Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть вторая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (часть вторая)

Первую часть читайте по ссылке

Глава девятнадцатая

Отец Иоанн, отец Иоанн… — он принял Ельцина, полюбил его и ежедневно поминал Бориса Николаевича в своих молитвах. Сталинские тюрьмы и лагеря, которые прошел архимандрит Иоанн, в миру — Иван Михайлович Крестьянкин, просидевший… послал же Бог эту напасть!.. почти десять лет, укрепили, именно укрепили его дух.

С каждым ударом русские становятся сильнее. Парадокс такой. Или — не парадокс?

Когда там, в лагере под Воркутой, отец Иоанн, молчаливый и прозябший, пробирался в свой барак по полусгнившим деревянным мосткам, и кто-то — в этот момент — подходил к нему за советом, отец Иоанн преображался. Как каждому русскому, ему было очень важно понимать, что он — кому-то необходим, просто необходим, ибо для кого же жить священнику, если не для людей?

И он мог сказать Господу что-то новое. В храме, в алтаре, у него часто выступали слезы. Отец Иоанн всегда благодарил своего духовника за исповедь. «От темницы дух крепчает, — говорил он, — но от света преображается…». Там, под Воркутой и, чуть позже, в Каргополе, на лесоповале, палачи так и не дождались от отца Иоанна слез. Или — каких-то просьб. Неслыханная стойкость! Иногда казалось, отец Иоанн — пророк. Сбывалось все, о чем он говорил. Здесь, в Псково-Печерье, на монастырской площади, к нему, однажды, подбежала молодая женщина с грудным ребенком на руках:

– Батюшка, благословите мальчика! На операцию! В Москву повезу!

Отец Иоанн мельком посмотрел на ребенка:

– Ни в коему случае, женщина. Твой ребенок умрет на операционном столе. Молись! Вымаливай его у Господа! Но операцию — не делай. Да и не нужна она: молись, молись и молись. Твой ребеночек быстро поправится. Его ведь… Павликом нарекли?

Мальчика звали Павел.

Откуда он знал его имя? Не мог знать! Кто она, эта женщина? Раньше ее никто не видел.

А если отец Иоанн ошибся? И мальчик… умрет? — Перекрестив малыша, отец Иоанн вошел в храм, где начиналась служба, а ошеломленная женщина еще долго-долго стояла на монастырской площади…

Через месяц Павлик выздоровел. Врачи отменили операцию. — Священник готов принять на себя ответственность за… человеческую жизнь! Сколько в них человечности, в этих старцах… Не святые святые. У отца Тихона так и стоит перед глазами эта картина: неугасимые свечи, пахнет смолой, отец Иоанн медленно обходит больных монахов и помазывает их — освященным маслом. В монастыре нет салфеток, да и кто же вытирает освященное масло салфеткой?! — Нет, так нельзя. Не делали так в прежние годы, — время в монастыре как бы остановилось, поэтому здесь, только здесь, за этими стенами, сохранилась прежняя Россия. Масло стекает на широкий пол из дубовых кирпичей, а пальцы отец Иоанн с удовольствием вытирает о густейшую бороду отца Корнелия, своего добровольного помощника.

Не о рясу же вытирать пальцы! — Все в порядке, никто не обижается. Отец Корнелий очень доволен: вместе с отцом Иоанном, он помогает больным исцелиться…

Были дни, точнее — ночи, когда отца Иоанна одолевала бессонница. Тогда («что ж время тратить?..») он вообще не ложился в постель принимая паломников круглые сутки, в первую очередь тех, кто приходил к нему с грудными детьми.

Молодая женщина просила благословения на аборт.

– Я отвечаю единственным доводом против всех ваших… – ласково сказал отец Иоанн; он всегда был ласков, даже если сердился. — Знайте, что за каждого нерожденного по воле матери младенца, те, другие, которых она родит на «радость» себе, в воздадут ей скорбями, болезнями и тягой душевной…

Женщина будто бы застыла: слезы стояли у нее в глазах, но слезы тоже вдруг застыли, глаза стали как стеклянные…

– После детоубийства, – тихо, с настоятельной простотой продолжал отец Иоанн, – не надо ожидать благополучия на земле. А о жизни в вечном и помыслить страшно и это касается не токмо женщин, это касается и мужчин, которые либо подталкивают женщин к страшному греху, либо согласны с ними…

Одно слово – ад. Ад на земле и за гробом. Знаете, почему все так, а не иначе? Совершая злодеяние, вы находитесь в ведении, что совершаете злодеяние, сознательно убиваете ангельскую младенческую душу…

«И с отвращением читая жизнь мою…» — самого себя Георгий Шевкунов никогда не обманывал: он оставил Москву и явился сюда, в Псково-Печерскую обитель, чтобы, — это главное, — избавиться от «собственной мерзости». Став студентом ВГИКа, Шевкунов сразу потянулся к деньгам и к коммерции; в те годы она называлась спекуляцией.

Мать права: у него — спекулятивный ум. Священник, сторонящийся людей, не публичный человек… — какой же он священник? Но при всех обидных противоречиях своего характера, главное — алчности и корыстолюбия, отец Тихон искал нравственную, если угодно — высшую целесообразность собственного существования.

Нашел?

Очень часто архимандрит Гавриил брал отца Тихона с собой — к начальникам, на разговор (поклянчить денег).

– Ты умеешь улыбаться! – объяснял архимандрит Гавриил.

В самом деле: отец Тихон блестяще владел набором «улыбок для авторов». Непременное качество журналиста и редактора: набор улыбок для графоманов. Они ведь все разные, графоманы, но чаще всего — буйные. Монастыри в России живут только на подаяния людские, на милостивые взносы, но огромная часть этих пожертвований сразу уходит в Москву, на патриарший и синодальный аппараты. То есть, в руки Патриарха! Главного монаха. Те монахи, что попроще, в монастырях, кормят сами себя, поэтому в каждой обители (и вокруг) разбиваются сады и огороды. Монахи держат кур и индюков, коз, овец. Если какой монастырь побогаче — коров. Кое-где (на Валааме, например) существует даже некое подобие рыбхоза. А как прокормиться здесь поздней весной, когда лед на Ладоге – тонкий-тонкий, а добраться до монастыря можно только на вертолете?

На этот раз наставник собрался в Питер. К Собчаку. Все та же цель – попросить денег. Весь год на натуральном хозяйстве не продержишься, а монахам, между прочим, отпуск полагается, кому-то надо съездить к морю, подлечиться, кому-то — навестить родственников, стариков-родителей, прикованных к дому, иногда и к кровати…

Неужели сейчас, с появлением Ельцина, в России завершается некий круг ее внутренней эволюции — на той же точке, с которой он, этот круг, когда-то и начинался..?

Сколько великих русских имен: ученые, поэты, писатели, полководцы, врачи, инженеры, композиторы…

И почти нет великих русских политиков — Петр Первый, Екатерина Вторая, Витте, Столыпин, Сталин…

Русский, немка, немец, русский, грузин…

«Как же обманчиво время… – размышлял отец Тихон. – Весь мир — открыт. Границ — будто нет. И обменники на каждом шагу! География упростилась, все дороги стали короче. И тут вдруг выясняется, что все в этом мире – соблазн. А ну-ка если вот так, по горошинкам, Россия вдруг потеряет, поддаваясь соблазнам, которых она раньше не знала, самое главное свое качество: человечность? И в кого превратится тогда русский народ? Доктор Астров будет лечить только за деньги, Настасья Филипповна «зависнет» в спав-центре на аэробике, а Валечка Помигалова, любовно, с сердечной нежностью созданная драматургом Сашей Вампиловым, только за деньги будет там, в Чулимске, оберегать — теперь — все эти заборы и заборчики из ручной плетенки?

Разве Андрюша Поташов, его товарищ, пошел после 10-класса в школу милицию, а потом, сразу, в уголовный розыск, чтобы стать богаче? Лез под бандитские пули (у Андрюхи – боевой орден и боевая медаль), чтобы для себя что-то урвать? Разве Руцкой…да и Бурбулис, кстати… легко, на счет «раз», отобрали власть у этого ничтожества Горбачева, чтобы служить себе, лично себе, только себе, но не России?

Руцкой – не Джон Леннон, ясное дело, но может кто-то с уверенностью сказать, что Руцкого на въезде в Кремль не поджидает – среди елок – какой-нибудь сумасшедший? С пистолетом в руке? Как некий Ильин, который в 69-ом чуть было не застрелил великого космонавта Алексея Леонова, перепутав его машину с машиной Брежнева?

Чтобы понять Россию, надо смотреть «по ту сторону сердца». Россию, русского человека не возможно покорить войной, танками и пушками. А вот без войны, убив (через «телеящик», через фильмы) в каждом русском патриота, — запросто!

Завоевать Россию можно только без войны. А войной — нельзя. Все, кто пытался, — вот ведь дураки! — все сломали о Россию зубы: Карл, Наполеон, турки, немцы, а вместе с немцами, бок о бок, румыны, финны, итальянцы…

Даже Брестский мир («похабный Брестский мир», как называл его Ленин), когда Россия оставила — за рубежом — 50 миллионов человек и те земли, которые приносили державе почти 90% всего угля и 70% всей железной руды, — даже Брестский мир не причинил России (и — глубоко — в самой России) того вреда, какой явился сейчас.

И раньше всех, между прочим, свою страничку в «протоколе о мире», подписанном в Бресте, свою часть подписала — с кайзером — Украина. И нынешний крик идеологов Кучмы, что на Украину, после Бреста, вошли немецкие войска — ложь, потому что кайзер явился на Украину по договору, подписанному самими украинцами!..

…Собчак оказался на редкость любезен. Он полуобнял архимандрита, очень тепло, будто они — давние друзья, поздоровался с отцом Тихоном и тут же пригласил отобедать.

У Собчака было два кабинета. Один, рабочий, в Смольном — бывший Кирова. Другой, представительский, в Мариинском – бывший князя Лейхтенбергского.

Собчак был ужасно горд собой: он работает за письменным столом Александра Федоровича Керенского!

В самом деле: стол Керенского. Из Москвы привезли. Чей-то подарок!

Обед удивил отца Тихона: плохо сделанный форшмак (да еще и с хреном). Как это так? Селедка – это не осетр. Какой хрен? Небрежная нарезка из иностранных колбас и большая тарелка маринованных огурцов. На первое — борщ, на второе – пельмени.

Да и сам обед получился на скорую руку, не для обстоятельного разговора. Свеча и в половину не успела бы сгореть, а уже подают чай и конфеты!

Говорили все в раз. Собчака развел руками: на монахов и в Питере-то денег нет, а здесь — Псков, другая епархия. В Питере вообще нет денег. А главное, продуктов. Зима на пороге, как жить — не знает никто. Только что Собчак обратился к канцлеру Германии, господину Колю. С убедительной просьбой. Не сжигать в печах продукты, чья годность идет на убыль, подарить их Питеру, ибо Питер, подчеркивал Собчак, стоит «на пороге гуманитарной катастрофы»…

Отцу Тихону очень хотелось узнать о судьбе «Ленфильма». По городу шел (даже до него докатилось) твердый слух, что «Ленфильм» снесут. На его гектарах разместится американский завод по производству кока-колы. Новый русский напиток! Взамен лимонадов, кваса и крюшона. Собчака то и дело отвлекал какой-то невзрачный человечек с ускользающим взглядом. Он ужасно раздражал архимандрита Гавриила: входит-выходит, входит-выходит, мешает разговору. То какая-то, черт возьми, бумага на подпись (нет таких бумаг, которые не могут ждать, сейчас — что? война, что ли?!), то — телефонограмма, то — еще какая-то хрень. Главное, лицо. У этого типа нет лица! Это лицо не возможно запомнить. Оно сразу сливается с воздухом. С кабинетом и его стенами.

Проглотив волнение, отец Тихон тоже не выдержал, спросил:

– Может, вы… к столу присядете?..

Это не правильно, конечно, он — гость, но ведь обед дружеский, а Собчак — демократ!

– Что вы, что вы… – испугался человек с ускользающим лицом и тут же вылетел за дверь.

– Володя Путин, мой помощник… – сообщил Собчак, самодовольно откинувшись на спинку кресла. – Вот такой парень… – и он поднял большой палец. – Одно плохо. Перспектив не имеет никаких!

Если бы Господь запретил бы монахам пить, скольких бы монастырей не досчиталась Россия?

Собчак любил вино, но вина не оказалось, не очень-то Собчак готовился к встрече, к обеду, поэтому — пили водку. Отец Тихон тоже любил вино и не любил водку, — Собчак, впрочем, в отличии от Ельцина, не следил за тем, кто сколько пьет за столом. Это для Ельцина важно, чтобы все пили, как он, не меньше, а Собчаку — все равно!

Собчак сказал, что Путин из КГБ, а КГБ нынче (вот ведь, как счастье повернулось!) это — смертный приговор. В «конторе» Путин дослужился только до капитана, работал в ГДР, в Дрездене, в клубе для офицеров, от перевода в Москву отказался и вышел в отставку, потому что тяжело заболел его отец. Сначала Путин подвизался шофером (и, заодно, помощником) у Галины Старовойтовой, возил ее по Питеру на своем «авто», купленном через «Березку», на чеки. Она платила копейки, но все же — платила. Кроме этого заработка, Путин подрабатывал «челноком». Он сколотил группку таких же, как он, предприимчивых ребят, среди которых выделялся — своей сноровкой — бывший физкультурник — акробат Аркаша Ротенберг, с которым Путин познакомился у тренера Рахлина.

Раз в неделю эти ребята мотались на барахолки в Хельсинки, в Тампере, и привозили в Питер баулы с тряпьем. Продавали — иногда перекупщикам, иногда с рук. Старовойтова познакомила Путина с ректором ЛГУ Меркурьевым: однажды он доставлял их из Комарово с какой-то тусовки. Путин попросился к Меркурьеву в референты. По вторникам, вечером, в ЛГУ читал лекции Собчак. Обязанность Путина (как помощника ректора) встречать Собчака на улице, помочь ему раздеться, накрыть чай с баранками, с медом, потом — проводить на третий этаж, в аудиторию.

Собчак быстро привык к Путину и тот стал его адъютантом.

Очень интересно: перед тем, как оформлять документы, Путин долго мялся в приемной Анатолия Александровича.

– В чем дело? — вскинул брови Собчак.

– Я – офицер КГБ, — признался Путин. — Недавно уволился.

Никто не знал, что Собчак умеет матюкаться не хуже Петра Великого с его «большим» и «малым» загибами.

– Черт с тобой, — махнул рукой Собчак. — Оформляйся! Там вас, все говорят, не плохо учили…

Обращение к Колю поразило отца Тихона. Знал бы Сталин… – да? победители просят у побежденных кусочек хлеба…

Напрасно съездили, — ни копейки. Ну и, как жить? Служить? Паства оголодала, деньги сейчас только у бизнеса, а весь бизнес на севере — это бандиты. Хорошо хоть, они — все, почти все, даже чухонцы — тянутся к Богу. И — жертвуют. За большие пожертвования митрополит представляет к орденам. Это хороший стимул, на самом деле: орден от Патриарха; братва обожает ордена, кичится ими друг перед другом и играет с ними, как с золотыми монетками…

Отец Мелхиседек был хорошим столяром. Он всю жизнь делал киоты для крестов, украшал аналои. Люди приезжали к нему со всего севера, даже из Троицы, иногда — с Волги, из Костромы и, даже, из Астрахани.

Плату отец Мелхиседек назначал чисто символическую, потому что киоты он делал в свое удовольствие.

На прошлой неделе, в аккурат перед поездкой наставника и отца Тихона в Питер, отец Мелхиседек закончил большой и очень важный для себя киот. Снял фартук, вымыл руки… и вдруг рухнул на пол, как подрубленный. Его нос заострился, борода отогнулась, а на шее вздыбились и посинели жилы; по ним пробежала смерть.

Ушел отец Мелхиседек в одночасье. Хотел (но не успел) перекреститься, сначала рухнула рука, а следом — он сам. Потрясенные свалившимся горем, послушники бросились за врачом, тоже монахом, и он определил смерть от сердечного приступа.

Послушники бережно, ладонью, закрыли отцу Мелхиседеку глаза, отнесли его в трапезную, положили его на лавку и ушли за носилками.

Вернулись они через несколько минут. Впереди быстро шел, почти бежал, отец Иоанн. Осмотрев отца Мелхиседека, он торжественно, будто ему, только ему и никому больше, известна какая-то тайна, он поднял руку:

– Отец Мелхиседек жив!

А тело отца Мелхиседека уже остывает…

– Не подходите к нему, — повторял отец Иоанн. — Это еще не смерть… это еще… не смерть.

Монастырский врач схватил руку отца Мелхиседека. Пульса не было. Упокоился…

Испуганно переглядываясь, монахи крестились, а отец Иоанн — молился.

Он молился, молился, молился…

– Подождите, — шептал отец Иоанн, – подождите… Не надо подходить. Пожалуйста!.. Ждите!

И вдруг веки отца Мелхиседека дернулись.

Они шевелились и не шевелились; отец Мелхиседек пытался открыть глаза, но его веки бились сердечной дрожью. Вот правда: как сердце стучит. Со всех сторон подваливал перепуганный народ. Монастырские рабочие, прихожане, монахи, работавшие поодаль; все побросали свои дела

и ринулись в трапезную: отца Мелхиседека, самого кроткого из псковских старцев, все ужасно любили.

И вдруг он с трудом, через смерть, это… это было видно… открыл глаза.

– Я хочу… обратно, в келью… — еле слышно сказал отец Мелхиседек. Он не договорил: там, на улице, над крышей, раздался страшный грохот.

Молния косой влетела в землю; началась гроза.

Зимой? В ноябре? На севере?

А отец Иоанн все молился, молился, молился…

На следующий день вся монастырская братия собралась у кельи отца Мелхиседека. Он с жаром в глазах, исступленно, припал к руке архимандрита Гавриила, умоляя постричь его в великую схиму. Отец Иоанн был потрясен не меньше всех. Он не сомневался, что вчера в трапезной, рядом с отцом Мелхиседеком, вчера был другой человек, не он, ибо в такие минуты отец Иоанн действительно не принадлежал самому себе.

Так есть Бог? Или Его нет?

Что за вопрос…

Послушники не отходили от отца Мелхисидека и смотрели на него как на святого.

– Отец Мелхисидек… а что было, когда вы были мертвы? Что вы видели? Бога видели?..

Отец Мелхиседек поднял исплаканные глаза. Он был сейчас как прижилая старуха, которую ее собственные внуки безжалостно, палками, выгнали на улицу — прозябшую и больную.

– Я стоял, — шептал он, — на зеленом лугу. Рядом был грязный ров и там кучей валялись все мои киоты… все, что я сделал за семьдесят лет…

Кто-то ласково тронул меня за плечо. Я обернулся: Богородица! «Смотри, — тихо сказала Она. — Здесь все, чему ты отдал свою жизнь. Вот, где все оказалось! Мы ждали от тебя глубокого раскаяния, а ты променял Его на эти деревяшки…»

Отец Мелхиседек заплакал…

Он плакал как ребенок и утешить его было некому, потому что монахи, дарившие своим прихожанам веру, надежду и сердечное тепло, так и не научились, похоже, говорить друг другу какие-то нежные… и ласковые… слова…

Отца Тихона потрясла история Зои Карнауховой, комсомолки и атеистки, работницы 4-го спеццеха знаменитого в Куйбышеве (да и на всей Волге) трубного завода.

«Дело Карнауховой» было строго засекречено и находилось в «Особой папке» Генерального секретаря ЦК КПСС — вместе с секретными протоколами Молотова-Риббентропа о разделе Европы, подборкой документов о расстрелах в Катыни, стенограммой заседания Политбюро ЦК КПСС, когда Брежнев предложил засекретить подлинные причины гибели Героев Советского Союза Юрия Гагарина и Владимира Серегина, фотокопия прощальной записки Гагарина жене и детям перед полетом в космос с датой: «11 апреля 1961» (подлинник письма министр обороны Гречко вручил Валентине Гагариной после похорон Юрия Алексеевича, в марте 68-го; к этому моменту гриф «совершенно секретно» с письма Гагарина еще не был снят, письмо передавалось в спешном порядке (и под личное поручительство Брежнева), поэтому в «папке» хранилась заверенная фотокопия) и — другими материалами, среди которых основные документы «атомного проекта», отчет правительственной комиссии о «кыштымской трагедии» 1957-го года, когда в СССР случился «первый Чернобыль»…19

Став Президентом, Ельцин создал комиссию по рассекречиванию архивов КГБ СССР и ЦК КПСС, прежде всего — «Особой папки». Ее (в ранге первого вице-премьера правительства) возглавил Михаил Полторанин; Президент ему полностью доверял. Полторанин рассекретил тысячи документов. В том числе, и «стояние Зои».

В Куйбышеве, в деревянном доме № 84 на улице Чкалова, где проживала пенсионерка Клавдия Болонкина, в новогоднюю ночь 31 декабря 1955 года собралась молодежь, не большая компания.

Слава Богу, что не большая. А то бы всех повязали. Всем испортили бы жизнь. Если «стояние Зои» правда, значит — Бог есть; вот оно, самое главное, наипервейшее, так сказать, доказательство Его существования.

Так считал и отец Тихон: КГБ СССР доказывает… существование Господа.

Как не верить КГБ СССР?

…Комсомолка Зоя Карнаухова ждала своего знакомого парня, но Николай, работник того же спеццеха, где-то загулял, Новый год, все-таки, и на улицу Чкалова так и не добрался. Когда начались танцы, подвыпившая Зоя сорвала со стены икону Николая Угодника:

– Раз мой — не пришел, потанцую с другим Николаем — с Угодником!

Ребята испугались: город старый, деревенский, весь — в скромных домиках; в таких городах атеизм если и был (был, конечно), то только в обкомах: комсомольском и партийном.

– Это же грех незамолимый… – хмыкнул Володя Поплавский. Он тоже работал на трубном заводе.

– Бог накажет, — добавили девочки.

– Грех? – икала пьяная Зоя. – Ну и пусть накажет!

Из отчета местного Управления госбезопасности, подписанного дежурным по району, старшим лейтенантом Колесовым, следует: пустившись в пляс, «тов. З. Карнаухова мгновенно окаменела. Остановившись в центре комнаты, тов. З. Карнаухова была парализована вместе с иконкой, которую она прижимала к груди. Тов. З. Карнаухова не упала, а так и стояла с иконкой Н. Угодника. Поскольку З. Карнаухова не подавала деятельных признаков жизни, но стояла с открытыми глазами, тов. Поплавский, член ВЛГСМ, г.р. 1939, вызвал участкового. Не найдя участкового, он позвонил в райотдел милиции (отв. – тов. Серенкова), которая отправила на улицу Чкалова, дом № 84, наряд милиции и врача из горбольницы № 2, тов. Пузырева С. Б. Свидетель Тарабаринов, г.р. 1939, выбежал на улицу и возбудил панику среди соседних жильцов».

В народе, разумеется, началось страшное шептание, а у домика на улице Чкалова сгрудилась огромная толпа. Разогнать ее не получилось, люди шли со всех сторон, со всего города, из соседних деревень. Тогда подлетела конная милиция, у дома был выставлен пост, а улица — оцеплена.

«Если стоянии Зои – миф, – рассуждал отец Тихон, – откуда толпа? Есть же фотографии!Пустили бы верующих в дом. Как просто: пусть все убедятся, что никакого чуда нет, предъявите эту Зою толпе, дайте слово другим ребятишкам, пусть выступят по радио… — трудно, что ли?!

По отчетам КГБ, «стояние Зои» продолжалось 128 дней, до Пасхи.

В конце концов, сотрудники госбезопасности догадались обратиться за помощью к священникам. По совету Патриарха Алексия, на улицу Чкалова приехал архимандрит Серафим (Тапочкин). Он с трудом протиснулся в забухшую дверь, приложившись о косяк плечом. Этот синяк сидел на нем всю жизнь. Так и не прошел. Такая память — не проходит!

Зоя стояла — как столб — в центре комнаты и сжимала икону помертвевшими пальцами. Перекрестившись, архимандрит Серафим медленно подошел к Зое и что-то (что?) прошептал ей на ушко. Потом он долго-долго читал молитву и, наконец, осторожно, очень бережно вытащил икону Святителя из ее одервеневших рук.

Девушка ожила и чуть не упала. Молодые ребята из КГБ, сопровождавшие отца Серафима, тут же подхватили ее на руки и положили на стол. Отец Серафим что-то опять ей прошептал и попросил для Зои стакан воды…20

Псково-Печерский монастырь – единственный монастырь в России, который никогда не закрывался, даже в годы оккупации.

– Старцы в России, — говорил отец Иоанн, — это Божье благословение людям. Так ведь нет у нас больше старцев! Время нынче такое: «Двуногих тварей миллионы, мы все глядим в наполеоны!». Но нам бы усвоить, что все мы есть существенная ненужность. То есть никому, кроме Бога, мы не нужны. Человек всем мешает, всему миру, потому что ему нужно сделать все по-своему, не считаясь с природой! А Господь пришел и страдал. За нас, за меня, за тебя. Мы же все время ищем виноватых: правительство виновато, евреи виноваты, наместник виноват.

«Примите, ядите; сие есть Тело мое». — Его распяли из-за меня. «Пейте, сия есть Кровь Моя», Он из-за меня ее пролил… — Зовет, зовет нас Господь к покаянию! Восчувствовать меру своей вины в настроениях жизни…»

Когда надо жить: здесь и сейчас? Или… — потом, после смерти, ибо смерть побеждает жизнь, но отступает перед бессмертием. Да и не смерть это вовсе, а — путь в небо, дорога к Нему, к Господу; если смерть, только смерть открывает перед человеком Небо, а земля и небо — это одно целое, что ж тогда бояться смерти? Трусить перед смертью? Зачем?..

Мысль о том, что это Господь, сам Господь написал Библию, побудила отца Иоанна вообразить, что Бог, на самом деле, написал две книги: Библию и Вселенную.

Одна книга — Библия. Другая — Вселенная.

Такая вот у Господа… библиотека…

* «Особая папка» — это не папка, конечно, а огромный спецблок, где хранятся документы с главными секретами Советского Союза. По сведениям Д.Т. Язова, в «Особой папке» находится и переписка Гитлера со Сталиным от июня 1941-го года. — Прим. ред.

** С тех пор, икона Николая Угодника находится в селе Ракитное; здесь служил — до века — отец Серафим. Судьба Зои ужасна. Ее отправили в Саратов, в психбольницу. Поместили в спецблок. Прошло несколько лет. Убедившись, что девушка (под ударами таблеток) полностью утратила память, ее отпустили к родственникам, в деревню под Куйбышевым, но она страдала нервной анорексией, никого не узнавала, только, почему-то, собак, и вскоре — умерла. — Прим. автора.

Глава двадцать вторая

Сначала пост премьера Ельцин предложил Юрию Скокову, но против Скокова тут же ополчились демократы: Скоков — бывший «красный директор». Больше всех горячились Бочаров, Явлинский и Старовойтова. В 90-ом, год назад, Бочаров сам очень хотел стать премьер — министром РСФСР, но Ельцин неожиданно поддержал Силаева, — ах, так? Бочаров — развонялся, обещал «вбить Скокова в землю по плечи» и отдать в газеты «его досье».

Пришлось отступить. Ельцин растерялся, почесал в затылке и — неожиданно для самого себя — позвонил офтальмологу Федорову: что он скажет, понимашь, если Ельцин сделает его премьер-министром?

Святослав Николаевич — обомлел. Попросил дать ему время, чтобы все обдумать. Ирэна Ефимовна, его жена, кричала, что если Федоров «станет Косыгиным», его сразу убьют! — да он и сам, без всякой Ирэны Ефимовны всю жизнь боялся, что его убьют, и поэтому никогда, даже ночью, не расставался с «ТТ». И хотя Вячеслав Кириллович был у него надежнейшей крышей («стопудовой», как говорили бандиты), страх его не оставлял.*

У МНТК, института Федорова, построенного по особому постановлению Совета министров СССР, было очень много недвижимости, — одно Протасово чего стоит!

Ельцина напугал Коржаков. У Федорова были очень тесные отношения с Хасбулатовым… — ну что ж, Гайдар так Гайдар, черт с ним, пусть кто-нибудь сделает, наконец, первый шаг и начнет эти проклятые реформы, ведь пока — одна говорильня, никто не хочет «нaчать», как говорит Михаил Сергеевич, тычут пальцем друг в друга, рвут друг на друге воротники (ярче всех выступает Явлинский), а толку — ноль, «зеро»!

Ельцин злился. Выкатывал глаза, раздувал ноздри и — злился: какой же он царь, если не может дать народу обещанное!..

«Ельцин открывает «Макдональдс»! Но это забегаловка!.. В какой-другой стране мира Президент открывает забегаловки? Кто скажет..?» — Бурбулис злился и не находил себе места.

Нет, — он видел, конечно, что Гайдар — это смешение истины с ложью; Гайдар и сам не знает, что он то и дело врет, просто он так, по-своему, видит страну, о которой он знает только по газетам. Впрочем, Гайдар, как и Ленин, оба журналисты, только Ленин — политический журналист, а Гайдар пишет об экономике. Пишет, но не занимается: он — не хозяйственник, не ученый, нет у него в экономике каких-то ярких открытий. И не ярких — тоже. «Правда» и «Коммунист», где работал Гайдар, очень боялись самого этого слова — рынок. (В отличии, от «Литературки», где мелькала иногда что-то свежее.)

В конце концов, Бурбулис убедил Ельцина, что Гайдар — это, отныне, «коллективный разум». То есть: Бурбулис, плюс — Гайдар, плюс — Чубайс, плюс — Полторанин, Черномырдин, которого Ельцин знал еще по Тюмени, они ж — соседи, Свердловск и Тюмень; Ельцин часто, раз в месяц, приезжал к Богомякову, Первому секретарю Тюменского обкома, на заимку, и Черномырдин там всегда играл на гармошке…

Прорвемся! — Сейчас Бурбулис придумал СНГ. Сам проект, его юридическую часть, разработал Сергей Шахрай. Не один, конечно: привлекли Алексеева, Калмыкова, Собчака (но Собчак слаб в теории), Станкевича…

Трудились узким кругом, в секрете, боялись, что тайна выскользнет и Горбачев — проснется, примет меры…

Заговор?

Зачем же так грубо? — Это игра ума, политический спектакль, если угодно, ведь в стране все, по сути, остается как есть — армия, финансы, экономика, связь и — т.д. Бурбулис и Шахрай просто выдернут из СССР Горбачева!..

…Пискнул телефон. Молнией сверкала лампочка — на фамилии «Илюшин».

– Геннадий Эдуардович, — тараторил Илюшин, — Руслан Имранович только что вышел от… – Бурбулис встрепенулся, бросил трубку и вылетел из кабинета.

«Волнуюсь…» – подумал он.

Кабинет Ельцина был через этаж, на четвертом. Бурбулис терпеть не мог старые лифты: можно застрять. Он резко, ногой, распахнул дверь на лестницу. О, сколько солнца! он зажмурился, из глаз побежала слеза. Надо же, конец сентября, Москва, а какая теплынь!

– Один? – Бурбулис быстро вошел в приемную Президента.

– Доброе утро, Геннадий Эдуардович, – Мусиенко, секретарь Ельцина, поднялся из-за стола. – Президент ждет. Виктор Васильевич уже доложили.

Бурбулис быстро вошел в кабинет Ельцина. И — приготовился к худшему.

– Разрешите, Борис Николаевич?

– Проходите. Здравствуйте.

Бурбулис хотел перехватить взгляд Ельцина, но не сумел. У Ельцина в глазах… не было глаз. Щеки, нос, ямочка под носом – все есть… а лица нет, как бы исчезло, лицо Ельцина сейчас — как опрокинутое ведро.

– Легки на помине, – буркнул Президент. – Я… посмотрел вашу записку.

Часы пробили четверть одиннадцатого.

«Ему ж в «Макдоналдс» надо», – вспомнил Бурбулис.

– Затея… не плохая, конечно… – начал Ельцин. – Конкретных возражений – нет. А… не по душе мне, понимашь… не по душе… — вот как быть?

Бурбулис понимающе кивнул:

– Чего-то опасаетесь, Борис Николаевич?

– Опасаюсь, — согласился Ельцин. — Не нагадать бы худого…

– Обком давит? Тяжесть прошлого? Психологическое переусложнение не по существу?..

Ельцин обмяк, он не любил лобовые удары.

– Ну, может быть… может быть… — согласился он. — Садитесь, если хотите поговорить. Идея, говорю, не плохая. Но как-то все сложно. СНГ вместо СССР? Сложно.

Ельцин был совершенно трезв и говорил очень жестко; он был уверен сейчас в своей правоте.

Бурбулис уселся в кресло и закинул нога на ногу.

– У Президента Ельцина есть долг, – вкрадчиво начал он. – Если хотите — историческая миссия: убрать Горбачева. Под Советский Союз заложена мина замедленного действия: Михаил Горбачев. Если мы хотим — а мы хотим — спасти Союз, это может сделать сейчас только один человек. Кто? Президент Ельцин. Если Борис Ельцин возглавит СССР, он уже никогда не развалится. Но вот проблема: Борису Ельцину настойчиво мешает Горбачев.

Значит, рассмотрим такую комбинацию. Союз весит на волоске. Почему? Отвечаю. Потому что Россия никогда… никогда, Борис Николаевич… не стояла во главе этого Союза. СССР унизил Россию. Пятнадцать республик — пятнадцать сестер. Что Молдавия, что Россия — права-то одинаковые! Не больше, не меньше. Понятно, что такой Союз, где Россия всего лишь одна из многих… многих, Борис Николаевич, — повторил Бурбулис с нажимом, — в конце концов полностью себя изжил. Пришел Борис Ельцин и громко, на весь мир, заявил о правах России.

Весь мир услышал Президента Ельцина. Весь мир его уважает. Значит, срочно нужен другой Союз. Какой? Во главе с Россией!

Ельцин вздохнул.

– Но тогда должен быть референдум, – возразил он. – Обязательно, понимашь.

– Референдум?.. – встрепенулся Бурбулис. – Зачем?! Зачем делать глупости? Референдум тут же сорвет Горбачев. Он что, идиот… рыть себе могилу?!

То есть, он идиот, конечно, я не спорю! Но погубить себя он не даст. «Нет денег в казне», — скажет Горбачев. Баста! А люди хотят свободы, личной ответственности за свою жизнь и устали бесконечно ожидать светлое будущее, которое вот-вот будет спущено откуда-то с вершин Советской власти. Я, Борис Николаевич, представитель массового и активного победного послевоенного поколения. И я, вместе с этим поколением, пришел к Борису Ельцину, потому что Борис Ельцин для меня — как Юрий Гагарин. Тот открыл дорогу в космос, а Ельцин — дорогу в будущее. И не известно, какая дорога длиннее, какая короче. Только Ельцин может взвалить на свои плечи страну без всякого референдума. Разделаться с Горбачевым как с досадным пережитком нашего прошлого. — «Какой референдум!» — завопят коммунисты и — будут правы. У нас есть достойные, легитимные представители народа: депутаты Верховного Совета. А Руслан Имранович поможет им определиться! — Сегодня я ищу схему, которая могла бы обеспечить хотя бы максимальную управляемость тем пространством, которое все еще называется «Советский Союз» и которое, как мы чувствуем, стоит на пороге кровопролитной гражданской войны. Чтобы предотвратить подобный сценарий, Борис Ельцин должен принять срочные политические решения, ибо ждать, что на такие решения способен Горбачев — просто глупо.

Отсюда — и моя записка. На самом деле, это не записка, а конкретный план конкретных действий. Но я хотел бы, Борис Николаевич, сразу договориться: Президент Ельцин — это не Агафья Тихоновна, а Бурбулис – не Подколесин. Если Президент говорит: «Нет!», значит — нет. Но я надеюсь на честную и глубокую дискуссию!..

…Сам себя Бурбулис никогда не обманывал. Если он и ошибся, то только один раз — с Дудаевым, в Грозном.

Чечено-Ингушская автономия во главе с коммунистом Доку Завгаевым поддержала ГКЧП. Ельцин скривился и — поставил перед Бурбулисом задачу: идеологический переворот. «Шоб-б без крови», – говорил Ельцин.

Без крови? Сказать легко! Переворот без крови невозможен… ну да ладно: грязную (очень грязную) работу взяли на себя генералы Ельцина — Баранников и Дунаев, а на роль нового, демократического, лидера Чечни, Бурбулис (по совету Хасбулатова) выписал в Грозный из Тарту проверенного человека — Джохара Дудаева. Сначала — политрука, потом — командира дивизии тяжелых бомбардировщиков, дважды орденоносца, генерал-майора и «подснежника» из ГРУ — тайного сотрудника военной разведки.

Переговоры с Дудаевым провели главком ВВС Дейнекин и Герой Советского Союза Громов, знавший Дудаева по Афганистану.

Информация, что Дудаев – «грушник», произвела на Ельцина очень серьезное впечатление. На грушников можно положиться! — Когда Борис Николаевич был с визитом в Прибалтике, Скоков доложил Ельцину, что по оперативной информации «осведомленного источника», Горбачев собирается взорвать их самолет — на обратном пути.

Плевать, что это обычный, гражданский рейс. (У Ельцина не было тогда своего самолета.) Решили, — черт его знает, Горбачева, он же — подранок, на все способен, — не рисковать. Из Прибалтики Ельцин и его свита, шесть человек, вернулись в Москву на автомобилях, через Ленинград. Один из автомобилей — это «Волга» Дудаева!

Само слово — ГРУ — вызывало у Ельцина абсолютное доверие. Шамиль Басаев, правая рука Дудаева, тоже сотрудник ГРУ, боевик, — агент Коржакова на Лубянке, офицер контрразведки (управление «В») Константин Никитин лично докладывал Ельцину, что Басаев прошел обучение диверсионному делу на Майкопской базе ГРУ под руководством генерала Гусева.

Да, — это хорошо, Дудаев и Басаев — это очень хорошо, теперь на Чечню Ельцин может всецело положиться!..

Бурбулис поддакивал и улыбался. Чеченцы — грозные люди, серьезные. С помощью Дудаева (Кавказ — это тоже Россия!) Ельцин может теперь контролировать весь юг страны.

Джохар Мусаевич Дудаев свалился – на головы чеченских депутатов – с неба. В полном смысле этого слова: по приказу Бурбулиса, его доставили из Тарту в Грозный спецрейсом военного самолета. Ну а чтобы грозненские депутаты не сомневались, что в Чечено-Ингушетии есть (теперь) новый лидер и без колебаний бы, быстро, в одно касание утвердили бы Джохара Мусаевича на пост руководителя республики, его бойцы налетом ворвались в здание Верховного Совета республики и показательно выбросили в окно председателя горсовета Куценко — с четвертого этажа.

Кровь всегда производит впечатление, но горсовет не сдавался.

Связь по рации! — по приказу Дудаева, его парни, вооруженные ножами, набросились на не лояльных депутатов.

Пятнадцать человек оказались в реанимации. Они ведь все старики…

Бунт молодых против аксакалов, — такого на Кавказе никогда не было! Узнав о смерти Куценко и о драке в Парламенте, Бурбулис развел руками: что ж поделаешь, коммунисты не сдаются без боя. И постскриптум — дураки, нашли же с кем воевать!

В Грозный явилась демократия. Все, как хотел Ельцин: крови почти не было.

Один труп, пятнадцать покалеченных… разве это кровь?

Бурбулис знал: у Ельцина — избирательный слух. Если Ельцин вдруг становится «глухонемым», значит решение у Ельцина — уже есть. И наоборот: если Ельцин — в раздумьях, ему очень нужен честный разговор. Вот такой, как сейчас, без поддавков.

– Я хочу… задать вопрос, – медленно начал Ельцин. – Как вы считаете: почему тогда… после пленума… Горбачев меня не убил?

«Приехали, бл…» – разочаровался Бурбулис.

– Не смел, Борис Николаевич.

– Смел. Еще как смел, – махнул рукой Ельцин. – Пара таблеток, понимашь, и Борис Ельцин тихо умирает… в собственной кровати… А они вон, значит, кого… из бутылки выпустили…

– Джина.

– Его!

– Рука не поднялась, Борис Николаевич.

– Вот… – Ельцин поднял указательный палец. – Правильно: рука! Горбачев затаил страх. Каждое убийство так устроено, понимашь, что оно не бывает на пользу. Убийство не снимает проблемы, а рождает их. Кого в России убили правильно? То есть… правильно сделали, что убили? – поправился он.

– Троцкого, – уверенно сказал Бурбулис. – Троцкий был страшнее, чем Сталин.

– Я про… сичас говорю, – отмахнулся Ельцин. – Н-нету! Не найдете! А то, что предлагает мой помощник Бурбулис, это… даже не убийство. Это — больше, чем убийство!

Бурбулис растерянно смотрел на Ельцина.

– Вы чего-то не поняли?

– Да все я понял, – разозлился он. – Я… этот ваш замысел насквозь, понимашь, вижу… — не дурак!

Бурбулис даже перегнулся от гнева, его вдруг как током прошибло, но он — машинально — все еще улыбался, пока улыбка не застыла на нем, как гримаса.

– О целесообразности убийства, – начал он, — у Фридриха Шиллера есть умнейшая пьеса — «Заговор Фиеско в Генуе». Мы сейчас говорим о другом. Мы… по вашему поручению, между прочим… ищем единственную взаимоприемлемую формулу выживания в сложившихся сегодня условиях, ибо переговоры о новом Союзном договоре, как мы знаем, уже опоздали. То есть: Советский Союз нужно срочно спасать от Горбачева, иначе сам Горбачев, спасая себя, зальет страну кровью, такова «реал политик», как он выражается!

Разве Борис Ельцин — спрашиваю я Президента России — может допустить, чтобы страна… тот народ, который счастливым образом позвал его, Ельцина, совершить исторический шаг, захлебнулась бы в крови? Ведь Михаил Сергеевич уже сделал первый чудовищный шаг. Сам, своими руками, создал ГКЧП и отвалил в Форос — ждал, чья возьмет!

– И шта-а?.. – не понимал Ельцин.

В кабинете стало очень тихо. Ельцин вынес даже настенные часы, чтобы ходики не мешали бы ему сосредоточиться. Его выводила из себя любая мелочь. Он мог резко подскочить от зазвонившего — в тишине — телефона, громкого голоса, мог разозлиться (и не на шутку) если Мусиенко, не получив от Бориса Николаевича ответ по внутренней связи, сам, деликатно и осторожно, почти на цыпочках, входил к нему в кабинет…

– Так ведь все дело стоит! — развел руками Бурбулис. — А Горбачев… Горбачев, вместе с «вазой» своей дражайшей, Раисой Максимовной, сейчас опять что-нибудь придумает!

Ельцин согласился:

– Придумает, конечно… Это правда.

Он, похоже, все-таки задумался.

– Значит пора наносить удар, Борис Николаевич!

Бабий страх, преследовавший Ельцина, имел серьезные причины: его психика истощалась, не так от водки, как от работы. Как и Гайдар с его мальчишками, он не был готов руководить страной. Ошибка с Дудаевым прибавила ему бессонных ночей, ведь командующий внутренними войсками МВД СССР, генерал-майор Василий Саввин (имевший, похоже, свои собственные, коммерческие отношения с Дудаевым) оставил «новому режиму», Дудаеву и Басаеву, весь мобилизационный запас оружия, имевшийся в Грозном на случай войны.

Правда, молодой генерал Анатолий Куликов успел — на свой страх и риск — вынуть из всех автоматов затворы и спрятать их сначала в конвойном полку, а затем вывезти в Ростов, на надежный склад.

Дудаев пожаловался Ельцину:

– Оружие досталось, но оно не стреляло…

Ельцин ничего не сказал, положил трубку. Его колотила мелкая дрожь. Это у них с детства, у уральских парней — предчувствие драки. Самовольный хлопец, этот генерал, себе на уме — подумать только: он сразу закрыл в Грозном аж 27 школ! На ремонт? Если бы! Белый от гнева, Дудаев кричал о том, что образование чеченским девочкам — только в стыд. Девочки обязаны посвятить себя мужу и семье, это национальный обычай, значит им, девочкам, и четырех классов достаточно. В крайнем случае — пяти!

Вот школы и опустели…

В республике был введен военный режим. Дудаев (тем временем) прибрал к рукам всю грозненскую нефть и взял под личный контроль аэропорт «Северный». В руках у Дудаева сейчас свыше двухсот самолетов и вертолетов — не только учебные. В его распоряжении — «Ту-134», захваченный (последний рейс из Москвы) в аэропорту «Северный». Теперь это личный самолет Президента Чечни. На нем Дудаев полетит в Афганистан и в Саудовскую Аравию.

С официальным визитом. Как руководитель страны…

Местная интеллигенция, учителя и врачи, сопротивлялись как могли, но над республикой — вдруг — повисла безысходная тишина. Казалось, что и солнце светит уже не так ярко, — чеченцы пересели на лошадей и вооружились до зубов, они всегда подчиняются силе. Разве Дудаев — не сила? — Ну а кто не знает «закон предков» и считает, что у всех чеченских ребятишек должно быть полноценное среднее образование, кто в голос, не стесняясь, смеется над Джохаром Мусаевичем (а в нем и впрямь есть что-то от опереточного героя), кто с ужасом видит, что «мятежная Чечня» превращается в большой-большой лагерь для подготовки террористических групп, эти люди, чеченцы и русские, терские кумыки и украинцы, аварцы и ногайцы, — здесь, в этой республике, проживают граждане почти десяти национальностей, — эти люди, десятки тысяч человек (десятки тысяч!) двинулись — колонной — на Ставрополье, в Ростов, Краснодар, Москву…

За защитой.

Все русские — ушли. Все до одного.

Чеченцы и ингуши (те, кто хорошо образован, умен) тоже уходили.

Великое переселение народов…

Ты этого хотел, Геннадий Бурбулис?

Да: после Дудаева, закрытия школ и бегства десятков тысяч людей (кто их ждет на Ставрополье, в Ростове, тем более — в Москве, где им жить? кто им даст работу? особенно сейчас, осенью, когда урожай — уже собран, впереди зима…), так вот: Ельцин уже с опаской поглядывал на Бурбулиса. Слушать его — это как ртом копейки глотать… Втянет, понимашь! Куда-нибудь! Во что-нибудь! Втянет обязательно…

Дудаев и его «дикая дивизия», его опричники, убивали без разбора, как матросы в 17-ом. Сотни людей были замучены как в подвалах домов, так и в собственных квартирах. Целые семьи пропадали без вести. В августе-сентябре 91-го были разграблены все предприятия и колхозы Чечни, а в Грозном Дудаев срыл и отправил в Рустави, на переплавку, трамвайные рельсы. По всей республике срезались медные провода. И вообще: все провода…

Ельцин закрывал глаза и видел эту жуткую картину. Падая от жары, цепляясь друг за друга, эти люди, бывшие жители Чечни, с чемоданами в руках и рюкзаками за спиной, двигались на север, подальше от Дудаева, как будто север, центральная Россия, это спасение…

Неужели те, кто притащил Ельцина в Кремль (вот просто… взял за шиворот и — притащил), не понимали, не догадывались, идиоты, что Кремль убьет Ельцина, что Ельцин — это не тот человек, который способен держать страну на своих плечах?

…С плачем, с криками, люди оборачивались к брошенным жилищам. Чечня: как здесь красиво, особенно — в горах, где все… все родное, все абсолютно, каждый камень, каждая травинка…

Поднимался ветер. Осенью в Чечне всегда ветры. И деревянные журавли над большими, широкими колодцами, тоже жалобно прощались с ними вдогонку: кивали им на ветру. Все понимали, даже дети: сюда, на родную землю, они уже никогда не вернутся. В этих домиках еще много что осталось. Прежде всего — детские игрушки. Они валялись повсюду: куклы, машинки, оловянные солдатики…

Когда умирают маленькие дети, их кладут в гроб вместе с игрушками — самыми любимыми. Все другие игрушки раздают по-соседству, другим деткам. А тут ведь и отдать некому: люди снимаются сейчас целыми деревнями и тупо бредут по-дальше от Дудаева, потому что там, где Дудаев, пахнет смертью, а эти люди — хотят жить.

С Кавказа никто никогда не уходил. Выселяли — да! Но добровольно, сам по себе, никто никогда не уходил, — разве можно бросить Кавказ? Как это!?..

Кто и когда обижал на Кавказе русских? Кого и когда здесь, на Кавказе, обижали русские?

…Интересно, однако. Сейчас, во время исхода, они, жители Чечено-Ингушской АССР, самого благополучного региона Советского Союза (в Чечено-Ингушетии всегда был самый низкий уровень преступности; «Ежегодник МВД СССР» за 1990 год сообщал, что по количеству воров, бандитов, убийц, Чечено-Ингушетия стоит в СССР на последнем месте; Михаил Сергеевич называл Грозный «оазисом благополучия»), — интересно: они, беженцы, на этих ужасных, пыльных дорогах, вспоминали Советскую власть? Свои колхозы? Яблоневые сады? Здесь же повсюду были яблони. Самые большие — во всем мире — яблоневые сады.

Да разве только яблони!..

«При родах ребенок всегда идет кровавым путем», — объяснял Государственный секретарь Российской Федерации.

Ельцин был застигнут врасплох. Жизнь каждый день, каждый час застигала его врасплох.

Он — не справлялся. Он — потерял сон.

Что делать? Когда Ельцин не знал, что делать, он тут же доставал бутылку. А что еще ждать от человека, если этот человек — постоянно нервничает?

– Если бы царевна Софья, — осторожно начал Бурбулис, — не была б дурой и зарезала царя Петра… — разве Россия стала бы Россией? А если б Петр не перебил бы бояр? И стрельцов? Предателей? Если б не было казней? Каким, хочу спросить, был бы на Руси… восемнадцатый век?

Ельцин сидел чернее тучи и не знал, что сказать; Бурбулис действовал ему на нервы своей бодростью и своими мыслями, но ведь предан. Скажешь: кидайся на нож — кинется!

– Так кого мы убиваем?! – завелся Бурбулис. – Советский Союз, которого давно нет? Тот Советский Союз, где под Союзным договором, кроме автографа Президента Ельцина, должны стоять, как разъяснял Горбачев, визы всех российских автономий?! Как будто татары, чуваши, калмыки… – это уже не Россия!

Кому он нужен, такой Советский Союз? Нам нужен? России?!..

Это, увы, правда: испугавшись национализма, Горбачев (по совету Лукьянова) заявил, что новый Союзный договор должны подписать все российские автономии. Так называемый «принцип матрешек». Самая маленькая матрешка — это автономия или область, которые, отныне, могут назвать себя «суверенной территорией» и, как субъект права, входит в большую матрешку — Российскую Федерацию, а Россия — в СССР. Иными словами, сама Россия, состоящая — спасибо, Михаил Сергеевич! — исключительно из суверенных государств не имеет реального суверенитета, ибо Россия, вся Россия, это маленькие матрешки, независимые страны: Чувашия, Якутия, Татария, Мордовская АССР, Калмыкия, Чечня, Ингушетия и — т.д.

По Союзному договору, нынешний СССР исчезал — с заключением нового договора. И Горбачев вроде как был готов отменить СССР. Но отменить его, как оказалось, нельзя. Оставались еще шесть республик (минимум, шесть), которые договор не подпишут.

Иными словами, эти республики входят в прежний СССР. И на них не распространяются новые условия жизни. С ними Горбачев будут обращаться так же, как если бы прежний СССР существовал…

Сплошное наращивание абсурда. Принцип правовой и политической безответственности возводится в добродетель: теперь каждая автономия сама выбирает, какой у нее, в этой республике, экономический строй.

«Пусть хоть феодальный!», – кричал Горбачев.

– И… – пошел в атаку Бурбулис, – Президент России не видит сейчас того, что видят все его соратники?..

– Президент России… – тяжело вздохнул Борис Николаевич, – он – Президент! Это вам не Шиллер, понимашь…

«Запомнил, дьявол», – скривился Бурбулис.

– Хватит нам заговоров… – уверенно говорил Ельцин. – Взвесьте потери, Геннадий Эдуардович! Жизнь течет и течет, сама себя исправляет… россияне так устроены, понимашь, что они всегда что-нибудь придумают, схватят себя за волосы и, если надо, сами вытащат себя из болота… Так нет же, понимашь! Бурбулис на этом пути… плотину поставил. Либеральный Днепрогес! Ш—шоб наводнение было и ш-шоб, невзначай, смыло кого — Горбачева, например. И — Раису Максимовну!..

Бурбулис опешил: никогда прежде Ельцин не говорил с ним так резко.

Что-то случилось?

Что? Что!?..

– Руки чешутся?.. — закричал вдруг Борис Николаевич. — Чешутся, — да? Не было в России, — гремел Ельцин, — такого заговора, чтоб всем от него хорошо бы стало, это вам не Генуя, понимашь! Вы меня своей Генуей не пугайте, надо историю знать!..

– Да где, где заговор… где?! – не выдержал Бурбулис. — Я что, заговорщик?!

– Ну это вы, понимашь, сказали, — сказал Ельцин, чуть-чуть успокоившись. — Заговор Шиллера в Генуе.

– Борис Николаевич, — кипятился Бурбулис, — еще раз: мы предлагаем россиянам право торжественно выбр…

Он не договорил, так и застрял — на полуслове.

– Вы из меня дурака не делайте! – вдруг грохнул Ельцин. – В моей политике есть нравственность! Ельцин – это вам не Горбачев!

Бурбулис встал и резко отодвинул стул:

– В таком случае, я подаю в отставку, – сказал он.

* В.К. Иваньков, он же «Япончик», «Батя» и «Ассирийский зять»: вор в законе, отличавшийся, — это все знали, — азиатской жестокостью. Используя свои могучие связи, академик РАН С. Федоров сделал все возможное и не возможное, чтобы лидер криминальной Москвы, страдавший шизофреноподобным психозом травматического генеза, досрочно, под личное поручительство Федорова, вышел бы из тюрьмы после очередной, уже третьей, отсидки. — Прим. ред.

Глава двадцать пятая

Ева понимала: самое главное в ее профессии – научиться разговаривать с дураками. Только если человек – идиот, откуда у него такие капиталы?

Все девушки сейчас — как одна. Всех интересуют только деньги.

Звонков-заказов становилось все больше и больше. Каталог «Мадемуазели» (двадцать шесть принципиально-продажных девушек) разрывался на части. Перед по выходным и на праздники барышни улетали — в разные руки, — как горячие пирожки. Раз в месяц Ева поднимала цены: рынок отрегулировал!

– Ну уж мне-то, гражданочка, дай бесплатно! Я, все-таки, депутат, – просил у входа в Белый дом какой-то дядя. «Близкий, — как он говорил, — к самому Хасбулатову».

– Отойди, блин, – ругалась Ева. — Ты — неприкосновенный!

В России на госслужбе не бывает служебных романов, потому что там везде работают родственники. Однако, каждый мужчина каждый день хочет секс. До тех пор, пока он не встретит женщину, которая тоже хочет секс каждый день.

В школе у Евы был мальчик Ванечка: она часто его вспоминала. Ванечка ходил за Евой по пятам. Сначала Ева доверила Ванечке носить свой портфель. Потом она доверила Ванечке относить этот портфель «правильным людям» и «правильные люди» набивали его косметикой, которую Ева тут же распространяла среди подружек. За наличный расчет!

Когда Еве исполнилось четырнадцать, она пошла по рукам; жить без секса она уже не могла. Ей четырнадцать, а она — как тигрица! Встретив красивого парня, Ева — мысленного — тут же его раздевала. Тигрицы не имеют душевной привязанности, им подай всех тигров сразу! Александра Петровна, мама Евы, понимала, что с ее девочкой — что-то не так, но тут и сама Ева сглупила. Прочитав сказку о Золушке, она обратилась за разъяснениями к маме: зачем Золушка так стремилась к принцу, во дворец, если у нее до утра была свободна хата?

К традиционным разделам каталога «Мадемуазели» («проститутки», «эскорт», «любовницы», «элитные проститутки» – контингент в сущности был один и тот же, но цена… подарок сумасшедшим!.. отличалась в разы), прибавились новые «главы»: «секретарши», «мальчики», «переводчики» (парни и девушки). Для тех, кто вынужденно скрывался за границей, Ева организовала особый отряд. «Спецназ», как здесь говорили. Тема — «тоска по Родине». Предполагались девочки с длинными косами, с веснушками… Если кому-то нравилось, то и с детскими угрями по всей физиономии, от лба до подбородка.

Девчонок Ева искала повсюду. Самое надежное — это школы; девочек брали «на вырост». Ева выбирала школы с «английским уклоном», рассматривала — как в лупу — все девятые и десятые классы. Специально обученные люди ксерили для нее даже школьные журналы — с отметками. Но обычно девчонки сами находили Еву, хотя кастинг выдерживали не все. Кто-то не умел носить каблуки, кто-то красился под «Черный квадрат» Малевича, кто-то убеждал Еву, что Президент в России – это Ленин, а кто-то, большинство, вообще ничего не знали, только ногти грызли…

– Раздевайтесь! – командовала Ева.

Если девочка сначала снимала, колготки с трусами и только потом кофточку, Ева тут же указывала ей на дверь. Уцененный товар: у кого-то из них – шрам от аппендицита, у кого-то – кесаревы рубцы или (самое худое) папиломы…

Девушки злились.

– Почемуй-то я «уцененный товар»?.. – кричала Соня.

– А потомуй-то, – дразнилась Ева, – что твой Новочеркасск, овца, у тебя на лбу как приговор обозначен. Запомни, спорынья: это хуже, чем вши в волосах!

Их убивали незнакомые слова. Открыв рты, девочки растерянно переглядывались и не знали, что же им ответить…

Ева давила интеллектом.

– Тебе никто не говорил, что ты похожа на Настю Кински? Правильно, потому что ты похожа не на Кински, а на Юрия Никулина! И одеваешься так, что бабки на улицах крестятся вслед!..

Проституток и охотниц становилось в Москве все больше и больше. Девочки летели в Москву со всех сторон, особенно — из Сибири и с «северов» и были готовы на любое преступление, лишь бы в Москве остаться, обжиться; это ж срам какой: вернуться к маме с папой домой. Не солоно хлебавши!

В эпоху рынка, Москва была как лютая барыня: ей, Москве, все мало и все не так! Огромная страна на глазах сужалась до одной точки — Москва. Здесь были деньги, здесь проще разбойничать! — Столичные умельцы открыли агентство «Red Stars», отвалили в Верховный Совет полтора миллиона долларов и Верховный Совет (по предложению четырех «независимых» и семи депутатов-коммунистов, за которыми стоял их лидер, товарищ Зюганов) снизили «порог согласия» аж до четырнадцати лет, мотивируя тем, что так уже сделано «в ряде европейских стран», например — в Албании…

– Девочки, учите языки, – требовала Ева. – Визу в паспорт мы вам поставим, а целку, порванную случайным сперменатором, зашьем, в девочки вернетесь. Девственность – это тот товар, который никогда не падает в цене. Как уран и атомная бомба! Но если, овцы, вы не говорите на английском, это еще хуже, чем сопли в носу!

Ева где-то вычитала, что за Майей Плисецкой, чьи гастроли в США шли с колоссальным успехом, приударил сенатор Роберт Кеннеди — кандидат в Президенты. КГБ аж рот раскрыл: будущий Президент Америки просит у Плисецкой руку и сердце!

Самое невероятное: этот изворотливый парень (настоящий плейбой) так ошалел от Майи Михайловны, от ее гордыни, что готов был совершенно на все, — да он бы и «холодную войну» отменил… какая еще война? да товарищ Плисецкая, верная дочь советских народов, ему такую в постели «холодную войну» организует, что он, Кеннеди этот, вручную перевернет Конгресс и купит у Советского Союза все, что подскажет Леонид Ильич!

Девочки слушали Еву, раскрыв рты. И смотрели на нее как на богиню.

– Леонид Ильич, — щебетала Ева, — сидел бы в самом центре стола и был бы у них, как «пасаженный отец», — представляете, овцы?! А Майю Михайловну наш Славка Зайцев обвесил бы дорогими каменьями, уральскими самоцветами, чтоб русского духа на свадьбе было бы побольше! Члены Политбюро, конечно, — рассуждала Ева, — танцевать не умеют, топчутся как гуси, зато радость какая: конец холодной войне, рухнул железный занавес, его секс подорвал!

Девчонки не сомневались, что Плисецкая — она как Золушка, только круче: та принца схватила, недоросля, а эта — целого Президента!

– Ну а дальше, дальше… — приставали девочки, — где обломилось?..

– Грохнули! — объясняла Ева.

– Золушку?! — обомлели девчонки.

– Хуже.

– Клиента?..

– Ага!

Соня рыдала. Ева сказала, что другого Кеннеди, старшего брата, тоже убили — в Далласе. Их там всех перестреляли!

– Говно, а не страна, — кричала Соня, — все, как у нас!

Правда, однако: русские и американцы очень похожи. Когда роман Плисецкой и Кеннеди был «засвечен», начальник Пятого Управления КГБ СССР Филипп Бобков приготовил для господина Кеннеди «великий русский подарок»: три килограмма черной икры.

Здоровенная банка, — для Плисецкой она была неподъемной. Проклиная КГБ, Америку и «подарок века», Майя Михайловна… с отвалившимися руками… еле дошла до столика в ресторане, где ее, при свечах, ждал будущий Президент. — Красивая история, романтическая; Голливуд хотел, было, снять фильм, но о чем снимать-то, о чем говорить, если романа — не было, всего лишь несколько встреч в ресторанах и все — со словарем. Майя Михайловна не говорила по-английски (только «How much?» и «Ticket, please»), Кеннеди, естественно, не знал русский; можно, конечно, пригласить переводчика, но что это тогда за свидание!

– А знала бы, чмара, английский… – усмехалась Ева, – весь мир бы, девки, другим стал! Атомная бомба была б не нужна! Я б в Майами без визы каталась…

Ева мечтала о Майами.

– Посмотри, какие у меня чудные ручки! — заискивала перед ней юная Сандра, девочка-подросток из Ташкента, — какие линии па ладонях…

Сандра боялась Еву еще больше, чем милицию.

– Твои линии, овца, говорят только о том, что ладони иногда надо мыть. Лучше с мылом. А сама ты, овца, как беляш на вокзале: горячий, сочный и опасный…

Алька и Ева познакомились — по случаю — в «Сандунах». Там появились, наконец, отдельные кабинеты. Алька осваивала, как могла, «любовь в парилке». Билась на полке задницей об острые углы и все коленки изодрала, то и дело опускаясь на четвереньки. В неудобную позицию!

Всего две недели, как из Вологды, каждый вечер – «Сандуны».

– Ну, бери, детка, бери… — томился клиент.

В сексе люди очень похожи друг на друга. Потому, наверное, что делают они одно и тоже!

Алька брала так, что аж гланды набухали:

– Ух ты, амурик мой ненаглядный! дай подую на тебя, мой мальчик, жарко небось, вон как ты червячком-то согнулся!

В этот раз, Алька, сдуру, оттянула на амурике кожицу и так на него дунула, что мужик (Прокопием звали) слетел с полки как сумасшедший. Температура – под сто, пар – огненный, а Алька, сволочь, дует как факир в старом цирке, лаву изо рта выпускает!

Прокопий орал как ненормальный.

Схватился обеими руками за свои «ананасы» и – прыг в бассейн, в ледяную воду…

Алька полностью сожгла его балдометр. Уметь же надо, черт возьми, это искусство! Банщики тут же вызвали «Скорую», но что может «Скорая», если у них такой случай — первый из тысячи?

Прокопий, конечно, мог бы Альку убить, он ведь — из «братков», не то «солнцевский», не то «таганский». Проколол бы ее, как курицу, кабинет-то отдельный, спокойный, а банщики — свои, прикормленные; ночью труп тихо вынесли бы из «Сандунов», тут ведь каждый день — тонны отходов, ну и — на ближайшую стройку, в бетон…

Как-то раз (на одном из освещений) министр милиции Ерин поинтересовался у коллег, сколько людей в России исчезает без вести? По году?

Оказалось, нет такой статистики. Сейчас — считают. За несколько месяцев — 42 тысячи.

И ни одного уголовного дела. Альцгеймер, мол, Альцгеймер!

Ну хорошо, — а люди-то где?

Если бы знать, если бы знать…

Разумеется, Альке попало. И здорово! Там же, в «Сандунах», ее обрили, идиотку, наголо. Как тифозную. И — выгнали на улицу в чем мать родила, на мороз. Потом, все-таки, бросили ей в спину одежду, — сжалились, можно сказать! — Тогда-то она и познакомилась с Евой, которая из-за угла наблюдала эту позорную сцену…

«Да, такая дочь принесет в дом богатство!» — подумала Ева, — но перед тем, как предложить ей работу, принять в агенство, Ева устроила Альке строгий экзамен.

Сочинение на любую историческую тему. Сходу, без подготовки и шпаргалок. Время исполнения — час.

– Я о Ленине напишу, – заявила Алька. – Ленин – хороший. Он о народе думал.

– Валяй! — согласилась Ева. — Ленин – мой земляк!

Пыхтя от напряжения (и сняв кофточку, что б не взмокнуть), Алька уселась за письменный стол.

Текст получился многобещающий:

«Когда родился В.И. Ленин, никто не знал, что он будет предводителем коммунистов, о котором помнят и в наши дни. Это был великий человек. Ленин учился в школе, когда к нему приставали парни. Кончалось это разборкой на школьном дворе. Ленин не любил драться, но приходилось защищаться или защищать своих друзей.

Кроме школы, Владимир Ильич ходил работать, так как в те времена нужны были деньги, чтобы прокормиться.

Прилавки в магазине были почти пусты, хлебопродукты давали по карточкам, и Владимир Ильич жил не как богатый гражданин, а как все люди, которые его окружают.

Он бегал и раздавал листовки, ходил по улицам с огромной пачкой книг, подбегал к машинам и продавал им сигареты. Не знаю, как Владимир Ильич стал лидером, наверное, он как-то себя проявил перед людьми.

Когда он вошел на трон, то начал вести всех людей в будущее коммунистов. Ленин старался сделать так, что-бы на прилавках было побольше еды и чтобы было поменьше безработицы. Это ему, конечно, удалось, но ненадолго. Посевы в деревнях не всегда давали хорошие урожаи. Иногда урожай просто гиб. Ленин очень любил детей. На парадах он брал ребенка и нес его на руках. Люди не возражали, что ихнего ребенка берет их предводитель. Когда была Октябрьская революция, в стране началась паника. Владимир Ильич не мог удержать людей, приходилось успокаивать их силой. Всех парней старше 16 лет отправляли на войну. Некоторые люди боялись и прятались. Через некоторое время их приговаривали к расстрелу. Из-за революции в стране началась голодовка. Хлеб практически не привозили. Воды нигде не было. Если и привозили, то давали кусок хлеба да половину кружки с водой. Некоторые даже не могли дойти до машины с едой, так как, охваченные голодом, лежали на полу. Владимиру Ильичу Ленину было тяжело смотреть на все происходящее. Он не мог давать людям больше еды лишь потому, что немцы подходили все ближе и ближе к Кремлю. Они сжигали посевы, силой отбирали продовольствие у стариков и женщин, потом немцы расстреливали народ в деревне и сжигали ее. Ленин понимал, что немцы приближаются к Москве. Он посылал на войну все больше и больше людей, а сам сидел в охраняемом месте и ждал вестей.

Народ в стране взбунтовался и начал громить город. Ленин приказал солдатам успокоить людей. Солдаты не щадили ни женщин, ни детей, и, когда все немного затихло, Владимир Ильич захотел узнать о новостях в Москве и Московской области. Он выехал на своей машине вместе с охраной. Но он недолго ездил, ему устроили засаду революционеры. Ленина поймали и посадили за решетку. За решеткой Ленин читал книги при свече, на полях книги он писал молоком воззвание. Но революционеры узнали о его планах отобрали книги. После нескольких дней советские войска дошли до того места, где находился Владимир Ильич Ленин. Они окружили революционеров и взяли их в плен. Ленин был свободен. В последний раз Ленин направил все свои войска на немецкую армию.

В этом бою советская армия окончательно разбила вражескую армию. После этой победы в стране началась пере-стройка. Теперь Ленин был не враг народа, а его брат. Стали привозить пищу, открыли новые заводы, и стали появляться новые постройки. Однажды вечером, как обычно он это делает, Ленин хотел сесть в свою машину, а потом по-ехать домой. Только Владимир Ильич открыл дверь машины, как раздался выстрел. Пуля настигла Владимира Ильича Ленина и попала в сонную артерию. Ленин помер. На месте выстрела оказалась только слепая старушка, которая не сопротивлялась. Ее поймали и расстреляли.

После смерти Ленину поставили памятники. Как заповедано нам самим товарищем Лениным, его перенесли в мавзолей на Красной площади, где он лежит сейчас каждый день.

Ленин умер, но тело его живет. Ленина тщательно охраняют, пускают в мавзолей, только чтобы посмотреть на него.

Сейчас Ленин почти весь состоит из протеза. Когда на него падает свет, то кажется, что он светится изнутри. Надеюсь, что в будущем его похоронят, как человека. Он лежит как манекен, и все на него смотрят, он тоже человек, как и мы. Пусть же его похоронят, как подобает, а не как манекена».

«А она трогательная, – подумала Ева. – О мертвом протезе хлопочет…»

– Ты не слыхала, что Ленин у себя в мавзолее спит, как в домике, потому что его околдовала злая фея Карабас? — допытывалась Ева. — И если Ленина поцеловать (в засос, разумеется), проклятие спадет и все тут же станут богатыми людьми?

– Ух ты, – обалдела Алька. Как все девочки, она слушала Еву, разинув рот.

– Мне этот Мавзолей никогда не нравился. Растопырился, блин, как лягушка. На крематорий похож!

Офис «Мадмуазели» дважды сжигали. Проиграв «Red Stars», Ева со вздохом снизила цены. Теперь «Ночь любви» в «Мадмуазели» стоила всего сто долларов, тогда как Листерман брал с клиентов по целой тысяче!

На самом деле, Ева добивалась от Альки щенячьей преданности (сбублит же, не ровен час), но такие девочки, как Алька, совершенно не поддаются здравому смыслу; у них в голове — ветер, и куда этот ветер унесет девчонку, где она окажется и с кем — никто не знает, даже Господь.

Быстро-быстро падала ночь. Там, за окном, пошел дождь; в гостиной вдруг стало как-то тоскливо. Ева нехотя поднялась и зажгла все светильники сразу. Здесь, в ее доме на Мосфильмовской, все было каким-то грубым, с сыростью, с запахом кошек в подъезде. Там, напротив, на другом берегу Москва-реки, торжественно смотрится Новодевичий монастырь, летом — много зелени, а рядом с домом — ни одного светофора, повезло, ведь Москва — город машин, прохожих здесь почти нет, одни машины!

Москва-река в Москве на реку не похожа; она здесь какая-то измученная — река, похожая на труп. К воде аккуратно спускаются широкие ступеньки, но по ним никто не ходит, а вода если и замерзает, то не в каждый мороз: сколько крови в ней, в этой реке, сколько тел разрубленных сюда спущено, а кровь — никогда не замерзает и остается в воде… для потомков…

При царе Петре виселицы ставили всегда вдоль воды, четырехугольником, чтоб трупы в речку было проще скидывать. И 37-ой нигде так страшно не развернулся, как в Москве. Здесь все напоминает о смерти, не только Москва-река, Кремль, Красная площадь с Лобным местом или Лубянка; нигде русские не расправлялись так друг с другом и сами с собой, как в Москве; иногда кажется, что они специально стекались в Москву — чтобы подраться.

Москва — это город карьер. Чиновников и их карьер; здесь всегда кто-то мешает друг другу, поэтому Москва — самый злой город в России. А может быть, и не только в России…

И опять Алька заставила себя ждать.

В который раз, черт возьми!

Самое трудное в профессии «мамки», это — голосоведение; открывая дверь, Ева смерила Альку презрительным взглядом, но ей — хоть бы хны; такие девочки, как Алька, летают по жизни, как мотыльки, а мотылек так глуп, что он никого не боится, просто летает — и все, сам не знает зачем…

– Плохо выглядишь! — скривилась Ева. — С бодуна?

– С детства! — улыбалась Алька.

Как много нам открытий чудных,
Готовит виски натощак, —

сморщилась Ева, но Алька в ответ ничего не сказала, плюхнулась в кресло и, от нечего делать, сразу стала крыть матом Сергея Иннокентьевича:

– Ненавижу мужиков с усами, — понимаешь? Словно чья-то п… у тебя во рту!

Ева не спорила: битва за тестостерон Сергея Иннокентьевича напоминала девочкам борьбу за выживание в экстремальных условиях.

– Вошь под кумачом! – кричала Алька. – Я «охотница», а не колдунья!

Ева пожимала плечами:

– Мы и не такое терпели…

Она презирала людей, которые все время опаздывают.

– Чай, кофе, кокаин?

– Ничего не хочу, – отказалась Алька.

Гордая! «Хочу быть столбовой дворянкой!» – говорила Алька своим коммунистам. А Сергей Иннокентьевич, гад, упрямо наряжал ее то горничной, то медсестрой… — Да, от этого педокоммунизма сотрудницы «Мадмуазели» уже лезли на стенку. Настоящий секс — это чуть-чуть извращение. Или — не чуть-чуть: позы — смешные, траты — огромные, удовольствие — на две копейки. Сергей Иннокентьевич, удрученный своей старческой немощью, заставлял Альку фигурять перед ним в детских трусиках и с пионерским галстуком среди голых грудей.

– Евик, я хочу, чтобы мужчина меня обожал, а не показывал мне, какое я говно!

– Мы не защищены от случайностей, — соглашалась Ева.

Она удобно устроилась в кресле, достала из открытой пачки толстую «беломорину» и приготовилась к серьезному разговору.

– Случайностей?! — завопила Алька. – Сволочь зюгановская! Вошь под кумачом! «Здравствуйте, Иван Царевич, – защебетала Алька, копируя старческий тенор Сергея Иннокентьевича. – Мы получили вашу стрелу. К сожалению, все лягушечки сейчас заняты, но ваша стрела крайне важна для нас, побудьте на линии…»

Если он пьяный, сука, росу лижет вместо еды! Ударить может, а я боли боюсь. Ищи мне другого! Моя задница — это дорога в рай, — понимаешь? Так ветеран до нее дотянуться не может!

Ева не знала, как ее успокоить:

– Может покушаем?

– А что дают?..

– Карп. Сама запекала.

Алька чуть-чуть оживилась:

– Представляешь, я вчера кота накормила мойвой. Так он так обрадовался, что пришел ко мне спать.

– Безобразие… – поморщилась Ева. – Мурзик спит с тобой за еду! Будет, короче, один странный заказик…

– Что?.. — вздрогнула Алька. — Опять коммунист?.. – насторожилась она. – Во партия у них злоеб…чая! А это правда, что они рабочих представляют?

– Правда, — вздохнула Ева.

– Так «точки» тогда надо прямо у заводов делать! У проходных!

Она тоже потянулась за сигаретой.

– Ну, что за «павлик»? Говори!

– Э, детка!.. — протянула Ева. — Этот «павлик» – всем нашим павликам павлик! В Президенты пойдет. Нацелился! И ты ему для вдохновения нужна. Моральной и сексуальной поддержки, ибо вдохновение, как известно, это комплекс мероприятий.

Алька вытаращила глаза.

– Кто пойдет? Мой?! Заместо Ельцина?..

– Ага.

– Шутишь, подруга?

– Уже год как не шучу…

– Вот это да!.. — Алька сорвалась с места и закружилась по комнате, — вот это да… Спасибо, мать! Ты меня в люди вернула! Это же свет… в конце панели!

– Красавчик, — улыбалась Ева. — И попка у него очень хорошая, я видела. Сама просит наказаний!

– Так в Президенты… — это же клево! А я буду первая леди.

– Конечно. Если закадришь малютку.

– Погоди… — насторожилась Алька. — А лет ему сколько? Он не пускает злого духа в штаны?

– Это не Сергей Иннокентьевич, — успокоила Ева. — То был испытательный срок!

– Погоди!.. — Алька остановилась и даже присела на стул. — Жирик… что ли? Если Жирик, то я сразу согласная!

– Не-е… — отмахнулась Ева. — Жирик – жадный. А наш «павлик» сразу весь заказ оплатил.

– Ого! А голос какой? Хрипучий? Я всегда на голос иду!

Ева задумалась.

– Больше петушиный, наверное…

– А х… у него есть?

– Ну какой-то есть. Тебе, бл, не все равно?!

– Так может я так и до Борис-Николаича доползу? — не унималась Алька. — Если уж карьеру лепить, так с папы. Во, наверное, у кого денег…

– Я думаю! — улыбнулась Ева. — Мы, девка, если эту партячейку хорошо сейчас схватим, они только у нас отдыхать будут. Озаряться! Соньку в депутаты двинем. Она — из простых, там такие сейчас очень нужны. Может и я в депутаты схожу…

– Ну ты… деловая колбаса!

– А что? – Ева закинула на нос очки от солнца, косо взглянув на Альку. – Чем я… не Галина Старовойтова?

Они закружились по комнате.

– Может шампуписку жахнем?

– Давай, подруга!.. За нашего дорогого романтика, барона фон Траханберга! Пусть барон обмацает меня сразу и во всех местах! Я тут, Евик, грешным делом подумала… — начала, было, Алька, но Ева вдруг засмеялась — криком цесарки:

– Головой надо думать, а не местом! Я тебе, камбала, профессора подгоню! Из важного института. Всех врагов России тебе теперь в лицо надо знать, это пригодится. И — ненавидеть их, как еврей свинину. Главное враг у России – Америка! Кто Америку ненавидит, тот патриот!

Алька сама открыла «Абрау Дюрсо» и разлила вино по бокалам.

– Ну, давай!

Они чокнулись.

– А на экзамен, девка, — сообщила Ева, — я пойду вместе с тобой. Запомни: там, где взрослые и очень взрослые дяди срутся по идейному признаку, очень ангел нужен.

– С небес…

– А ты: Сергей Иннокентьевич, Сергей Иннокентьевич… — передразнивала Ева. — Запомни, дурочка: покой нам с тобой только снится! Впрочем… — хмыкнула Ева, — это хорошо, что ты у нас — еще дурочка; тебя не надо учить легкомыслию.

Предъявлю тебя завтра как проездной контролеру. Готовься, овца, калым за тебя уже внесен!

Глава двадцать восьмая

Когда Руцкой — в каске и с автоматом — поднялся на второй этаж их дачи в Форосе, он стоял в коридоре.

У Раисы Максимовны началась истерика.

– Что, Саша? — кричала она. — Вы и меня хотите арестовать!

«Какая глупость, черт возьми, зачем, зачем… она так кричала… и кому? Руцкому! В глаза!»

Всю жизнь Горбачев страдал от ее самоуверенного (чисто хохлацкого, на самом деле) напора.

Перенапряжение личной воли. Смесь истерии и плохого воспитания. Ведь они даже дрались! Распетушившись, Раиса Максимовна налетала на Михаила Сергеевича с оскорблениями и кулаками. Он снисходительно отбивался (по-бабьи, не по-мужски) и уходил в какой-нибудь дальний угол, на диван, заткнув пальцами уши.

Смешная сцена! Впрочем, если жена дерется с мужем и жена, вдобавок, еще и хохлушка, это всегда смешно. Для пущей важности, Раисе Максимовне только кочерги или ухвата не хватало; все ее черты (самые красивые, самые сексуальные черты), все это вытеснялось у Раисы Максимовны чувством ее собственного «я», доведенного до крайности.

Черт возьми: там, где хохол прошел, там еврею делать нечего! Но ведь Михаил Сергеевич — тоже хохол, как Хрущев или Подгорный! По-украински, кстати, Горбачев говорит гораздо лучше, чем по-русски…

В Форосе Руцкой перво-наперво схватил трубку ВЧ. И соединился – через спецкоммутатор – с Ельциным. Доложил, что он — на объекте «Заря» и что связь — работает. Спросил, хочет ли Ельцин пообщаться с Горбачевым.

– Не хочу, – рявкнул Ельцин. И — бросил трубку.

Раиса Максимовна рыдала навзрыд.

– А что вы… плачете, Раиса Максимовна?.. – Руцкой хотел по-братски утереть ей слезы и полез в карман за носовым платком, но платок, к его стыду, оказался «не первой свежести».

Он-то думал, Раиса Максимовна бросится ему, ее спасителю, на грудь и носом уткнется в его плечо. Он даже ласковые слова приготовил, но Раиса Максимовна истерически бросилась в спальню и закрылась на ключ.

Горбачев думал, что Ельцин их арестует. Оказывается, Раиса Максимовна даже вещи собрала — аж четыре чемодана.

«Батюшки! — осенило Руцкого. — А не он ли Форос-то придумал?»

Во дела…

«Гэкачеписты» (Лукьянов, Язов, Крючков, Бакланов и Ивашко) переминались с ноги на ногу возле его дачи. К арестованному ими — вроде как арестованному ими Президенту Советского Союза — охрана Президента их не пустила.

Три дня назад, члены ГКЧП уже побывали здесь, в Форосе. Горбачев тогда пожал им руки и благословил:

– Занимайтесь! Может у вас… и впрямь, что получится…

Сейчас они глупо топтались у его ворот. Словно чуда какого-то ждали: могли бы улететь обратно, в Москву, но… страшно как-то, странно и страшно улетать… не солоно хлебавши, ведь только что, три дня назад, Горбачев, именно Горбачев благословил их на путч.

Если угодно, на кровь. Путч — это всегда кровь. Почти всегда. Государственный Комитет по чрезвычайным ситуациям не хотел убивать, но Горбачев благословил их именно на путч: давайте!

Еще одна глупость: Аркадий Вольский.

Что его так дернуло, — а? Если Господь хочет кого-то наказать, то отнимает прежде разум. Зачем он ему звонил? 18-го! В разгар? В три часа дня! Чтобы объявить — перед этим — всему миру, что в Форосе у него отключили связь?

В домике охраны работал телефон. Все его ребята, бойцы, звонили (это — в материалах уголовного дела) своим родным. В «членовозах» Горбачева, стоявших в гараже, была спутниковая связь. Сорви с ворот бумажку (ворота дачи опечатаны пластиковой пломбой) и — звони кому хочешь; хоть на «Эхо Москвы», в прямой эфир, хоть в ООН, хоть Президенту Америки…

Начальник его охраны, генерал Генералов, велел подогнать один из двух «членовозов» прямо к колоннам главного дома. Так удобнее, — если Михаил Сергеевич или Раиса Максимовна пожелают связаться с кем-то по телефону, им надо всего лишь выйти на крыльцо.

Горбачев взбесился. Наорал на Генералова. Уймись, парень! Не твоя забота, есть на даче телефон или нет…

Горбачев мог бы позвонить Генеральному прокурору. Отдать устный приказ. А, вдогонку, и письменный: на даче (и, особенно, в парке) работали сотни человек. И все они свободно выходили в город, — надо же им где-то спать! — Вместо Генерального прокурора, Горбачев позвонил Вольскому:

– Аркадий! По радио сейчас скажут, что Горбачев болен. Но ты знай: я здоров!

И — положил трубку.

Позвонить, чтобы ничего не сказать?..

«По радио скажут…»

Горбачев не спал и крутился с боку на бок. Зачем он согласился на встречу с Мэтлоком? Послом Америки? Гавриил Попов узнал о ГКЧП (с помощью, видно, КГБ Москвы) за две с лишним недели, в конце июля. И тут же к нему прибежал, все рассказал. Из Нью-Йорка звонит Бессмертных, посол. Горбачеву, мол, надо срочно принять Мэтлока. Он придет с важнейшей информацией. Ладно бы Бессмертных ему позвонил, напрямую. – Нет же, помощникам! Так Саша Яковлев, профессиональный хитрец, догадался: что-то готовится.

– По коридору, — говорит, — идет Язов. И не здоровается! Смотрит куда-то, поверх головы… — значит точно что-то придумали…

Отличная аналитика. Раз не здоровается, будет сюрприз. — На самом деле, в планы Горбачева был посвящен только один доверенный человек — Крючков. После чеков «мастер-кард», Горбачеву было важно расположить его «контору» к себе. Вот Крючков и подвел всех (всех своих, ГКЧП) к замыслу. Да и без замысла ясно: Союзный договор — это развал государства. Подписание — через несколько дней. Подписывать — нельзя. В том виде, в каком Союзный договор вышел из-под ново-огаревского пера, подписывать его нельзя. — Сорвать? Подписание? Значит, нужен путч. Попытка переворота, — а что еще? Что еще может остановить Союзный договор? Распад государства?!

Горбачев знал: Ельцин поопасется соединять его с Форосом. Без железобетонных доказательств, это — натяжка. Мир не поверит. Никто не поверит. Планета по-прежнему верит Горбачеву, а не Ельцину. — Ну, и где у Ельцина доказательства? У демократов? «Такие приказы, полковник, не остаются в наших архивах…» — даже Сталин, не боявшийся, как известно, за свою репутацию, уничтожал таких людей, как Рауль Валенберг, по-тихому и осторожно. Но сегодня к Горбачеву снова приходил следователь Лисов. И этот допрос (в отличие от предыдущих) Горбачеву уже не понравился.

Да, личная охрана, Президента Советского Союза там, в Форосе, осталась в его полном подчинении. У этих ребят никто не отобрал табельное оружие, а они, еще, вооружились «Калашниковыми» и были готовы на любой прорыв — хоть аэропорт, хоть в город, к людям, на улицы, в редакцию любой газеты. В конце концов, Анатолий, его зять (да и кто угодно, любой боец из охраны), могли запросто выйти в город, если надо — перемахнуть через забор, территория дачи такая — здесь даже стадо слонов потеряться может, и сообщить всему миру правду о здоровье Президента Советского Союза.

Передать любое его обращение. Любое письмо. И — любой приказ. Он же — легитимный Президент. Янаева никто не избирал Президентом. А его, Горбачева, избрал съезд!

Еще раз: все работники дачи и все парковые рабочие свободно покидали территорию его официальной резиденции. На выходе, их никто не обыскивал и не досматривал. Вынести они могли все, что угодно: любую бумагу, написанную его рукой, любую кассету с его обращением или приказом. Вместо этого, 20 августа, перед тем, как лечь спать, Горбачев (по совету Раисы Максимовны) записал на любительскую камеру свое обращение «ко всем людям доброй воли» и — тут же убрал эту кассету в сейф. До лучших времен, так сказать!

А куда торопиться?! Утром они переписали текст еще раз. Анатолий так нервничал, что схватил с полки первую попавшуюся кассету: «9 1/2 недель», эротика режиссера Лайна. В тот момент, когда Микки Рурк гладил живот голой Ким Бессинджер кусочком льда, в кадре неожиданно появлялся Горбачев: «Я хочу обратиться к тем, кто меня услышит…»

Ему не спалось. Лисов, Лисов… — что вы там со Степановым придумали? С Ельциным? Без прямых улик, им не удастся привязать его к Форосу. К ГКЧП. Но Раиса сорвалась, заистерила, через несколько часов, как только они, триумфаторы, вернулись — из «плена» — в Москву и там, на аэродроме, сели в машину, чтобы ехать домой, не в тюрьму (Раиса Максимовна боялась обмана), а домой, в резиденцию, ее схватил удар. Правая рука тут же повисла как плеть, в глазах появилась кровь, они чудом не лопнули.

Вместо резиденции, «членовоз» полетел в ЦКБ. С тех пор она не выходит из больницы, только — для коротких (протокольных) съемок, чтобы никто не думал, что с первой леди творится сейчас что-то ужасное…

Горбачев зажег лампу и вдруг почувствовал голод. Можно вызвать охрану, ребята свяжутся с дежурной сестрой-хозяйкой… короче, через полчаса, не раньше, он получит бутерброд. Есть другой вариант: поднять с постели Ирину, дочь, но Горбачев не мог вспомнить, была ли Ирина сегодня на даче. Все смешалось в его голове; мысли — плыли, наскакивали друг на друга и смешивались в кучу. Днем Ирина была в ЦКБ, навещала мать. Дела у Раисы Максимовны шли хуже некуда. От Раисы Максимовны скрывали, разумеется, диагноз, но по тому, как часто приезжал к ней Андрей Иванович Воробьев, да и по процедурам, по терапии, ей назначенной, Раиса Максимовна понимала: рак.

Горбачев — на даче, в резиденции, Раиса Максимовна — в больнице. Одному спокойнее, конечно, ему сейчас очень нужен покой, он ведь — тоже на грани, организм у Горбачева — сильный, крестьянский, он же в деревне вырос, не в городе, на свежем воздухе, но без Раисы Максимовны — плохо. Он не привык быть один. Раньше они никогда не болела. А тут… сто болезней сразу. Даже диабет нашли. Откуда у нее диабет? С чего? Нервы? Да, нервы… все это нервы, конечно…

Они постоянно звонили друг другу, но по ночам, когда не спалось, он мысленно с ней разговаривал. Он разговаривал с ней так, будто она — уже мертва, уже — ушла, оставила его одного.

Освободила? Или бросила?..

…Палата, отданная Раисе Максимовне в ЦКБ, была когда-то палатой Генерального секретаря ЦК КПСС. Здесь лежал Андропов. Здесь он умер. У окна, под капельницей.

Четырехкомнатный люкс с двумя идиотскими кроватями через тумбочку.

Все — казенное, все по-дурацки блестит, будто это не больница, а гостиница Министерства обороны: неуютно, холодно, но не от погоды, а от вещей.

Вспомнился Анри де Ренье: «…от всего веяло грустью, свойственной местам, из которых уходит жизнь…».

Жизнь действительно уходила. Раиса Максимовна Горбачева: Нина Заречная и Елена Чаушеску. Грубое, испепеляющее желание быть первой женщиной мира и провинциальные вера – надежда – любовь с одним человеком. С ним, с Горбачевым: «если тебе нужна моя жизнь, то приди и возьми ее…».

Нет ангела, чище ее! Раису Максимовну любил и уважал весь мир, но ее никто не любил в Советском Союзе. Она все делала правильно (вроде бы все) и все правильно говорила, старалась — с душой и хотела добра, только добра… — Нет же; народ воспринимал Раису Максимовну как непрошеную нахлебницу. Кто позволил себе в Форосе, на горбыле скалы, висевшей над морем, начертить (с указательной стрелкой в сторону их резиденции) эти поносные слова: «Райкин рай»?

Рай?! Это Форос-то рай?! Если бы все, что она делала для державы, предложил бы этой стране кто-нибудь другой (Алла Пугачева, например), был бы один восторг. Болезненно падкая на поклонение, Раиса Максимовна встречала — в свой адрес — одну ненависть. Она раздражала страну. Вот и получилось, что она запрягла свой народ как Хома Брут – ведьму, а русский человек терпеть не может, когда его учат уму-разуму и грозят ему пальчиком, тем более — баба!

Сейчас Раиса Максимовна почти не вставала с кровати. Жить лежа – это, оказывается, легче. Она боялась не за себя, нет, потому что знала: это — конец и смерть — уже на пороге. Раиса Максимовна никогда не цеплялась за жизнь, ибо жизнь (счастье жизни) не измерялись для нее простым количеством прожитых лет. И тогда, в 91-м, в Форосе, и сейчас, в 92-м, когда все давно позади, вообще все, она боялась только за него, за своего мужа, за Михаила Сергеевича Горбачева.

Кто Горбачев без нее? Председатель колхоза. Аграрный имидж – это у Михаила Сергеевича уже навсегда! Уезжая в Форос, она плакала. Ельцин и так всем рулит, каждый день, ненасытный, отбивает для себя все новые и новые полномочия, а они, — как некстати, да? — собираются в отпуск. Да еще — на целый месяц! Хрущев однажды уже съездил в отпуск. Оказалось, на всю оставшуюся жизнь! — Хорошо, она видела: ее муж смертельно устал, он боится Ельцина, он уже какой месяц подряд не спит без наркотиков, но в конце июля, перед Форосом, ей вдруг стало совсем страшно. На ее глазах, Михаил Сергеевич достал папку, присланную Крючковым, взял ручку и зачитал ей выдержки из телефонных разговоров своих ближайших соратников.

Она вздрогнула. Что происходит? Видно дела-то совсем плохи…

По приказу Горбачева, КГБ пеленговал всех подряд: Александр Яковлев, Егор Яковлев, Медведев, Примаков, Бакатин, Шахназаров, Черняев!

Прикрывая рот ладонью от зевоты, Михаил Сергеевич не только читал, но и комментировал, с ухмылкой, этот «дайджест» Крючкова. Во, бл, — а? Соратнички! Так и норовят соскользнуть туда, где побольше власти и денег, а Ельцину готовы хоть жопу лизать…

В день отлета, утром, стало еще страшнее. Раиса Максимовна (впервые за 38 лет их общей жизни) увидела, как Михаил Сергеевич плачет.

Началось с глупости. Ирина сказала, что Сережа, врач, ее приятель, назвал сына Михаилом (в честь Горбачева). Родители его жены рассвирепели и выгнали парня из дома. Теперь он обивает пороги загса. По нашим законам дать сейчас другое имя ребенку – целое дело…

Михаила Сергеевича сотрясала злоба. Он взорвался! Он никогда не был таким. Раиса Максимовна испугалась, что его сейчас хватит удар, а Горбачев кривился и кричал, что Ира – безмозглая дура, что ей с детства все дается даром, что ему не обязательно все это знать — про Сережу, Машу, дядю Ваню и тетю Маню и вообще: пора, как говорит Бакатин, «фильтровать базар»!

Ира вскипела, за нее тут же вступился Анатолий, да еще грозно так, с кулаками, а Михаил Сергеевич вдруг сразу обмяк, сел на диван и закрыл лицо руками.

Раиса Максимовна знала: она с ним — до конца, он – ее судьба.

А Михаил Сергеевич? После Фороса, когда Горбачев (дела проклятые!) приезжал к ней в больницу два-три раза в неделю, не чаще, Раису Максимовну кольнула вдруг мысль: если бы Михаил Сергеевич сейчас снова был бы одарен той ослепительной властью, какая была у него в 85-м, в первые дни, да только с условием, что ее, Раисы Горбачевой, рядом с ним больше не будет…

Она — инвалид. Дни ее — сочтены. Зачем ему инвалид? Вон, Ира Зайцева с телевидения. Она ему нравится, это же видно! И, кстати, напоминает ее, молодую. Даже похожа. Сильная девочка, ничего не скажешь!

Так вот, если будет условие: он — царь. А царицу — в монастырь! Как неплодную Аринушку, жену царя Феодора. Вот как бы поступил Михаил Сергеевич? А?!

После Фороса, утром 24-го августа, Горбачев набрал Ельцина:

– Поздравляю, Борис Николаевич! Тебе присвоено звание Героя Советского Союза.

– Еще чего… – огрызнулся Президент Российской Федерации. – Подпишете — и это будет ваш последний Указ.

Сблизиться не удалось: обещая дружбу, Горбачев мог обмануть кого угодно, но только не Ельцина.

Когда в Соединенных Штатах, на улицах городов, народ орал: «Горби, Горби!», Михаил Сергеевич был на седьмом небе от счастья. Если уж его, деревенского парня, так принимает Америка, значит он — правда великий…

Обманулся. С тех пор не уверен в себе. Если масштаб личности определяется прежде всего уровнем проблем, которые могут выбить человека из «берегов», то Горбачева сейчас выбивало из себя абсолютно все, любые мелочи. Форос стал его концом, только это, пока, не все понимали. И Ельцин, конечно, был в шаге о того, чтобы арестовать его со всем ГКЧП, но Ельцин трус, истерик и трус. Горбачев боялся Ельцина, а Ельцин — Горбачева. В августе 91-го они, два Президента, толкались — бок о бок — друг с другом, только потому, что Ельцин боялся Горбачева, а Горбачев боялся Ельцина.

Президент Советского Союза мчался — галопом — во все стороны сразу.

Куда? Зачем? Почему?

Не спится! И — хочется есть. Иногда (особенно по ночам) ему казалось, что он — сходит с ума. Он тут же хватал себя за руку: погодите! кто сказал, что он — сумасшедший? он держит себя за руку и понимает, что он сейчас держит себя за руку. Тогда какой же он сумасшедший? А голод? Он же чувствует голод. И понимает: пожрать бы! Да хоть бы пару шпрот из банки (Горбачев очень любил шпроты). А Раиса — отгоняла его от холодильника. Вот просто пинком! Безжалостно! «Завтрак съешь сам, — причитала она, — обед раздели с другом, а ужин отдай врагу!»

Сколько же она у него крови выпила, — о!

Может быть поэтому она — больна, а он — здоров? Как жить без этого комара, без его вечного жужжания вокруг тебя, если комар — уже родной?

Раиса Максимовна как комар. Смешно… Тогда не комар, а комариха, но комариха — это не ее уровень, это ей не идет…

Сна нет и таблеток нет, закончились. Спать надо, спать… — а как спать-то, если сна нет? Замечательно пошутил вчера Примаков. «Моисей, — говорит, — хотел быть, как Иван Сусанин, но поляки — это вам не евреи!»

Чтобы заснуть, Горбачев представлял себе одну и ту же картину: Новый год, Большой театр, «Щелкунчик», Максимова и Васильев, танец под высокой, белой от снега елкой: «Та-а-а та-та-та-та… та та-та-та…»

Великая музыка великого Чайковского.

«Щелкунчик» ведь Чайковский написал? Или Мусоргский? Надо проверить!

Горбачев знал: когда Ельцин пьет, он пьет по-черному. Он хорошо помнил эту жуткую докладную. Весной 90-го, в апреле, Александр Яковлев принес ему подробную, на двадцать страниц, выписку из «истории болезни» Ельцина.

Цикл запоя – до шести недель. Тяжелая абстиненция, истерия страха, мучительное ощущение не понятного бедствия. У Ельцина резко слабеет воля и в этом состоянии он легко поддается на любые провокации…

Яковлев – тоже хорош! Сел рядом (он всегда садился близко от него). Терпеливо дождался, пока Горбачев все прочитает и тихо так, осторожно спрашивает:

– Что делать-то?

– В газеты отдай! – разозлился Горбачев, скомкав бумагу. – А еще лучше, отдай самому пациенту!

Яковлев, кстати, так и сделал. Поехал в Белый дом, к Ельцину, и отдал ему все эти документы.

Саша, Саша, — двуличен, как поскудная девка! Сидит и в глаза заглядывает… что же скажет сейчас Михаил Сергеевич? Пять лет назад, когда Лигачев во всю «топил» за Ельцина, — вот, мол, товарищи, какой в Свердловске замечательный руководитель, — Яковлев сразу, без обиняков, заявил Горбачеву, что Ельцин, человек с переломанным носом и заплывшими глазами алкогольного хроника, может быть опасностью для всех. И — для страны. Но Горбачев и Лигачев отмахнулись тогда от Яковлева, как от назойливой мухи. — Да, это факт: Горбачев считался с Яковлевым, но никогда его не любил. Интриган, и еще какой! В 87-ом, на заре перестройки, именно он, Яковлев, предложил Горбачеву разделить КПСС на две партии. Первый шаг, так сказать, к многопартийности: у рабочих – своя КПСС, у крестьян – своя…

– Вот и Яковлев уже гребет под себя… – разозлился Горбачев. Он не сомневался, что «альтернативную» партию, деревенскую, Яковлев хотел бы возглавить сам.

Слуга двух господ! Крутит носом по сторонам, как девка на выданье, чуть что — сразу меняется. – Забыл? Обо всем забыл? Как служил полвека партии?! Как стыдил Каспарова, что Каспаров — не коммунист! Да разве… только Каспарова, Господи… — Гарик, со смехом, сам на днях рассказывал об этом Горбачеву!

За спиной Президента бравирует одной и той же фразой: «Я пишу, Горбачев озвучивает…»

Обхохочешься!

Яковлев вернулся в Кремль после Фороса, их размолвка была не долгой, но Горбачев — мелочен и взаимные обиды – остались. А как? Подписав Указ об отставке Яковлева, Президент СССР сразу, в ту же минуту, приказал отобрать у него служебную дачу и «членовоз». Даже вещи собрать не позволил, — бойцы «девятки» выкинули их из дома во двор. Именно так: кидали! Из Кремля Александр Николаевич в тот день вернулся на «Волге» своего друга Примакова…

Самое смешное — с букетом цветов. Смущаясь, помощники сгрудились в приемной и подарили ему букет тюльпанов. На память!

Чем энергичнее Михаил Сергеевич боролся с Борисом Николаевичем, тем больше Борис Николаевич укреплялся: «Я вас когда-то уже ненавидел…»

Надо же… он почти заснул, даже, вроде бы, похрапывал, думал о чем-то, но уже спал, и вдруг… какая-то мысль так его резанула, что опять разбудила…

Он даже глаза открыл. Неужели опять заснуть не удастся? Таблетки помогали, хорошо помогали, — он только сейчас понял, как мучился Брежнев, пытаясь заснуть, то есть — забыть, наконец, об этой огромный стране, СССР, о ее проблемах, которых — день ото дня — не меньше, а больше. Андропов говорил Горбачеву, что Брежнев (где-то за год до смерти) перестал, вдруг, его принимать. Прежде, они обязательно встречались раз, а то и — два раза, в неделю. И вдруг — тишина. Щелоков — постоянно. Андропов — раз в месяц. А Галя Брежнева объяснила: Щелоков и другие генералы, Цвигун и Цинев, заместители Андропова, говорят Леониду Ильичу исключительно приятные вещи: в стране — молочные реки и кисельные берега. А Андропов все время говорит о каких-то проблемах. Взрывы, катастрофы, диссиденты, национализм…

Ну сколько можно, — а? Ведь Леонид Ильич сейчас — как ребенок. Какие взрывы? Он пугается. Лучше уж — молочные реки и кисельные берега…

– А я понять не могу, — смеялся Андропов, — что происходит? Уже в ЦК перешел, уже — вроде бы преемник, а — явный холодок… Галя, спасибо, подсказала…

– Он ведь знал от вас о ее фокусах? — спрашивал Горбачев.

– Я Цвигуна послал, — потупился Андропов. — Сам, скажу честно, не пошел…

Если бы не Андропов, Михаил Сергеевич так и сидел бы в навозе. То есть, в агрокомплексе!

Может, он сам сделает себе бутерброд? Все равно придется вызвать охрану. Где лежит хлеб? Откуда он знает, где лежит хлеб? И что там, в холодильнике? У них же много холодильников. В каком из них колбаса?

А колбаски охота… Ей-богу, в магазин проще сбегать, чем получить бутерброд. «Интересно, у нас есть ночные магазины? Как в Нью-Йорке? Нет, наверное… Почему у нас не так, как в Нью-Йорке?..»

26 сентября 91-го года был новый Форос. Кто-нибудь знает об этом? Кроме Ельцина? И его бурбулисов? Еще один Форос. Глупость несусветная…

Форос, подтолкнувший Беловежскую пущу.

Он приподнялся на кровати и зажег свет. Поставил под спину подушку и закинул руки за голову.

26 сентября: вот когда началось его движение к смерти. Не август, нет; Лисов — Лисовым, но тогда, в августе, он вроде бы выбрался. А вот конец, его настоящий конец, начался 26-го, в Кремле: он как сейчас помнил все, что случилось 26-го, свой разговор с министром обороны Шапошниковым и новым руководителем КГБ СССР Бакатиным. А самое главное — все, что сразу же завертелось, все маневры, так сказать… да, он самоубился, снова, во второй раз самоубился: в Форосе — не получилось, то есть… получилось, но как-то не до конца, а сейчас…

Он и не понял, что по его щеке поползла слеза…

Не понял!

Видел бы кто сейчас бывшего Президента СССР…

Увидел бы — не поверил.

Собственным глазам.

…26-го сентября 1991 года, на десять утра, Горбачев вызвал в Кремль Евгения Шапошникова.

Маршал был трус. Приказ явиться в Кремль застал его поздно вечером, в самый… неподходящий, так сказать, момент, в постели, но Земфира Николаевна, его супруга, не обиделась: Кремль — это, как известно, «театр шуток», а шутки в Кремле — всегда невпопад!

«Твари дражайшие» – звала она Раису Максимовну и Михаила Сергеевича.

А что делать, если это сейчас их главные командиры!

23 августа, в тот самый час, когда Шапошников, главком ВВС, собрал Главный штаб, чтобы выйти из партии, ему позвонил генерал армии Моисеев, первый заместитель неизвестно какого министра обороны (Язов с ночи сидел в Лефортове).

Моисеев передал, что Шапошникова срочно вызывает к себе Горбачев. И, прикрывая трубку ладонью, поинтересовался:

– Правда, что ты с партбилетом расстался?

– Так точно… – дрогнул Шапошников.

– Ну-ну… – хмыкнул Моисеев. – Я б, на твоем месте, не торопился!

И — кинул трубку. В знак презрения, так сказать.

Этот стиль — кидание трубок, — он же чисто советский, сталинский… При Сталине и его наркомах все жили на нервах, при Хрущеве — на нервах, Брежнев — это чуть-чуть поспокойнее, а Андропов — тоже на нервах. И еще каких! Сейчас опять: все на нервах.

А жизнь — проходит. Уже прошла. Была отложена на потом, на старость. До лучших времен.

Это старость-то — лучшие времена?

…В кабинете Горбачева были Ельцин, Бурбулис и еще два-три человека, один из них — с глазами русалки. Присмотревшись, Шапошников узнал в «русалке» Явлинского, а вот кто там был еще, кто они все, эти «высокородные демократы», Шапошников — понятия не имел.

– Доложите, что вы делали 19–22 августа, – сухо приказал Горбачев.

Главком ВВС бодро заявил, что он сразу возненавиден ГКЧП, сразу отказался подчиняться приказам Янаева и был готов разбомбить Кремль, если бы Янаев отдал бы приказ о штурме Белого дома.

– Разбомбили бы?.. – не поверил Горбачев.

– Так точно, товарищ Верховный главнокомандующий!

Прозвучало твердо. Демократы переглянулись, ответ — очень понравился. Шапошников производил впечатление умного и решительного человека.

– Из КПСС вышли? – уточнил Бурбулис.

Главком вздрогнул, вспомнил о звонке-предупреждении Моисеева, но не отступил:

– Принял… такое решение…

Горбачев внимательно смотрел на Ельцина:

– Какие предложения, Борис Николаевич?

– Назначить министром обороны, – ответил он. — Считаю — достоин!

Главный военный летчик Советского Союза чуть не упал.

– Приступайте к своим новым обязанностям, – сухо приказал Горбачев. – Вам присвоено воинское звание маршала авиации.

Выйдя из кабинета, он наткнулся на Моисеева. У него было такое лицо, как будто к нему только что обратились на латыни.

– Говорил же тебе, дураку, – шипел Моисеев, – не торопись с книжечкой…

Через несколько минут, Горбачев отправит Моисеева в позорную отставку.

…Вообще-то, Евгений Иванович Шапошников был не глупым человеком. Шли годы, он все чаще и чаще задумывался над интересным парадоксом. В России трудно получить генеральские звезды. Еще труднее — реальную власть. Но потом, когда эта власть – уже есть, все усилия, абсолютно все, тратятся только на то, чтобы эту власть сохранить. Без интриг тут, без крутежа на пупе — никак, то есть честно работать (спокойно и честно) уже невозможно. Любой журналист, который — подлюка! — заколачивает на твоих же пресс-конференциях, сильнее, по факту, чем ты, министр обороны великой страны и великой армии. Это не он боится говорить с тобой, с министром, а ты с ним, потому что он тебя за одно неосторожное слово, так выкатит в газеты, тебя, потом, могут выкинуть не то что из армии — из жизни!

У тебя власть, а у этой мелюзги — сила. Вот ведь как бывает…

Кабинет Горбачева был на третьем этаже. Окна смотрели на изнанку Кремлевской стены, за которой гордо раскинулась Красная площадь.

Когда Михаил Сергеевич стал Генеральным секретарем, Николай Кручина, управделами ЦК, предложил ему бывший кабинет Сталина. Он пылился почти три десятилетия, закрытый на ключ. Маленков предлагал организовать здесь музей, но потом началась борьба с «культом» и тема — исчезла.

Нет уж, — Горбачев попросил найти ему «что-нибудь повеселее».

Есть! «Повеселее» — это бывшие владения Брежнева. А кабинет Сталина занял (и то на год) Рыжков. Стены на него никогда не влияли, но оказалось, что работать там, где работал Сталин, это пытка. Очень тяжелая аура, это же не кабинет, а «камера пыток», — сколько здесь было страданий! Чьих? Сталина, прежде всего. Бедный Николай Иванович жаловался, что в этом кабинете постоянно пахнет «мышами и пылью», хотя горничные трудились не покладая рук.

…Самый удобный путь – через Спасские ворота. Здесь, на площади, Шапошников всегда выходил из машины. И — шел пешком. После полубессонной ночи, — срочный вызов к Президенту — это всегда бессонная ночь, — ему ужасно хотелось спать; если Евгений Иванович спал меньше семи часов, он весь день потом ходил как оглоушенный.

Чтобы не опоздать, Шапошников взял за правило приезжать к Горбачеву загодя, минут за двадцать, но чтобы не подвернуться — по случаю — под горячую руку кому-нибудь из сильных мира сего, Шапошников коротал время на свежем воздухе, у подъезда.

Потом он быстро сдавал в общий гардероб шинель и пешком поднимался по лестнице. Как все летчики, Евгений Иванович ненавидел лифты! С боем кремлевских курантов, он открыл дверь в приемную Президента Советского Союза.

Евгений Попов, секретарь Горбачева, встретил его стоя.

– Уже спрашивал, – доложил он.

Редко кто попадал к нему вовремя: Президент СССР любил поговорить. «Раб глагола», — разводила руками Раиса Максимовна.

Министр обороны открыл дверь, быстро прошел через тесный «тамбур» и открыл еще одну дверь – в кабинет.

– Давай, Евгений Иванович, давай! Рад тебя видеть…

Горбачев вышел из-за стола.

– Товарищ Верховный главнокомандующий…

– Здравствуй, здравствуй, – Горбачев протянул руку. – Как сам?

Шапошников быстро оценил обстановку.

«Встретил нормально», — успокоился он.

– Жена не обижается, Михаил Сергеевич…

– Да? ну, хорошо… там — поговорим…

Горбачев кивнул на комнату отдыха. — Как же это ловко придумано, черт возьми: кабинет, а сбоку – еще одна, не приметная дверь. А там, за дверью, целая кремлевская квартира: спальня, гостиная, еще один кабинет, только маленький, комната тренажеров, ванная, туалет…

Горбачев не имел привычки приглашать гостей в свои «апартаменты». Нанули Рожденовна, жена Шеварднадзе, говорила Земфире Николаевне, что в свой дом, в резиденцию, Горбачевы никогда никого не приглашали. Если Шеварднадзе провожал Горбачева до дачи, то они у ворот спокойно договаривали все свои разговоры и разъезжались — каждый к себе.

– Там позавтракаем, – говорил Горбачев, подталкивая его в открытую дверь. — Стол накрыт.

Гостиная была совсем крошечная, но уютная.

Горбачев уютно устроился в кресле и, холеным жестом, показал Шапошникову место рядом с собой.

– Что ж ты, Евгений, Кобзона нашего… обидел? – начал он, улыбаясь. — Жалоба на тебя!

– Жалоба?

– Так точно, жалоба. От народного артиста СССР.

Шапошников растерялся. Кобзон был у него на приеме в минувшую субботу. Оказывается, в кабинетах министерства обороны и Генерального штаба, Иосиф Давыдович — свой человек. На этот раз, он предложил себя в качестве посредника: король Малайзии был заинтересован в покупке «МИГов» и «Белого лебедя», новейшего советского бомбардировщика «ТУ-160», и Кобзон — тут как тут, ведь у него есть личные отношения с Горбачевым.

«Ну, дела… — изумился Шапошников. — Прощелыга!»

Кто бы думал, — да?

Но приходилось быть дипломатом. Он ведь, Шапошников, новичок, только что назначен, главное — не растеряться…

Шапошников принес коньяк и разлил по рюмке.

– Такие вопросы, дорогой Иосиф Давыдович, на эстраде не решаются…

Говорил осторожно, как умел, а Кобзон, выходит, тут же пожаловался Горбачеву.

Ну, страна!..

А Горбачев — ждет, надо отвечать.

– В министерстве обороны, Михаил Сергеевич, есть кому заниматься «МИГами»… Это что ж получается? Сегодня Кобзон, завтра, Алла Пугачева, понимаете, танками начнет… торговать…

– Да… – задумчиво согласился Горбачев. – Видишь, что творится? Все ж вразжопицу идет, страна катится по сильно скользящей и разлетается в дребезги.

Он буквально обшаривал Шапошникова глазами.

– Борис Ельцин, Евгений, кулак по натуре. Ты скажешь, конечно, что сейчас только курица от себя гребет, а демократы — все под себя, такой у них, значит, настрой, но Ельцин как начал пятого пить, так и пропил, Евгений, все праздники!..

– МИД, представляешь? хочет сократить аж в десять раз! — Буш, Миттеран, Гонсалес – они ж, все, за союзную политику, — объяснил Горбачев. — А у нас, смотри: Совмина нет, кончился Совмин, Силаева уберем сейчас с МЭКа, потому как Россия его отвергает… короче, Евгений, я в офсайде, в полнейшем офсайде, кругом демократы, а я начал итожить, что ими говорено, так это ахинея и Ельцин, получается… он же царь варваров.

Разве не видно? Зато все меня толкают под руку: давай, Горбачев, давай… А что давать-то, Евгений? Куда больше? Я предлагаю прогресс. А они не слышат. Я — видишь, — нарочно делаю вид, что я — безропотный, как старая лошадь. А им, бл, в удовольствие: любой мечтает щелкнуть Горбачева по носу.

Ты посмотри: я же Президент, – верно?.. И Россия у нас суверенна. Она от кого суверенна? От Украины, что ли?.. Вся Европа распласталась сейчас под Америкой, как дворовая девка. А Россия, бл, суверенна. Спрашиваю: от кого? Демократы говорят: от центра. А центр, это кто? Не Россия? Так получается?!

Шапошников упирался ногами в журнальный столик, где на маленьких тарелках были порезаны сыр, ветчина и докторская колбаса. Горбачев поймал его взгляд:

– Ты, Евгений, поешь что-нибудь… — он пододвинул ему тарелку с колбасой. — Я-то без тебя позавтракал, так что я тебе не союзник.

Шапошников кивнул, но от колбасы отказался. Не до колбасы сейчас. Ну что он, в самом деле, дурака валяет?

Горбачев увлекся:

– То есть, Россия, Евгений, сама начала себя расшатывать! А в Союзе все на России стоит. А она — расшатывает. Я-то ждал — пройдет у них этот грех. Я долго ждал. Потом смотрю: нет, не проходит! Но семьдесят процентов народа высказались за сохранение Союза. Ельцин, чтоб ты знал, не хотел, чтобы был референдум. А я — потакал. Он ведь не глупый, этот Ельцин, даже — талантливый человек. Но самодур. С коровьими ногами! У него сейчас все решает Бурбулис. Кто такой? Откуда взялся? Ни рода, ни голоса! А окружение, Евгений, сознательно спаивает Ельцина. Он, когда пьяный, что угодно у них подпишет и что угодно сбрехнет. На это ставка стоит. Понимаешь меня?

Машинально, маршал взял, все-таки, кусочек докторской колбасы, нацепил его на вилку, но колбаса упала обратно в тарелку.

«Волнуюсь… — подумал Шапошников. Он сидел, как на иголках. — К чему он клонит? Если бы знать…»

– Смотри, Евгений, что этот пьяница сделал с Чечней, — распалялся Горбачев, — когда Дудаева из Тарту достали, а Дудаев — не оправдал.

– Ужас.

– Не только! Ельцин вводит «чрезвычайку». Он ведь не долго думает, когда думает. И не боится обагрить кровью, хотя по натуре он — не кровожадный. Только и умеет, что давить. Спрашиваю: какое, бл, чрезвычайное положение? С ума сошли? Это ж Чечня! Кавказ!

Для убедительности, Горбачев выкатил глаза, поднял руки и сделал страшное лицо.

– Кавказ, Евгений, — воскликнул он. — Звоню Ельцину, он вдребадан. Находим Сашу Руцкого. Саша орет: обложить Чечню со стороны гор! Блокировать, чтоб никто у них там никто не вполз и никто не выполз! Пусть под снегом мокнут или дождем, пока, бл, хватает сил!

– Стратег… — выдохнул Шапошников. — С вороватой рукой.

– С таким нельзя контактировать, — согласился Горбачев. — Как придет, так сразу какой-нибудь хренью загрузит. А у меня, Евгений, еще большие цели есть, не могу я… по мелочам.

Видим: боевики сгоняют баб и детей, что б запустить их вперед на случай сражения. Помнишь, мы с тобой это предвидели? Ты же и докладывал.

Шапошников вскочил:

– Я не докладывал, Михаил Сергеевич.

– Не ты разве? — удивился Горбачев. — Ну… ничего, ты садись! Вот скажи мне: как при демократии защититься от муда…ов? При СССР — взял да прикрикнул. А когда демократия? Попробуй, прикрикни. Не выездным станешь. С собственной дачи.

– Иную свинью, Михаил Сергеевич, силой надо в корыто тыкать!

– Да уж, черт бы их побрал… — Горбачев распалялся сейчас все больше и больше. У него даже румянец на щеках появился. — Мы тогда поднажали, короче. Дали Ельцину проспаться и — отменили указ. Но что творит, что творит!.. Он так всю нашу армию, Евгений, выведет на чеченский рубеж. Вот увидишь!

– Не позволим, товарищ Верховный главнокомандующий.

– А он и спрашивать не будет! Всех бандитами объявит. Хоть бы и весь народ, — он когда пьяный и не соображает совсем, у него в голове большие категории вертятся; этот малый кому хочешь войну объявит, а те, кто следом придет, только и будут воевать, потому как дружить — это искусство, а те, кого Ельцин создаст, далеки от искусства, потому что — шпана.

Горбачев встал и прошелся по комнате. Шапошников следил за ним с замиранием сердца и ждал, что же будет дальше, зачем он затеял весь этот разговор.

Глава тридцать первая

Егорка собрался в Москву. С единственной целью: убить Горбачева.

Если повезет, то и Ельцина, конечно, надо убить, но сначала — Горбачев.

В Ачинске его презирали больше всех.

«Что б он кос-с-тью подавился! – кричала Наташка, жена Егорки. – Что б ему получки на Первомай не было!»

На билет в Москву складывались шестью дворами. Кто пятерку внес, кто червонец. Народ не жмотился, только бабка Настасья, вдова, но она на одну пенсию живет, сын пьяница да и пропал где-то, какой год уже никто его не видел, так что к ней, к бабке, никакой обиды, грех обижаться, хотя полтинник она, 50 копеек, тоже внесла.

Во как достал всех этот черт пятнистый! Дело — великое, с этим все согласились, Горбачева давно макануть пора, что б сам бы, гад, перенес бы те страдания, какие сейчас у народа.

Ачинск — город сонный, как бы не существующий. Таких городов-деревень очень много в России; они — есть, но их как бы нет, на улицах — никого, даже пьяных, но пьяные здесь не шатаются, а лежат, в основном — у заборов. Работа, слава богу, пока есть, но зарплаты хватает разве что на полмесяца, потому как цены в лабазах прут беспощадно, сами продавцы удивляются: цифры сейчас — как живые, смеются над людьми, хохочут, друг друга — пинком вышибают, каждый ценник — как приговор, купишь селедку — так на хлеб не останется, а что за селедка без хлеба? И хотя во всех дворах огороды, а вокруг — лес и Енисей (лес всегда человека прокормит), все равно нищета! Народ обессилил. И опять покатился вниз, в допетровские времена, когда жизнь в России была настолько ужасной, что за нее, за эту жизнь, никто не держался.

Нищета ведет людей к дикости. Сначала народ на улицах перестал петь песни. Прежде — всегда развлекались, особенно — в 60-ых: взявшись за руки, парни с гармошкой и девчонки, нарядно одетые, спокойно гуляли по Ачинску и песни неслись отовсюду. Сейчас — могильная тишина. Если молния ударит вдруг в стадо коров, что с ними будет, с коровами? Главное сейчас — побыстрее добраться до дома: мелкое хулиганство сразу переходит в крупное. Не украдешь — не прокормишься, кто первый схватит — тот и сыт!..

Горбачев, Горбачев, — горе ты наше, горе горькое, всенародное! Они ж с Ельциным — из одного помета. При такой дебошне, как нынче, нет рабочих рук, которые занеслись бы работать. Опустились руки! У всех опустились. Но ежели Горбачева с Ельциным придавить, у власти встанет нормальный человек, потому как не захочет он быть ни Горбачевым, ни Ельциным: рассует по тюрьмам кооператоров, чтоб над заводами не измывались и вернет людям дешевую водку.

Ельцин — он же не только лицом медный, но и душой, смотришь на него, и — тяжело становится, как перед смертью. Да и ума он среднего, сам верит незнамо во што, а это — верный признак идиота. Если б Егорка мог бы, он бы сам стал — для всех — судьей и давал бы таким, как демократы, по году тюрьмы — за оскорбление чувств верующих в рубль. Как же Егорка любит правду, Господи! Над ним ведь весь город потешается, а он, если кто врет, особенно — начальники, становился как ненормальный. За правду, Егорка мог бы и нож из-за пазухи вынуть, вот только нет у него ножа, не из этих он, а из нормальных, а был бы — так вытащил!

Олеша, долборез, тоже насмешничал над Егоркой: с его-то рожей – и в Москву! — Ну и смейся, раз начал: что б спасти комбинат от назаровских, душить надо двоих, Горбачева и Ельцина, потому что если жизнь не переосуществится сейчас в нормальную колею, когда водка была 3 руля 62 копейки, а назаровских не было, народ не выживет, народ от такой жизни быстро идиотом сделается.

Пустынным будет этот край, как после войны, когда здесь, в Ачинске, одним «универсалом» и коровьими упряжками (в Критово и Тарутино на людях пахали) засеяли всего-ничего — 2 процента довоенной площади. Ни одного дома, ни одной избы не поставили, не кому было, не кому и не с кем, да и сейчас не слышно — где? — стукотни топоров…

Егорка доходчиво объяснял Олеше, почему им, народу, полагается как можно скорее убить Горбачева. Все ж от него идет. А от кого же еще, ведь не было Горбачева — и жизнь нормальной была.

– Водка бу как при Брежневе, – говорил Егорка. – Понимаешь ты… аль нет?..

Олеша ничего не понимал, смеялся только. Конченый он человек, от него всегда чем-то воняет, то самогонкой, то керосином, но три рубля Олеша дал. Скрежетал, скрежетал, но дал, не то Егорка бы не отстал: дело-то всенародное!

…Красноярье – самый центр России. Земли отсюда — вокруг поровну, что до Бреста, что до Магадана. По три тысячи верст. — Да, если он, Егор Иванов, не спасет комбинат от назаровских, его уже никто не спасет, даже Иван Михайлович. Первый рухнет с дробью из-под куста, ведь человек из Москвы, дружок его, академик, не ради же словца про трупы сказал?

У Егорки тогда чуть слеза не пробилась. Если в Чуприянова пули насадят, Ачинску — сразу конец. Когда назаровские во власть пролезут и начальством станут, они тут же весь комбинат в деньгу превратят, на металл разрежут, все цеха пойдут на металл, не то он взорвется, поди, и всю округу отравит — в чужих-то руках!

А Олеша упрямый, оглоблей не прошибешь. Зато смешной, особенно если танцует. Он когда особенно пьян (а пьян он всегда), в пляс идет. На полном галопе бутылку на голове удерживает. И — образованный, «Комсомольскую правду» любит, хотя башка у Олеши — вечно не мытая и матом он надрывается через каждое слово.

– Все пропало, – доказывал Олеша, — Горбачев — уже не в раскладе и дело — не в нем, сучье вымя, а в Ленине. Это, Егорий, все Ленин изгадил! Правители всегда против людев. Они ж тока в пользу себя правят. Если б Ленин этот по-честному жил и на царя не умышлялся, так содрал бы, значит, с башки своей кепку и залез бы на танк какой иль на броневик: так, мол, и так, господа народ, сам я — не здешний, из-за границы приехал, обычаев ваших — не знаю, живу у моря, в шалаше…

Егорка взял бы Олешу с собой, ему в Москве напарник нужен. Но Олешу — нельзя, он, горючевоз, сразу там в запой уйдет. Да так уйдет, что и не сыщешь потом, ясное дело, Москва ведь больше чем Ачинск, раз в десять больше, а может — в пятнадцать.

Егорка, конечно, тоже пьет, но он пьет не так, как Олеша. Тот пьет по-свински, а Егорка — для души, как каждый русский.

Если б жизнь у нас получше была и если б горя в этой жизни было б поменьше, многие в народе без водки бы обошлись. Просто водка — это тепло для души, а в Сибири, где лютый холод, где в иной год даже пшеница не поднимается, и где без бутылки ты вообще никуда не доедешь, потому как гостиницев нету и ночевать-то в поле приходится, на телеге… — как же в Сибири без водки? — Все кричат: русские пьют, русские пьют! Что ж тогда никто про дороги не объясняет? Правду не скажет — есть такие земли, где без водки — никак? А земли — это ж разве не от Бога идет? Разве это не Его воля? Такие земли? И такие просторы: «от колоска до колоса не слыхать у нас бабы голоса»!

Соседи над Егоркой установили контроль: купил он билет аль не купил? Торопыги какие! Егорка — не торопился. Такой у него характер: все обдумать и взвесить, тысячу раз посоветоваться. Только с кем? Наташка — какой день пьяная, запой у нее, ноябрь для Наташки — всегда плохой месяц, в небе ведь тучи свинцовые, как синяки на лице, а Наташка когда тучи, когда дело к зиме, всегда пьет. Врач говорит, это цикл такой и помочь не возможно, значит переждать надо, просто переждать, у баб ведь эти циклы не лечатся. — На душе у Егорки было как-то понуро. Спасала, конечно, Великая Цель, Горбачев. И другая цель, но поменьше — Ельцин. Да только тревожно как-то: вдруг он не справится? А если справится, то в тюрьму загремит?

За Горбачева, между прочим, и отсидеть не стыдно, много за него не всыпят, наверное, он же всем, всей стране жизнь обосрал, вибрирует, сука, перед людьми, как змея под дудочкой, но ведь Ельцин — еще глупее. Откуда он на нашу голову? Народ, похоже, этого Ельцина из себя выплюнул. Кто ж знал, что слюна до Москвы долетит? До самого Кремля? Сказал бы сразу, как цены поднимутся в его владычество… — так нет же, нет, Ельцин рычал, что жизнь у нас лучше станет, а она все хуже и хуже становится, с каждым днем.

Короче нужен нож или автомат. Так ведь вопрос-то — все тот же: на атасе кто встанет? Олеша не надежен. А кто тогда? Ямщик вон, в степи замерзал, бедолага, а рядом с ним все равно товарищ был, потому что по России нельзя в одиночку, не докричишься, если что, если беда придет, поэтому люди и жмутся, наверное, по городам, друг от друга хоронятся, ведь самое страшное на земле — это человек!

Да уж… — понуро и грустно. Цель-то великая, Егорка почему-то думал, не сделает он — так ведь никто больше не сделает, все сейчас трусы, если б могли и хотели — уже бы сделали, а раз не сделал никто, значит сделает он, только… как? Егорка решил снова, еще раз посоветоваться с Олешей и пригласил в их компанию Борис-Борисыча – самого умного в Ачинске мужика.

Третьим. В России любят, когда на троих!

Егорка считал, что в его домике встречаться не безопасно. Он ужасно боялся прослушки: не так давно по телевизору показывали какие-то «жучки». Какой-то мужик говорил с экрана, что у Сталина вся страна была в этих «жучках», поэтому сам Сталин спокоен был как удав. — Но и пить (под разговор) тоже надо с умом! Если — в «Огнях Сибири», никаких денег не хватит, там одна бутылка — как две. Егорка выбрал фабрику-кухню при комбинате, хотя он здесь обычно не пил: контингент вокруг очень плохой, — съездюки. (То есть — заезжие.) Зато горячее на фабрике-кухне подавали аж до девяти вечера. Водку народ всегда приносил с собой, а если не хватало, то тетя Нина, буфетчица, отпускала в долг, всегда — по-божески, разве что — с учетом ежедневной инфляции.

У входа на фабрику-кухню красовался плакат: «Алкоголизм — это медленное умирание».

«А мы не торопимся!» — начертил внизу кто-то из пьяниц.

Перед тем, как подойти к фабрике-кухне, Егорка долго кружил по улицам. Он боялся «хвоста».

– На отелю мы тебе скинемси, – заверил его Борис-Борисыч. – Ты через Питер поедешь?

– На хрена… Питер? — не понял Егорка.

– А я мечтаю в Питер сгонять. Там в музее, говорят, сушенный крокодил есть. Он же с сарай, поди, крокодил-то!

– Это как Ленин, наверное, — догадался Олеша. — Он ведь тоже как мумия.

Не давал ему Ленин покоя!

Егорка вздохнул.

– На хрена мумия? — не понимал он. — Все в Москве не по-людски!

– А еще Москва деньгу любит, — усмехнулся Борис-Борисыч. — На отелю мы тебе опять скинемси, так что — не сумлевайся. Есть условие. Горбачев сначала мне мое должон отдать. Всю деньгу мою, — понял? И делай с ним, шо хошь!

– А у него при себе-то денег не бу… – засомневался Олеша. — За начальство всегда кто-то исшо платит…

– Бу, не бу – шо за чмор?.. – перебил его Борис-Борисыч. – Стукнешь его, а я с кого долг получу? С какого-такого исшо?! Этот пыжик… Горбатый… знашь, скока мне должон?

– Скоко? – заинтересовался Егорка.

– До хрена, во скоко!

Первый стакан проходил — всегда — радостно и легко, с жадностью. Но что б в горле пожар не случился, надо тут же, следом, закинуть второй.

Пожар тогда идет уже по всему телу, а это — красота! Водка хороша лишь в первые десять минут, потом начинаются трудности.

Но какие это минуты!

Опьянев, Борис-Борисыч клонился Егорке в ухо:

– Горбатый, сука, должен мне… 36 ведер. П-понял м-меня, Ег-горий?

У него сейчас были глаза марсианина.

– Чего? – вздрогнул Егорка. – А?..

– 36! Я нормально считаю… – обиделся Борис-Борисыч. — Мне на свое хватит! По двадцать пять… считаю, а не какие-нибудь там… ты-ры-пыры…

Он медленно, степенно допил свой стакан до самого дна.

– А в ведрах-то шо? – не понимал Олеша.

– Э-а! – Борис-Борисыч попытался подняться, но подняться у него не получилось. – Я как считаю?! — набычился он. — Я по-честному считаю! М—мне ж чужого… — н-нет… не в-возьму!

Борис-Борисыч заикался. Полностью оторванный (этим стаканом) от реальности, он, однако, вытащил из ватника (казалось, прямо из сердца) полурваный листочек школьной тетрадки.

Вокруг гудела и лениво переругивалась между собой фабрика-кухня. Дым стоял коромыслом, пьяные фразы и словечки повисали в воздухе: трезвых здесь уже не было.

– Глянь, Егор! — Борис-Борисыч победно оглядел все столики сразу. — От-где у меня справедливость!

Руки его затряслись, а в глазах было еще больше обиды.

– При Л-леониде Ильиче… – икал он, – я с з-зарплаты покупал аж 57 водок. Помнишь, Егорий, «Р-р-усская» была? С красной, бл, по белому? На эт… на эт… на-а-а ити-и-кетке?

Теперя, смотрим. Д-должность мне не прибавили, — так?

– Так, — уныло согласился Егорка.

– Д… д… д-денег тоже, — заикался Борис-Борисыч. — А я каж-жный б-божий день пыхчу на работе, хотя работа – не гондон, с оргазму не порвется. Тогда па-ачему, бл, с получки… я могу сичас взять токмо 14 бутылев?

Во, шо этот Горбатый, бл-л, — задрожал Борис-Борисыч, — этот вертибутылкин сделал! 57 м… м-минус 14… чистый убыток, бл, 40 б-бутылев с гаком!..

Егорка уже так растележился, что не соображал. Он понимал, конечно, что у Борис-Борисыча есть какая-то шугань своя к Горбачеву, но в чем там дело — не понимал.

– Не с-сука, а? – орал Борис-Борисыч. – Сам застрелю! – вдруг заревел он. – 40 с гаком! Кажный м-месяц! Это ж… диверсия! Он, бл, заклятый враг. Всего народа!

Смор-ри, Егорий, — он лез к нему с листочком тетрадки. — Горбатый этот в марте возник, 85-й, я — проверял. А нн-ноне шо? Ноябр, — да? Знача, кажный год у меня недостача — 517 пузырев!

Я шо ж, бл, з-з-заслужил-л? – взвизгнул вдруг Борис-Борисыч. – Бывают, сука, злые шутки, к-кричал петух, слезая с утки! Скока он при власти сидит?.. Ш-ш… ш-шесть лет!.. Выходит, 36 в… в… в-в… введер, — икал Борис-Борисыч, — по 25 литров в кажном..?

М-м-море ушло, Егор! это, бл, не преступление?! Скажи, Олеша! — тормошил он полуспящего Олешу. — Скажи, бл! А то убью! П-преступление?!

Борис-Борисыч зарыдал. А что еще может русский человек, если у него недостача: 517 бутылок водки?

Егорка дышал как бык, пытаясь въехать в эту оскорбительную математику. Нашмыгав слезы и размазав сопли, он вдруг окончательно пришел к выводу, что с Горбачевым надо кончать.

Тарелка с картошкой и котлетами, взятыми на закуску, стояла нетронутой.

– Во как этот хохол, Егорий, над русским нашим братом из… из-з-з изз-мывается, — выплюнул он и плечи его — задрожали.

Олеша, пытавшийся, вдруг, что-то сказать, внезапно вскочил, отбросил ногой стул и пошел неизвестно куда, задевая ногами соседние столики…

– И долго он б… б… о-ой… будет л-людей жечь? – плакал Борис-Борисыч.

А Егорка повеселел. В его глазах появилось, вдруг, какое-то неистовое, чисто русское озорство: он знал теперь, что ему делать!

Народ, выпивавший за соседними столиками, не обращал на него никакого внимания.

– Налей… – попросил он Егорку, — г-горит же все… На халяву, Ег-горий… — на халяву, понимашь? — и уксус сладкий!

Егорка пододвинул Борис-Борисычу стакан с водкой, но сам пить не стал.

– Зачем… Горбатый нас так..? А? Объясни…

– Жизни нашей не знают, – ревел Борис-Борисыч. – Потому и надежду отняли.

Он поднял стакан и закинул в рот сразу всю водку. Не пролилось ни капли. А еще говорят, русские не умеют пить!

Такой злобы, как у Борис-Борисыча, Егорка никогда прежде не видел. От гнева, у Борис-Борисыча тоже потекло из носа, — водка, видать, была говенная, не водка, а черте что, от такой дури всегда прет грозная отрыжка. Он набычился, провел по носу рванным рукавом и, вдруг бессмысленно уставился на свои кулаки, лежавшие на столе рядом с тарелкой.

Егорка тоже думал о чем-то. И сам не понимал — о чем…

– Горбачев-то… прячется, поди, – изрыгнул из себя Борис-Борисыч.

– Прячется, конечно, – согласился Егорка. – В-выпьем?

Борис-Борисыч не ответил. Не смог. В водке, все-таки, есть огромный недостаток: от вина люди пьянеют красиво и медленно, а водка, сволочь, сразу подрубает под дых.

Егорка пододвинул к себе котлеты с пюре. Картошку съел, к котлетам даже не притронулся: они были синего цвета.

– Прячется, прячется, — повторил он. – С-суки всегда прячутся…

– Ты, Егорий… м-ме-ня… да?.. – вдруг крикнул Борис Борисыч.

– Ув-важаю, – успокоил его Егорка. Его язык тоже заплетался

– Знача бросай тогда это дело! Никто нас не зас-щитит. Пропас-шие мы.

– Па-чему?

Голова Борис-Борисыча все время падала на стол, но пока — держалась.

– Мужика нет…

– А кто нужон? – не понял Егорка.

– Сталин, брат. Такой, как он… п-пон-нял меня? Он забижал, потому что грузинец, а грузинцев тоже все обижали, но забижал он тока тех, кто с ним рядом был, а таки, как мы — жили как люди!

А сча мы – не люди… Все, кончились мы как люди. В Рассии люди кончают-ся… — п-поним-маешь м-меня? Говно мы все! — Борис Борисыч старательно выговаривал сейчас каждую букву. — Выиграт в Роси-рос-сии… тока тот, кто сразу со… со… обр-р-азит, что Россия… это ша-башка уже; любая блудяга к нам с лихом заскочит и тут же, с-сука, з… з… з, бл… з-заколотит на на-ших горбах…

Борис-Борис не справился, все-таки, со своей головой и она рухнула прямо на стол.

– Они б-боятся нас… – промычал он. – А нас б-больше нет! Кончили нас! Кончали, кончали… вот и кончили, с-сука…

Через секунду он уже спал. Это был совершенно мертвый сон.

Водка вдарила и по Егорке. Столовая свалилась вдруг в его глазах куда-то набок и поплыла, растворившись в тумане. Буфетчица тетя Нина достала старый, при катушках, магнитофон, и в пьяный, отвратительный воздух столовой ворвался — вдруг — задушенный голос Вадима Козина:

Магадан, Магадан,
Чудный город на севере дальнем,
Магадан, Магадан,
Ты счастье мое – Магадан…

Как Магадан может быть счастьем?..

Кто-нибудь объяснит?..

Егорка схватил стакан, быстро, без удовольствия допил его и все-таки принялся за холодную котлету.

– Ты че, Нинок… котлеты на моче стряпаешь? – кричал кто-то из зала.

Тетя Нина широко, по-доброму улыбнулась:

– Не хошь – не жри!..

– Тогда деньги вертай! – не унимался кто-то.

– Во, нахрап… – добродушно усмехнулась она. — Накось-выкуси!

Сквозь полудрему Егорке почудилось, что возле него кто-то стоит.

Оказалось, вернулся Олеша. Егорка любил Олешу: он был два раза женат, каждый раз женился, по-пьяни, на дурах. А все, кто женится на дурах, не счастливые люди. В этом тумане, все ж и курят еще, он не сразу узнал Олешу: рожа у него была совершенно убитая, а шапка (он даже в столовой ее никогда не снимал) съехала на бок.

Говорить Олеша не мог — он что-то мычал и тыкал в Егорку листом бумаги.

– Че? – вздрогнул Егорка. – Че тебе?..

– Че? – взвизгнул Олеша. – А ниче! 32 ведра, п-понял? М-моих!.. 32! Горбатый украл, — застонал он. — В-водки!

– Посчитал, што ль? — догадался Егорка.

Борис-Борисыч, удачно сложившийся пополам, вдруг смачно рыгнул и свалился на пол. Олеша рухнул рядом с Борис-Борисычем и вцепился в него обеими руками:

– 32! Слышь..? 32-а-а!..

Борис-Борисыч ничего не слышал. Его грязная голова послушно крутилась в Олешиных руках и падала, полумертвая, обратно на пол.

– Суки, с-суки, с-с-суки! – вопил Олеша.

Егорка встал и медленно, держась рукой за стенку, пошел к выходу. Дойдя до двери, он оглянулся: Олеша очень хотел встать, но не мог. И вдруг завыл — по-звериному…

И была в этом крике такая адская боль, словно взорвалось что-то сейчас в этом человеке! Егорка постоял в дверях и в этот момент — чуть не упал: он передумал ехать в Москву, но от плана своего — не отказался.

Продолжение следует…

 

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии