сука, как мы е…лись при Советской власти» он оседлал ее на первой же встрече: как Хома Брут – ведьму.

Хороший мужчина. Магнат. Каков идеальный размер мужского достоинства? Правильно: сто миллионов долларов.

– Все, зайчик, мы расходимся, – объявил он Альке.

Она нахмурила лобик:

– Кого-то лучше нашел?

– Не лучше, но дешевле… – уточнил Игорь.

Сцепились они на освящении его новой шестицилиндровой колесницы – белого «Лексуса». Сначала все было, как у людей, красиво и торжественно. Игорь не поскупился: шампанское, тарталетки с икрой, 700 человек гостей, почти полк. Батюшка-протоиерей с напускной важностью освятил «Лексус» и тут же попросил у Игоря деньги на новую канализацию в их приходе.

А потом что-то пошло не так. Игорь подвыпил (ему много не надо) и вдруг вцепился Альке в космы, со вкусом уложенные у самого Владислава Лисовца. Не владея собой, он выхватил у батюшки-протоирея кадило и с такой силой вмазал кадилом по Альке, что ее лоб превратился в кровавое месиво.

Как писал Александр Суворов своей маленькой племяннице: «А вчера ядрышко, детонька, оторвало моей лошадочке полмордочки…»

Кадило – как ядрышко, да только Алька сама во всем виновата. Игорь отправился в Милан, на переговоры, и взял Альку с собой. В тот же вечер она широко прогулялась по галерее короля Виктора Эммануила – «развела» Игорька на шубу и на четыре сумочки. (Девушек, помешанных, как Алька, на шубах, Ева звала «норкозависимыми».) А утром, когда Игорь с партнерами куда-то уехал, Алька тут же, мотыльком, прилетела обратно в галерею. Сумочки, мол, у вас чудные, слов нет, да только мне – не подходят, ценники – посмотрите! – не тронуты, поэтому будьте любезны, верните кеш!

У хороших магазинов на Западе есть такая особенность: если вещь тебе не подошла, они возвращают деньги.

Вот как Игорь узнал, а? Поумнели, поумнели сейчас мужики: только дикие папуасы с севера клюют теперь на фразочки типа «я тебя люблю и хочу ребенка»! До Альки (прошлый год) Игорь две недели путешествовал по Волге в компании других девушек из «Мадемуазели» – Сонечки и Вики. Ему особенно нравилась Вика: в «эскорт» Вика (она – из богатой семьи) явилась в ожидании сексуальных приключений, от скуки; по этой части у Вики наблюдалось серьезное внутреннее страдание. В какой-то момент Вика заприметила, что в пиджаке Руководителя, так девушки торжественно называли Игоря, прячется приятная пачка долларов. Ну вот как? Разве можно так «кочегарить»? Сидеть с лимонкой в заднице и ждать, когда она взорвется?

Пока «любимка Игорь» спал, Вика старательно скручивала в трубочки огромное количество купюр. Ни одной не оставила! С трудом, с большим трудом, но все эти трубочки влезли все-таки в то радостное место, откуда иной раз появляются дети.

Нашпигованная «зеленью», как утка яблоками, Вика эффектно «преподнесла» себя к завтраку. И там же, за завтраком, «любимка Игорь» хватился пачки.

Яхту перебардачили вверх дном, раздели девочек догола, но в «сейф» естественного происхождения… в естественную монополию, так сказать… заглянуть не догадались. Игорь приказал отогнать яхту в самый центр водохранилища, подальше от берега, а Вику и Соньку скинул – голыми – в воду.

Гребут они к берегу, вода теплая. Вика переживает:

– Слышь, подруга! А водичка заходит в место общего пользования? Не знаешь?

Она очень боялась, что купюры выпадут или промокнут.

Вылезли у рощи. Тихо, никого нет, вокруг – поля неоглядные, бабочки летают, жучки разные, и птички поют. Тела промокнули газеткой «Труд», валявшейся в кустах, и Сонька тут же смастерила две юбочки из лопухов.

– Круто! – похвалила Вика. – Маугли, блин!

И тут на дороге дед какой-то показался, в райцентр катил.

– Подбрось, дедуль! Озолочу! Дед обмер: голая девка изогнулась рачком, засунула между ног пальцы и вытащила оттуда сто долларов.

– Ну и копилка у тебя, доченька…

– Не переживай, дед, настоящие! – заверила Вика. – Только вот подсохнут немного…

– Вам бы, девки, в цирке выступать, – бормотал старик.

– А у нас и есть цирк… – хмыкнула Сонька. – Водная феерия!..

Игорь исчез, Игоря сменил Сергей Иннокентьевич, который тут же подловил Альку на «потусторонних связях».

– Милый, с презервативом – это не измена, – доказывала Алька.

– Тогда с глушителем – это не убийство, – резал в ответ Сергей Иннокентьевич.

Они никогда не понимали друг друга, даже в постели. – Обращаться с девочкой надо аккуратно, как с елочкой, – учила его Алька. – Вырубить и отнести домой? – уточнял Сергей Иннокентьевич.

Скрипи перо, переводи бумагу…

Золотое правило современной блондинки: не знаешь, что сказать, улыбнись, незаметно (чтобы все видели) расправь бретельки лифчика или закати мужу кошачий концерт. Пусть он, коблуха, ножкой на тебя топнет… топнул? Тут же прижмись к нему грудью, вроде как ты сдаешься… формируйте любовь, дуры… формируйте, формируйте… может, что и получится!..

– Ты угадываешь все мои желания… – бормотал Сергей Иннокентьевич, напившись. – Ты делаешь меня счастливым…

– Еще водочки? – усмехалась Алька.

– Офигеть… Как это у тебя получается?.. У Сергея Иннокентьевича воняет не только изо рта, но и из носа, зато он не любит целоваться – такие слюни Алька бы не пережила.

…Им бы молиться на Еву, этим девчонкам, они же ничего толком не умеют, но в Альке было так много искреннего, что даже опытный человек, часто пользующийся услугами проституток (в том числе и начинающих проституток – еще кротких, еще трусливых, не наглых, вчерашних школьниц), даже опытный человек, который для альфонса уже стар, а для спонсора пока слишком наивен, не догадается, конечно, что эту милую, кроткую девушку интересуют только безобразия.

Наоборот, можно предположить, что этот ребенок пишет в альбом прелестные стихи, до сих пор играет в куклы, а по выходным поет – ангельским гласом – в церковном хоре…

Никто не скажет, что эта девочка создана только для гадостей. Самой природой создана? Ведь таких малышек – легион. Их бесполезно воспитывать, учить, лечить (от чего? от разврата?), но они не могут жить без секса – без мощного, изнуряющего секса с разными мужчинами.

Одного партнера им уже недостаточно, увы, как погибающему наркоману недостаточно теперь привычной дозы, и этот порок – природная тяга к сексу – проявляет себя уже в детские годы. Вселив в них беса, природа просто издевается над ними. Такие девочки интеллектуально и социально развиты, они хорошо учатся, но в них есть скрытая угроза. Они любят бантики, любят косички, платьица… – словно это и не дети вовсе, а воздушные эльфы, вдруг слетевшие на землю. К тринадцати годам эти девочки уже настолько внутренне сильны, что они даже под пыткой не выдадут свою тайну: по ночам их ручонки сами, не спросясь, легко находят то самое место, ту точку, откуда по телу разливается необъяснимая благодать.

Клад! Это клад! И их детская жизнь уже разделилась как бы на две половинки. «До» и «после» «улыбки Снегурочки», так называла этот клад Алька!

«Улыбка Снегурочки»…

Право на удовольствие. Новое развлечение. И какое! Они ни за что не откроют эту тайну, разве что кому-нибудь из подруг, но не сразу, потом, со временем: я – трава, пробивающая асфальт, я пробью асфальт, я уже пробила асфальт!

Им неведомо, что трава, пробившая асфальт, погибает очень быстро, с первыми холодами*.

Ручонки, ручонки… да, по ночам (иногда и днем) они, ручонки, упрямо делают свое дело. Детский страх, что кто-то из взрослых «застукает» их, этих девочек, на месте «преступления», грубо, безжалостно оторвет их ручонки от «чуда чудного» и «дива дивного»… – этот страх загоняет детей в какую-то внутреннюю «скорлупу». А тут вдруг кто-то из подружек скажет, что за такие вот вещи надо наказывать, руки отрубать… да, их тайна быстро набирает взросление, силу, но у таких девочек уже нет близких друзей, их нет и не может быть, ведь они – люди с тайной…

Там, где разврат, там и пафос. Может быть, и смерти не надо бояться? Может быть, ее вовсе нет? Может быть, смерть – это то, что происходит только с другими?

Освоили землю, освоим и небо! После удовольствия хочется всегда еще большего удовольствия. Значит, можно попробовать сначала вино, потом – коньяк, потом еще чтонибудь, сначала… легкое, за легким – потяжелее…

Мне – все можно. Ведь я с детства не такая, как все, то есть я – это не все!

– Ну, овцы, отвечайте! Задница – половой орган? – спрашивала Ева.

– Вроде да… – неуверенно отвечала Вика.

Ее вопросы ставили девчонок в тупик.

– Молодец! – вздыхала Ева. – Не знаешь, что сказать, не молчи. Это шлюхам платят – запомнили? А приличных девушек – балуют! В сексе матушкой-природой заложена основа для скотства. Наша цель – его разбудить, потому что люди получают от скотства новые сильные чувства и готовы за это платить! Рестораны, дорогая еда, когда ты сам не понимаешь, что ешь… Но если научиться тошнить, – учила Ева, – можно и пирожное надкусить.

Самое главное – правильно тошнить. Плюс – тренировка глубокого минета.

– А тренировка на хрена? – удивлялась Алька.

– Чтоб челюсть не свело. Помнишь, что у Соньки было?

Как такое забыть!

– Тельманом звали, – ругалась Сонька. – Нюхал, сука, как подорванный. Меня заставлял. Я, блин, для аромата в трусики шалфей положила. Так он, козел обнюханный, даже не почувствовал!

– Нельзя так, – учила Ева. – От шалфея экзема бывает.

– Где? – не понимала Соня.

– Где-где? В гнезде!

– Не в гнезде, а в гнездышке… – поправляла она. – Я его тогда сутки минетила. Челюсть свело! Удивляюсь, как зуб не сточила…

– Трепетная! – похвалила Ева.

– Так он по-другому не извергался, – вздохнула Сонька.

– Бедная девочка… – сокрушалась Алька.

Ей всех было жаль: кошек, собак, птичек и, иногда, людей.

На нервной почве у Евы появились проблемы со щитовидкой. Врачи предупреждали, жить ей надо только у моря, в полном покое, иначе она будет похожа на Надежду Крупскую.

Какое море, какой покой? С ее-то матрешками!

Ева подтянула к себе телефон, набрала номер.

– Маленький… ты где? – Выезжаю, – заверила Алька.

Шкура-девка! Слово «выезжаю» означает, что она только сейчас начинает думать, как ей собраться, чтобы начать наконец собираться.

Ева взяла чашечку с кофе «антидепрессо», но кофе в этом кофе почти не было, только коньяк, но коньяк хорошо помогает, особенно – в паре с «Беломором».

На голодный желудок «Беломор» идет не хуже травки, между прочим; Ева взяла из портсигара папироску и попыталась вспомнить: завтракала она или нет?

Сегодня Еве приснилось, что Сергей Иннокентьевич – помер. Черный гроб, обитый кумачом, портреты Ленина и Сталина, а Зюганов сорвал с башки кепку и горячую речь говорит. В этот момент Алька подлетела к Еве и отгрызла ей палец, потому как Сергей Иннокентьевич, умирая, ничего ей не оставил, только дачу в поселке ветеранов партии и ржавый велосипед.

Может быть, перегрузить Сергея Иннокентьевича той же Вике? Отметал икру лосось, ну и умри теперь – с чистой совестью!

Вчера пришел заказ. Кто-то… человек с весом, политик, наверное, хотел бы получить девушку «для души», но – с интеллектом. Ева хотела отправить заказчика в общество «Знание», но следом – подлетела платежка.

Если такое бабло тратится на «разговоры по душам», сколько же у политиков денег, а?

Ева ждала Альку.

*Мы говорим только о девочках, а парни? Лермонтов написал «Маскарад» в 21 год. Как, через что оказался он в этой бездне страстей?.. Нина, Арбенин, Шприх… откуда она, его драчливость, его болезненная страсть к дуэлям, то есть – страсть убивать?.. – Прим. авт.

Глава шестнадцатая

Под видом капитализма Гайдар и Чубайс возвели в России идиотизм.

И идиотизм, надо отдать должное Гайдару и Чубайсу, был воздвигнут в рекордно короткие сроки.

Начиная с 7 января 1992 года (Гайдар отпустил цены) министр внутренних дел Ерин регулярно, каждый день, сообщал правительству: «Групповых нарушений общественного порядка в связи с либерализацией цен не зарегистрировано…»

По всей стране. В аппарате Ерина была заготовлена «болванка», и Ерин, лениво подмахивая один и тот же текст, отправлял его, не читая: народ сидел по домам и – безмолвствовал.

Говори не говори, Ельцин не слышит! Чтобы переименовать Ленинград в Петербург, Горбачев потратил почти 12 миллионов долларов. Чтобы Свердловск стал Екатеринбургом, было выделено 600 тысяч долларов: надо же показать – всему миру – новую, переписанную (в табличках) страну! Люди, правда, умирают от голода, но люди умрут, а таблички – останутся. На века!

Ни одного «митинга протеста». Народ, который не ценит собственную жизнь, не заметит (на своей же земле) и ГУЛАГ… – Сталин, к слову, это знал.

Вячеслав Михайлович Молотов часто рассказывал одну и ту же историю. В Туруханском крае, где Сталин отбывал ссылку, у него была интимная подруга – крестьянская дочь Лидия Перепрыгина*. Возвращаясь рано утром в свою Курейку, где полиция снимала для Иосифа Джугашвили, он же – Оська Корявый, комнату в большой деревенской избе, будущий вождь всех времен и народов видит: по льду через Енисей переправляются подводы. Мужики, женщины и человек двадцать ребятишек – мал-мала меньше.

Лед тонкий, поздняя весна… – подводы тонут. Крики, истерика, в полынье – кровь. Мужики не спасают детей и женщин… нет; они спасают только лошадей, выдирая из-подо льда.

Сталин скинул сапоги и побежал к полынье. Велик Енисей в этих местах, не успел Сталин, не добежал, на льду – только мужики, лошади и трупы.

– Вы ч-что д-дэлае-те? – орет Сталин. – Дэти… дэти утопли!.. – Э, мил человек, – усмехнулись бородачи, – ты-то, видать, не здешний. Запомни: детишков мы у себя в Сибири скока хошь нашлепаем. А ты попробуй здесь лошадь купи!

Зачем нужны просторы Вселенной, когда жмут собственные башмаки? Кто-нибудь знает ответ на это вопрос? Ельцин пьянел не только от водки. Больше всего он пьянел от своей власти над людьми. К этой власти он шел всю свою жизнь. Выход из КПСС – это тоже карьера!

Ночи в Кремле действительно черные: глухая, умирающая тишина; ночи в Кремле не такие, как по всей Москве, гробы ведь вокруг, одни гробы. Почему в Кремле вороны летают ниже, чем над всей Москвой? Могилы? Притягивают. Главное кладбище страны. Сколько людей здесь замучено? Одна кровь под ногами… Поэтому так черно, да?

Перед покойниками Ельцин всегда испытывал страх. Если он кого-то хоронил, то никогда – страшно! – не смотрел на гроб, отводил глаза. Делал вид, что прощается, не наглядится, а сам – не смотрел. Вдруг покойник приснится? Не надо ему таких снов…

Труд, настоящий труд измучил Ельцина: в экономике и финансах он вообще ничего не понимал, а сейчас – обязанность Президента! – ему приходилось читать по полторадва килограмма бумаг каждый день. Самых разных бумаг, иногда – совершенно непонятных. Чтобы «поднатаскать» Президента, ему нашли замечательного учителя – Павла Медведева, спокойного и деликатного человека. И что? Урок экономики завершался, Медведев кланялся и уходил, Ельцин тут же звал Коржакова, жаловался:

– Шта-а… он говорил? Я – ничего не понял. Темный лес, понимашь!

– Вернуть? – предлагал Коржаков.

– Что вы, что вы, – с испугом отмахивался Ельцин. – Ни в коем случае!

Он все чаще срывался: бросал Кремль и уезжал в Сочи, в Бочаров Ручей.

Работать с документами.

Как он «работает с документами», понимала, естественно, вся страна!

Коржаков был ему как «дядька». Спиваясь, Ельцин вел себя совершенно по-детски (алкоголики часто бывают, как дети), так что преданный «дядька-наставник» был необходим. Мало ли что! Коржаков с полуслова, с полувзгляда понимал все желания Бориса Николаевича, но другом ему не был. Там, в Молоково, под Можайском, Коржаков и Ельцин, вдребадан пьяные, резали себе вены и клялись – на крови – в верности друг другу. В верности, но не в дружбе! Коржаков блестяще исполнял свои профессиональные обязанности. А дружить с Ельциным – невозможно; у Ельцина никогда не было друзей. У него даже собутыльников нет – пил Борис Николаевич исключительно с Федором Михайловичем Морщаковым, управляющим делами своей администрации, в прежние годы – первым секретарем Свердловского горкома партии.

Федор Михайлович был двуличен и глуп, говорить с ним – во время обеда – было не о чем, поэтому все их разговоры сводились к охотничьим ружьям и ножам. Пили Борис Николаевич и Федор Михайлович, как пацаны в подъезде, на скорую руку. А Коржаков сидел, как камнем придавленный. Он ненавидел Морщакова и добился, в конце концов, его отставки: Ельцин вынужденно согласился с тем, что если Федор Михайлович в разгар рабочего дня каждый день принимает на грудь, это плохо для Кремля и очень плохо для государства. Нагнув влево голову, чтобы было ловчее писать, Ельцин, скрепя сердце, подписал указ о его отставке.

В столовой Президента Российской Федерации все время пахло вином.

Морщакова сменил Павел Павлович Бородин, «самый русский человек в Якутии», как рекомендовал его Коржаков. Безошибочный выбор: в Якутске, за месяц до этого назначения, Пал Палыч спас Ельцина от небывалого позора.

…Официальный визит Президента Российской Федерации в Якутск. У самолета – триста встречающих: Президент Николаев, республиканские и районные, из улусов, VIP-персоны, нарядные девушки с лентами, ребятишки из местной шахматной школы (почему-то пришли с шахматами) и т.д. – большой праздник, короче говоря. Как только Ельцин сошел с трапа, ему торжественно, под шаманский дунгур, преподнесли шубу из полярного волка, лохматую шапку и рог с кумысом.

Громко крякнув, Ельцин выпил кумыс одним глотком. И, для важности, шмякнул рог о бетонные плиты аэродрома – вроде как рюмку разбил.

Минут через пять кумыс напомнил о себе, совершенно не деликатно… Ельцин – держался, закалка, как-никак, но вдруг – к ужасу встречавших – резко рванул к трапу, обратно в самолет.

Кумыс, проклятый кумыс! Взорвался в желудке, как ядро с порохом…

На аэродроме – немая сцена. И тишина. Зловещая тишина!

Только птички поют.

Глава Якутии схватился за сердце: ему показалось, что Ельцина плохо встретили, Ельцин обижен и поэтому – улетает. Навсегда!

Мэр Якутска Павел Павлович Бородин тут же понял, что происходит. Вот как в России надо делать политическую карьеру! Новенькие туалеты из сосны встали, как часовые, по всей дороге – от аэродрома до правительственной резиденции.

Откуда они? Якуты тащили их на себе, как гробы. Туалеты – просто красавцы! Приятно пахнут – хвойным лесом, тайгой…

Туалеты плыли со всех сторон – на сгорбленных спинах. А вокруг аэропорта – толпа! Понимая, что у Президента сейчас не все ладно, милиционеры схватили мегафоны и приказали толпе разойтись. Но якуты – вот ведь странный народ! – уходить не желали.

Потрясая портретами Ельцина и Гайдара, они так и стояли вдоль дороги; им очень хотелось увидеть праздничный кортеж.

Тогда применили спецсредства.

– Довезем? – Коржаков с надеждой смотрел на Бородина.

– Обязаны, – кивнул Бородин. – Наш долг!

Кортеж Ельцина тормозил по дороге несколько раз. Вместе с остатками обеда кумыс выливался из Бориса Николаевича как из ведра.

– Сколько же в нем дерьма, – сплюнул Коржаков…

С тех пор охрана Ельцина всегда брала с собой памперсы. Ну а как?! С таким Президентом и впрямь может случиться что угодно, особенно в поездках, где вокруг – одно гостеприимство!

Ельцин обожал играть на столовых ложках, барабанил ими по столу, по тарелкам; «под парами», Ельцин делался особенно музыкален: он либо играл ложками, либо дирижировал, размахивая ими, как саблей.

На Кубке Кремля произошла драма. В VIP-ложу подали мороженое. Прямо перед Ельциным, на ступеньку ниже, сидел – наслаждаясь теннисом – Вячеслав Васильевич Костиков, пресс-секретарь Президента. Лысая, как шар, голова Костикова ужасно раздражала Ельцина. Увидев ложку, он схватил ее, как обезьяна банан, другую вырвал у сидевшей рядом с ним Наины Иосифовны и так вмазал по голове Вячеслава Васильевича, что тот подпрыгнул (вместе со скамейкой) на метр.

Услышав, что за его спиной Президент Российской Федерации с удовольствием, громко, мурлыкает себе под нос какой-то африканский мотив, Костиков сообразил: это же Борис Николаевич развлекается, значит – надо обрадоваться и улыбнуться. Костиков мигом изобразил у себя на лице глубокое счастье, но в этот момент Ельцин так саданул его по сизообритому черепу, что брызнула кровь. Раздухарившись, Ельцин с такой силой колотил по голове уважаемого Вячеслава Васильевича, словно хотел забить его насмерть!

Коржаков обмер. Отнять у Ельцина ложки? Будет орать. Возможно – благим матом. А тут камеры вокруг, трансляция – некрасиво получится…

По приказу Коржакова офицеры охраны отвлекли – на секунду – Бориса Николаевича, и в тот момент, когда Ельцин отвернулся, Костикова тут же выдернули с трибуны и отправили к врачам.

Обнаружив, что Костиков предательским образом куда-то делся, Ельцин рассвирепел. Бок о бок с Костиковым сидел почетный гость Москвы Президент Кыргызстана Аскар Акаев. Если Борис Николаевич «в расположение вошел», то есть дай ему волю, он из спин ремни начнет резать – а его разгоряченное лицо не предвещает сейчас ничего хорошего… Господи, это же международный скандал: Президент России публично барабанит ложками по голове и затылку Президента суверенного государства!

Коржаков всю кожу искусал на губах и крутил головой, как филин. Он – какой опыт! – перехватил в глазах Президента России зловещую молнию. Да, Акаев – это его новая цель. Коржаков вскочил и резко, пальцем, поманил Акаева к себе. Иди сюда, Президент! Быстро! Промедление смерти подобно – убьет, он же пьяный…

Акаева спасли. Госпожа Майрам Дуйшеновна, супруга Президента, долго-долго благодарила Коржакова, пообещав ему, что «больше в Россию они ни ногой!».

А Костикову, кстати, не привыкать. Путешествуя по Енисею минувшим летом на прогулочном кораблике, Ельцин – вдруг – тоже «вошел в расположение», приказал немедленно найти Костикова и выкинуть его за борт.

– Пряма… сейчас, – настаивал Ельцин.

Осерчал Борис Николаевич или еще что на него накатило… только Костикова, короче, вон с корабля!

«Где охрана?! – орал Ельцин. – Исполнять!»

Коржаков пропустил эту драматическую минуту: в трюме был, в карты играл…

Вода – плюс два градуса.

Сотрудники службы безопасности (приказ Президента страны!) схватили Костикова за руки-за ноги и – полетел он, раб Божий, в ледяной Енисей.

– И за бо-о-рт его бросает, – орал Ельцин, размахивая полупустой бутылкой, – в на-бежа-а-вшую волну!..

Иными словами, Вячеслав Костиков ушел на тот свет. Так он еще – хорош шут – плавать не умеет, кричит только, как поросенок, матерится, он ведь тоже пьяный…

Что было бы с Президентом Соединенных Штатов Америки, если бы он – по пьяни – утопил своего пресс-секретаря?

– Теперь спасайте, – буркнул Ельцин, убедившись, что Костиков: а) с головой ушел под воду и… б) скорее всего, уже на дне.

Спасли! В воду кинулся Пал Палыч Бородин, мужик с закалкой. А если бы Борис Николаевич… не сжалился? И запретил бы Пал Палычу нырять?

Костиков тут же пришел в себя. И опять улыбается! Мог бы и инфаркт получить, да водка, видно, спасла, он и сейчас не все понимал. Люди на корабле не сомневались: Костиков – просохнет и подаст заявление об уходе. Разве нормальный человек может принять такое издевательство?

Принял. Костиков остался служить Борису Николаевичу верой и правдой…

***

Куранты ударили десять раз: вечер!

Они часами сидели друг возле друга: Ельцин и Коржаков. Почему? Здесь, в Кремле, на Ельцина волнами неотступно накатывал страх. Он не мог долго находиться в одиночестве. Даже в кабинете. Нет уж, пусть кто-то обязательно будет рядом. Сидит Коржаков на стуле… ну и хорошо, пусть сидит, охраняет…

– Ш-шта, Александр Васильевич, – тяжело начал Ельцин, – м-может… коммунисты с летчиком… с нашим… както там поработают…

Таких, как Руцкой, он никогда не называл по имени.

Коржаков резко встал, он был ему как верный пес.

– Сядьте обратно, понимашь! На стул.

– Слушаюсь! Мы… когда с Зюгановым торговались, Борис Николаевич, – начал он, – Руцкой в курсе был. Он всю схему знал и проводки денег. Коля Видьманов и его сын, банк в Ларнаке. От нас – Илюшин для связи. Я вам докладывал.

– Помню. Не забыл.

– Так Руцкой же гарантом был, Борис Николаевич! Как только Зюганов выгнал его из партии, они сразу закорешились.

Ельцин подошел к окну.

– Гадюки-ить…

– Так точно, гадюки.

– Проститутки! – уточнил Ельцин.

– В проституции не бывает кризисов! – поддержал его Коржаков. – Девочки трудятся при любой погоде.

И опять пробили куранты: жизнь сократилась еще на пятнадцать минут.

– Скажите… ш-шоб ч… ч-чаю принесли, понимашь… Коржаков приоткрыл дверь в приемную:

– Чаю Борису Николаевичу. И бараночки положите. С маком!

– А я б-бараночки не хочу, – Ельцин тяжело раздвинул плечи. – Н-не надо мне в-ваши… б-бараночки…

Куранты били чуть слышно, словно играли сами с собой.

– Зачем мне б-бараночки? – Ельцин встал перед Коржаковым. – Я шта… просил?!

Ельцин боялся Коржакова и его кулаков. Александр Васильевич вскипел однажды – пьяный Ельцин в тот вечер достал всех, а его, Коржакова, особенно – и так звезданул Президенту России в зубы, что Ельцин – чуть не упал. А в Астане, несколько дней назад, когда Назарбаев настойчиво поил Бориса Николаевича: «по рюмочке, по рюмочке»… (и тут же, прямо за обедом, Ельцин и Назарбаев подписали тяжелейший – для России – договор о Байконуре), так вот: Коржаков очень хотел вмешаться, остановить Ельцина, но тут уже Борис Николаевич, вдребадан пьяный, залепил ему в глаз.

Коржаков увернулся. Кулак проскочил мимо. Нормальные рабочие отношения! Царь Петр тоже бил Меншикова. Правда, неизвестно, бил ли Меншиков царя Петра…

– Вечно вы… п-прревышаете, Ал-лександр-р Васильевич… – надулся Ельцин. – Вы кто? Охранник, понимашь… А ч-чего ж л-ле-зете? Охранник – так охраняйте!..

– Борис Николаевич…

– В Африке племя есть, – продолжал Ельцин с важной медлительностью. – Там, кто умнее вождя, понимашь, его сразу съедают. Обычай такой, – пояснил он. – Едят как шашлык.

Он поднял указательный палец. Коржаков усмехнулся.

– Мой прапрапрадед, крестьянин, Борис Николаевич, был крепостным. У них в деревне всех крестьян, кто был умнее помещика, везли в Коломну и там продавали на Урал. Заводчикам. Но именно так поднималась страна…

– Замолчите, понимашь!

Ельцин имел привычку не договаривать все свои слова и фразы, полагая, что его мысль уже изложена достаточно ясно.

– Я вас послом в Африку отправлю, – подытожил Ельцин. – К людоедам.

– Так точно! – вытянулся Коржаков.

– Или – в Ватикан… Там-ить, гробы кругом и тишина! Вам ха-ра-шо будет. Под старость.

– У Ватикана – самая сильная разведка в мире, господин Президент, – напомнил Коржаков. – Лучше, чем МИ-6.

– Шта-а… сильнее, чем наша?

– Глубже. И денег они не жалеют.

– Кардиналы?

– Так точно.

Ельцин поднял голову:

– А у нас они есть?

– Католики? Кажется, есть, Борис Николаевич, но я уточню, конечно.

Наина Иосифовна под страхом смерти запрещала дочерям, зятю и охране держать у них на даче спиртное. От Ельцина прятали даже одеколон, поэтому в восемь утра, каждый день, даже в выходные, Ельцин на всех парах летел в Кремль.

– Михаил Иваныч… – Ельцин тут же звонил Барсукову, – шо у нас там есть, понимашь?!

Барсуков – а что было делать? – брал бутылку водки, заворачивал ее в газету – и к Президенту, на третий этаж, в его кабинет. Потом (Коржаков подсказал) была изготовлена специальная папка – вроде как для бумаг. В эту папку легко помещалась плоская бутылка коньяка «Реми Мортан».

Ельцин принимал немного, грамм сто – сто пятьдесят, отдувался, жевал пирожок с капустой (он очень любил пирожки) и – «приходил в сознание».

– Есть в Африку!.. – прищелкнул каблуками Коржаков. – Слушаюсь!

Ельцин побагровел, как индюк:

– Што вы как клоун, понимашь? – Жду, Борис Николаевич. Когда закончится этот чертов цирк.

– Не чертыхайтесь, – предупредил Ельцин. – Не люблю. Запомните: я умею стирать в порошок. А вы Абрамовича такого знаете?

– Круглый сирота, Борис Николаевич, – доложил начальник охраны. – Ни отца, ни матери, ни стыда, ни совести.

– Па-а-том скажу, па-чему спрашиваю… – ответил Ельцин. – Летчика нашего, шоб вы знали, в вираж пора закрутить. Ш-шоб свечкой, гада, торчал, но – вверх тормашками. Он же – как гадюка в кустах. Когда гадюка в кустах, ее не видно. Сделайте так, ш-шоб башку подняла, гадюка-ить!..

– Я всегда говорил, – осторожно напомнил Коржаков, – что летчик первым должен взяться за оружие. Да пусть бы он хоть и в истребитель сядет, нам-то что? Главное, чтоб атаковал.

Ельцин уставился на Коржакова:

– Разделяете?

– Первые пусть начнут, Борис Николаевич. Приказ по нему будет?

Ельцин помедлил.

– Подключайте Барсукова, – выдохнул он, наконец. – Я ему верю. Как вам.

– Есть!

– А Грачева… трогать не будем. Пусть пока в забросе посидит. Не то растопырится, понимашь; что-то его многовато стало, генерала этого… Как Бурбулис на меня налетает. Короче, исшите грязь. А будете превышать, – снова нахмурился Ельцин, – тут же загоню, вы мой характер знаете…

Коржаков опять вытянулся по струнке. Все, как положено по Уставу:

– Лучше я здесь сдохну, Борис Николаевич! За веру, за Отечество, за Президента!

Ему вдруг показалось, что Ельцин смотрит на него как на сына.

– Пока рано… – предупредил он.

– Есть!

– Тогда ч-чаю несите, так и быть… – разрешил Ельцин. – Где, понимашь, ваши б-бараночки?..

*Если Сталин и любил, то (исключительно) простых женщин. С ними спокойнее. Он был очень привязан к Надежде Сергеевне Аллилуевой, но Надежда Сергеевна отдалялась от Сталина все больше и больше. У Надежды Сергеевны появились страшные головные боли, они становились все сильнее и сильнее. Это – от матери, болезнь пришла генетически. Надежда Сергеевна знала о своем диагнозе, перед самоубийством она была близка к безумию и не узнавала собственных детей.

Никто не знает, между прочим, перешла ли эта болезнь к Светлане и Василию, но с годами их поступки все больше и больше отличались непредсказуемым чудачеством, если не дикостью.

С внебрачными детьми Сталин никогда не встречался. Один из них, некто Константин Кузаков, в 1960-е сделает головокружительную карьеру в Гостелерадио СССР. Артем Сергеев, сын погибшего большевика Федора Сергеева, приемный (по постановлению Совнаркома) сын Сталина, видел – последний раз – Иосифа Виссарионовича в 1939-м, перед войной, хотя все они, Светлана, Василий и Артем, жили одной семьей. – Прим. авт.

Продолжение следет…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии