Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (десятая часть)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (десятая часть)

Глава двадцатая

Часть первая                  Часть пятая             Часть девятая

Часть вторая                  Часть шестая

Часть третья                   Часть седьмая

Часть четвертая              Часть восьмая

Этот день – 22 сентября 1991-го – Государственный секретарь России Геннадий Эдуардович Бурбулис запомнил на всю свою жизнь.

Вот когда началось главное движение: 22 сентября 1991-го, чуть больше года назад.

…Дорога в Архангельское, на государственную дачу, была не самой приятной: Тушино, промышленный район, измученные московские окраины. Придавленный меланхолией, Бурбулис хотел спать. «Идите домой…» – буркнул Ельцин.

А потом – как кнутом ожег. Повторил еще раз, уже зло: «И-идите домой…»

Бурбулис так хорошо изучил Ельцина, что слышал его аж за сотню шагов. Он хорошо видел (кожей чувствовал), когда молчаливый, скрытный Ельцин был чем-то недоволен. Вот падленыш! Он всегда, каждый день, с утра до вечера, особенно – если трезвый, чем-то не доволен. Как все русские люди, будто бесом одержим: при всей – очевидной – доверчивости русского человека таких людей очень трудно, невозможно остановить, когда в них поднимается гнев.

Бурбулис часто наблюдал, как Ельцин орет. Раскроет пасть, похожую на пасть бегемота, и сам в этот момент делается как бегемот. Так разойдется, что еще и прибьет, пожалуй: не сдержан в гневе, сам собой не владеет, кричит как ненормальный. Коллеги часто говорят Геннадию Эдуардовичу, что он – их последняя надежда, что он может (и должен) обуздать Президента, укротить все эти «обкомовские штучки» и сделать так, чтобы Ельцин был все-таки похож на человека, на демократа. Дураки, коллеги, ой дураки!.. – они верят, что Ельцин нуждается в его советах…

Стеньке Разину можно было давать советы?

Главное для Бурбулиса – сохранить свою должность. Она бесценна, его должность. Совесть, умри! Кто, если не Ельцин, сделал бы его вторым человеком в государстве? Таким людям, как Бурбулис, дано возвыситься только при таких людях, как Ельцин.

И совесть умерла…

Предатель по натуре (от Бога!), пресмыкающийся льстец и профессиональный перебежчик, Бурбулис, однако, был неисправимым романтиком! В школе, в старших классах, когда все другие мальчишки, его приятели, только и делали, что играли в хоккей, Бурбулис (он не любил кровавые побоища) много читал, выпускал стенгазету «За Родину!» и не сомневался, что его любимая девушка будет музыкантом, пианисткой. Если мечты сбываются, то у романтиков тут же появляются новые мечты. Бурбулис понимал: его паучьи манеры, вечная задумчивость и тяжелые, нескончаемые (тысяча запятых и ни одной точки) фразы, которые вылезают из него, как кишки из разложившегося тела, раздражают, если не бесят, всех, кто находится рядом с ним. Все инстинкты отрепетированы у него, как у насекомого. Главное – глубокий ум и зоркий взгляд; нет таких мелочей, которые ускользают от его глаз в темноту; в темноте он, этот уральский филин, этот презренный, никем не любимый, особенно – женщинами, человек, видит даже лучше, чем днем. Интрига – это его стихия; он мог бы работать с Гитлером или Хирохито, ему без разницы, а мог бы (если это выгодно, конечно) встать рядом с Эрнстом Тельманом. Позовите! Куда позовут, туда он и придет. Главное, чтоб позвали; этот человек с бледным лицом и амбициями Наполеона, прекрасно воспитанный в духе марксизма-ленинизма, с которым, впрочем, он готов порвать в любую минуту, ибо этот марксизм с ленинизмом здесь, на Урале, ничего ему не дал, кроме зарплаты доцента, так вот: Бурбулис готов лечь под каждого, кто поверит в его талант и опьянится его пусторечием.

Сейчас он запрограммирован на борьбу за демократию. Ельцин сделал его вторым-третьим человеком в государстве. Господи! Борис Николаевич! Никогда не умирай! Бурбулис не устает повторять: Россия всегда, испокон веков, жила плохо. В скудном прибытке. Страна, у которой соседи, европейцы (поляки, шведы, турки, немцы), оказались еще большими врагами, чем все другие соседи, азиаты – вместе взятые.

Если сложить походы русского воинства в Европу, в том числе – и Первую мировую, когда (за все годы войны) боевые действия ни дня не шли на исконно русских землях… – да, нет в Европе другой такой страны, где внешние усилия перевесили внутренние, Россия все время кого-то захватывает, то ей Казань нужна, то выход к морю, точнее – ко всем морям сразу. Нет уж, с милитаризмом теперь покончено. Хватит жить плохо! Ведь на войну уходили все деньги. Бурбулис так красиво и так образно видел – в мечтах – новую Россию, что ради этой России он и сам был готов умереть.

Правда: готов. Вечный бой! За демократию! Этот бой – его миссия. Он хотел бы, наверное, работать тихо и незаметно, под покровом своей уникальной должности. Уникальной – он ни за что не отвечает. Никакой ответственности! Круг его должностных обязанностей как Государственного секретаря Российской Федерации не определен. Не очерчен. А влияние – колоссальное. Примкнув к Ельцину, он старался, поначалу, скрывать самого себя; он всегда был незаметным человеком и – «привычка свыше нам дана»! – привык, уже привык, быть всегда незаметным человеком, но его глубокий провинциализм и хвастовство сыграли, черт возьми, довольно злую шутку: Бурбулис вдруг полез вперед и не мог, уже не мог, сам себя остановить. Не справлялся с собой. «Крышу снесло», – как говорил Руцкой. Остроумец чертов, но ведь никто не знал тогда это словечко: «крыша»!

Он не сомневался: вечный бой – это его миссия.

Бурбулис сам возложил на себя эту миссию – от имени (но без поручения) Президента Российской Федерации.

Для своих разъездов, как служебных, так и частных, Бурбулис выбрал служебный ЗИЛ Андропова. Впереди «членовоза» неслась милицейская «канарейка». Он очень хотел ездить так же, как носится – по Москве – кортеж Ельцина. От «канарейки», от ее мигалок, лихорадочно раскидывающих по сторонам красно-синие искры, можно было сойти с ума, но Геннадию Эдуардовичу такая езда очень нравилась – в такие минуты он чувствовал себя героем западного фильма.

Да, он хотел бы, конечно, быть таким, как Фуше или Талейран, но Ельцин – не Наполеон, увы, а он, Бурбулис, если и Фуше, то из Свердловска, с Урала. Свердловск, как печать, сидел у него на лбу и у него в глазах. В 1989-м, два года назад, Бурбулис дал принципиальную оценку окружению Ельцина: люди полезные, преданные, но порох не изобретут. Одну из центральных ролей играл тогда некто Исаков – нынешний депутат. Бурбулис технично и, главное, почти сразу отодвинул Исакова от Ельцина. Что такое политика? Прежде всего – речи. Политика начинается с речей. Нужна была идеология, ибо все они – Старовойтова, Собчак, Ирэна Андреева и даже Чудакова, блестящий литературовед, – плохо понимали, что такое настоящая демократическая риторика.

Бурбулис сам назначил себя философом при Президенте.

Какой Фуше! Он был похож, скорее, на героя оперетты – начальник тайной политической полиции, плоский и примитивный, с мотором вместо характера, не человек, а живая игрушка, только – очень неприятная…

« – Почему генерал изображен на памятнике в такой неприличной позе?

– Так по проекту он должен быть на коне, да только у муниципалитета денег на коня не хватило…»

Госсекретарь без прямых и точных, Конституцией утвержденных обязанностей. Генерал без коня…

Бурбулис отличается хладнокровием. В этом покое – его сила. Он неплохо играет своими мыслями и неплохо маневрирует, но и ему, увы, очень часто, обидно часто, нечего сказать. Поэтому он говорит одно и то же. По-разному. Но одно и то же. Ему некогда не повторяться, он же новое общество строит, и об этом сейчас – все его мысли. Нет времени на составление речей. Даже подумать, сесть на стул и задуматься, вот просто… задуматься, некогда. Чаще всего Бурбулис говорит так, что понять его невозможно. Никто не может. Не страшно? Бурбулис изучал речи Фиделя Кастро и Гитлера – великих ораторов. Фидель и особенно Гитлер очень часто так (да еще и криком) растекались словами, что понять, о чем, собственно, идет сейчас речь, становилось невозможно. Но от Гитлера и особенно Фиделя невозможно оторваться, такая у них харизма и, если угодно, обаяние.

А от Бурбулиса – тошнит!

…«Мигалки» ревели как чокнутые. Перед тем как лечь спать, Бурбулис всегда будил половину города.

«Идите домой, – вертелось в голове, – идите домой…»

Намек? Бурбулиса пугал стиль руководства Президента Ельцина: стиль начальника большой стройки.

Окна в ЗИЛе Бурбулиса были зашторены. Он оставил для себя маленькую щелку, снял пиджак и мягко опустил сиденье.

91-й, 91-й… 22 сентября!

Проклятый день.

Сейчас – больше года прошло – Геннадий Эдуардович все чаще и чаще вспоминал осенние события 1991-го. Каждый политик – картежник. Игра в карты не силы требует, а коварства. В тот день, 22 сентября, была решена – раз и навсегда – судьба Советского Союза. Ельцин упрямился, а Бурбулис наступал. Он шел ва-банк и – …

Чуть не проиграл. Сейчас, в ноябре 1992-го, – год прошел, год! – у него мелко тряслись руки и нервно дергалось правое веко на лице, когда он вспоминал (а как забыть?) тот день: 22 сентября.

И – дорогу в Архангельское…

…«Ельцин хотел бы, конечно, выкинуть Горбачева как можно скорее, – рассуждал Бурбулис, уставившись в широкое окно своего «членовоза». Какие машины были у членов Политбюро! У Генсека! Говорят, ручная сборка. Собрать вручную такой гигант… Что ж удивляться, впрочем? У нас ведь каждая ракета, даже «Протоны», – это ручная сборка. Все мог Советский Союз, все умел, но только людей не хватало, после войны (почему об этом никто не говорит?) в СССР катастрофически не хватало людей. А если б не было войны? Этих страшных потерь: 40 миллионов человек, 27 – фронт, 13 – тыл. Голод и непосильный труд. Надорванные люди – те, кто остался в живых, надорванные люди, но Сталин, за ним – Хрущев, Брежнев создали лучшие заводы в мире, прежде всего – оборонные. А на сельское хозяйство, на продукты, просто не хватало людей. Не денег – СССР мог иметь любое количество денег, ведь рубль не конвертировался, рубли печатали как газеты, без всякого контроля, любым тиражом.

А если б не было войны? Вот же они, «преимущества» социалистического строя, то есть – работы на государство, не на свой карман, как сейчас, а на государство, только на государство…

Все равны? Нет уж, наелись! Хватит нам этого «равенства». Довольно! Страна, дай пожить всласть!.. Значит, Горбачев должен уйти. Вместе с этой страной. СССР – на х…й! Да, Ельцин, – рассуждал Бурбулис, – спит и видит, как бы ему, России, избавиться от Михаила Сергеевича, но это вопрос цены. Сломать под корень такую махину, как СССР, Ельцин не в силах, это ясно. Он, Бурбулис, в силах. У Бурбулиса коварство втиснуто в мозг. И все, кто оказался рядом с Ельциным, вся эта компания – в силах. А Ельцин, сам Ельцин, нет. Слаб! У Ельцина – психология хозяина. Он, как и Горбачев, держится за СССР обеими руками. Ельцин не мыслит себя без СССР. Так он устроен, таким и помрет.

Значит, что нужно? Очень просто: убедить Бориса Николаевича, что новый Союз Независимых Государств – это тот же СССР. Но без Горбачева. Вот и все!

Шило на мыло, как говорится, только Ельцин – не мыло, а Горбачев… впрочем, Горбачев не шило, а дерьмо, он двадцать раз дерьмо, в нем слишком много прямой эмоции, а прямые эмоции – это не для России!

Итак, СНГ: единая армия, единая граница, единая денежная система.

Разве плохо?

А еще: дороги, самолеты, поезда, связь… Можно и общий МИД, так дешевле. Для всех. Куда они от России денутся, эти вечные провинциалы, эти окраины, у нас вся страна связана-перевязана той же оборонкой, ракетами, углем Кузбасса, тракторами, хлопком и, конечно, хлебом!»

Бурбулис уверен: все, что делает Ельцин, он делает так, как крестьянин строит для себя дом, – на века. Ну а если Ельцин набычится, упрется… – что ж, долбить, долбить и долбить; вода камень точит. Что же плохого в интриге, если интрига нужна для победы демократии?..

…Великая Россия уже лет десять была великой только на бумаге, на словах. У людей заканчивались деньги, а если денег нет, если люди переходят на подножный корм, жить становится невмоготу.

Недавно, в августе, народ бесстрашно боролся с ГКЧП. В Москве, по собственной глупости, зазря погибли четверо ребятишек. Один (кто-то толкнул?) свалился под идущий танк со стены тоннеля на Садовом кольце, другого убила шальная пуля… – ребята стали Героями Советского Союза. Горбачеву и Ельцину, обновленной стране, нужны герои! Механик-водитель БМП, сгоревший там же, на Садовом, никак не отмечен. Его даже в памяти нет – гэкачепист!

Цены рванули вверх. Магазины «рисуют» ценники по два раза в день. Все выше, выше и выше! С 1-го по 5-е ноября 91-го цены на свинину в Москве выросли в 2,6 раза. Инфляция – 1600%. В год! «Отчаянный экономист-либерал» Пияшева рассуждает (громогласно!) о всеобщем крахе экономики с таким пафосом, будто и впрямь наступает «конец света», а Гавриил Попов, мэр Москвы, открыто говорит своим подчиненным, чиновникам, что взяток – нет, есть только «услуги»…*

На «Баррикадной» в Москве, прямо у метро, появились огромные цистерны с надписью «Портвейн». Надпись была сделана сыпучим мелом, от руки. Наливали ведрами. Самообслуживание: платишь деньги (недорого), берешь шланг, подставляешь ведро…

Наливали всем, даже детям.

Птица-тройка, воспетая Гоголем, вдруг так получила плетью по морде, что свалилась как подкошенная, на колени и уткнулась в грязь. Все радовались перестройке, но никто, даже такой известный «коллекционер жизни», как Евгений Евтушенко, не мог объяснить, почему, для того чтобы выпустить из тюрем диссидентов, разрешить читать все, что хочется читать, и вернуть в Россию Ростроповича с супругой, надо было разрушить экономику, остановить заводы и бросить, к черту, все свои деревни…

Бурбулис не сомневался: он – гений политических наук. В государственных делах он разбирается куда лучше, чем Ельцин, поэтому в шатер гетмана он может являться без зова. Набравшись смелости, на его пути встал Виктор Васильевич Илюшин, первый помощник Президента. Произошел конфликт, но Ельцин встал на сторону госсекретаря!

Именно Бурбулис набирал правительство: Гайдар, Чубайс, Козырев, Шохин…

Он твердо укрепился в мысли, что когда Ельцин полностью сопьется, он, Бурбулис, будет избран Президентом России. Надо-то всего ничего: выдвинуться. А правильно посчитать голоса – дело техники.

Пьет? Пусть пьет. Чем больше, тем лучше! Так ведь часто бывает. Убийство выдается за самоубийство. Принимая в Кремле Нельсона Манделу, Президент России (несколько смущенный, однако, цветом его кожи) дважды назвал Манделу Президентом Югославии. Через день, выступая в Архангельске, Борис Николаевич перепутал Архангельск и Астрахань, сообщив изумленным жителям, что им, понимашь, надо научиться добывать черную икру в промышленных объемах. Тогда, мол, и жизнь сразу наладится: осетр – самая вкусная рыба на свете, она поможет!

Тут, правда, подскочил Коржаков и что-то прошептал ему прямо в ухо.

– Архангельск? – громко переспросил Ельцин. – А вы… ничего не путаете?

Забавный дед. Глупеет на глазах!..

…Ельцин жил здесь же, в Архангельском. Дача Бурбулиса находилась в ста метрах от дома Президента, но Бурбулис не сомневался: такой важный вопрос, как ликвидация СССР, надо обсуждать не в Архангельском, а в Кремле, в официальном кабинете Президента России.

Бурбулис сделал все необходимые заготовки. И (даже!) отрепетировал интонацию. Она, его интонация, должна быть очень спокойной и очень уверенной: «Не согласитесь ли вы, Борис Николаевич, поставить свою подпись под таким – историческим – предложением: «СССР как субъект международного права и геополитическая реальность полностью прекращает свое существование?».

С этим вопросом он завтра утром войдет к Ельцину. И – пригвоздит его к стенке…

«Идите домой… – вертелось в голове, – идите домой…»

«Черт!.. – Бурбулис аж подскочил. – Вдруг Ельцин подумал, что СНГ – это удар не по Горбачеву? А по нему, по Ельцину?

В самом деле: выборы Президента СССР – не за горами. Их никто не отменял и не отменит. На выборах Ельцин легко, в одно касание, опрокинет Горбачева. И отнимая у него, у Ельцина, СССР, Бурбулис… вроде как… оставляет Ельцину только часть пирога. А ему уже мало, черт возьми, аппетитто разыгрался, один обком – хорошо, но сто обкомов лучше, что ему Россия, если можно захватить весь СССР?!

Стоп… – остановил себя Бурбулис. – Надо проверить, не вызывал ли он в эти дни Скокова…»

Не Руцкой страшен, нет: Скоков! Секретарь Совета безопасности Российской Федерации.

Год назад это был тихий, незаметный человек. Он из оборонки, а эти мужики, бывшие директора, прошедшие через огонь, воду и медные трубы, как только оглядятся, освоятся, сразу ударят тебя, их главного врага, в оба уха. Они не умеют уступать и отступать. Изучив Ельцина, все его досадные слабости, Скоков распетушился. Всем ноздри вырвет, не остановится! Ельцин для Скокова – это его собственность. За Бориса Николаевича в Кремле сейчас каждый рвет грудь, но Скоков никого не подпускает к Ельцину: он – это его добыча!

Минное поле власти – любимый образ Бурбулиса. Никогда не знаешь, где подорвешься…

Черт возьми: на должности Государственного секретаря РСФСР должен быть человек с биографией.

Бурбулис что-нибудь сделал для России?

То-то и оно, у него не было биографии.

Вообще никакой. Нет, и все! Фамилия – есть, имя-отчество – есть, диссертация – есть и даже родители – есть. А вот биографии нет, не догадал Господь, обнес…

В 69-м Бурбулис поступил на первый курс в Уральский университет. И, как все передовые студенты, остался здесь навсегда – преподавателем диалектического материализма.

Что такое диамат?.. Никто не знает. Он, богослов марксизма, тоже не знает. Так и преподавал…

Для подготовки своей «официальной» биографии госсекретарь Бурбулис создал «рабочую группу». Шесть ярких специалистов по пи…добольству: философы и журналисты, во главе коллектива – Евгений Сидоров, литературовед, сейчас (в знак благодарности!) министр культуры России.

Они круто лаялись между собой, эта рабочая группа, но – создали, случилось! Бурбулис и сам было пробовал писать, но дальше блестящей фразы: «Геннадий Эдуардович Бурбулис с детства отличался исключительно философским взглядом на жизнь, поэтому, используя тот огромный юношеский задор и темперамент, который был свойственен детям его эпохи, эпохи «оттепели», Бурбулис с юных лет, буквально со школьной скамьи, стремился добросовестно и искренне совершенствовать социальную систему Советского Союза, с тем чтобы придать ей наконец человеческое звучанье…» – о-ох! Написал и понял: никто не прочтет!

Нет, Сидоров и его ближайший помощник журналист Никитинский потрудились на славу: биография Государственного секретаря РСФСР была намного интереснее, чем биография академика Сахарова, создателя водородной бомбы.

Долго ли умеючи? Красиво не соврать – историю не рассказать!..

«Идите домой, идите домой, идите домой…» Ельцин, Ельцин… неужели идею загубит?

«И я дурак, – размышлял Бурбулис. – Самому надо было идти к Борису Николаевичу, говорить, говорить, убеждать… А я ему папку подсунул. Автореферат!»

…На самом деле Геннадий Эдуардович любил поспать; в Свердловске сущим наказанием для него были среда и пятница, когда по расписанию у него стояла первая «пара». А Кремль – это еще страшнее! Получив назначение на пост Государственного секретаря, Бурбулис уезжал с работы позже Ельцина, но по утрам (вот оно, самое страшное) он являлся в Кремль раньше, чем Ельцин, страдавший бессонницей: в 8–8:30 утра.

Иногда – опаздывал. Так было и в тот проклятый день, точнее утро: у Ельцина спозаранок сидел Полторанин, а потом, к половине десятого, собирался подъехать Хасбулатов. С

кинув пальто, Бурбулис тут же позвонил Илюшину:

– Сообщите, пожалуйста, когда уйдет Руслан Имранович…

Илюшин ненавидел тихие приказы Бурбулиса. Таких увертливых и беспокойных людей, как Бурбулис, он никогда не встречал.

– Непременно, Геннадий Эдуардович. Но в 10:50 у Бориса Николаевича выезд в «Макдоналдс».

– Куда?! – изумился Бурбулис.

– В «Макдоналдс». На улице Горького сегодня будет открыт «Макдоналдс». То есть на Тверской, – поправился Илюшин.

«Откуда в графике у Ельцина этот «праздник жизни»? – насторожился Бурбулис. – Кто всадил? Надо проверить…»

Настроение было хуже некуда.

Заглянул Недошивин, его пресс-секретарь:

– Геннадий Эдуардович, я…

– Жора, потом, – махнул рукой Бурбулис, и Недошивин – исчез.

В Свердловске, на своей родине, Ельцин и Бурбулис никогда не встречались. Да и о чем бы им говорить: Первый секретарь обкома и какой-то там преподаватель из вуза, да еще и диамата – разные планеты!

Недоверие к Бурбулису появилось у Ельцина в тот самый момент, когда Бурбулис привел к нему Гайдара.

Эта – историческая – встреча произошла в бане. Ельцин, с устатка, парился и отходил от вчерашнего. А Гайдар понятия не имел, что такое баня (она ему не по комплекции), и растерялся: раздеваться? Как все? Или остаться при галстуке?

Бурбулис не просветил. Испуганно оглядевшись, Гайдар все-таки разделся, представ перед Ельциным в чем мать родила – как новобранец на медкомиссии! Что делать: победив на выборах, Борис Николаевич так – на радостях – разгулялся, что принимал посетителей даже в парилке, поскольку баню он очень любил и парился каждый вечер. Сконфуженный Гайдар глупо шутил и глупо улыбался. Ельцин искал человека на роль Великого инквизитора. А Бурбулис (хорош гусь!) привел сюда, в баню, мальчишку. Да еще и с такой физиономией, будто его только что оторвали от корыта со сгущенным молоком!

Год назад, между прочим, Бурбулис тоже ходил в скуфеечке и в джинсах. Ельцин – не удивлялся, хотя сам он привык к строгим костюмам. Как и все послевоенные дети, он гордился своей безбытностью. Здесь же, в бане, Ельцин подписал указ о назначении Гайдара заместителем премьер-министра: пусть работает! Полномочия Гайдара расширялись день ото дня. Если Бурбулис (он ведь – не только госсекретарь, но и – по совместительству! – первый вице-премьер) отвечал в правительстве лишь за кадры, то Гайдар жадно хватал все новые и новые куски. Он вел министерства экономики и финансов, промышленности, сельского хозяйства, транспорта, топливной энергетики, торговли, материальных ресурсов, экологии и природопользования, связи, жилищно-коммунального хозяйства… А кроме того государственные комитеты по архитектуре, геологии, по антимонопольной политике – и т.д. и т.д.**

Всего – 37 министерств и ведомств.

Познакомившись с министрами, Ельцин воодушевился: как же великолепны эти парни, как они молоды, как хорошо говорят по-английски и как хорошо смотрятся…

Через неделю, на первом же заседании Совмина, Гайдар взял слово и предложил членам нового кабинета принести торжественную клятву: работая в правительстве, никто из министров не станет заниматься личным обогащением. У них (и у членов их семей) не будет акций, счетов в банках, они не имеют права скупать ваучеры и участвовать в приватизации – члены кабинета Бориса Ельцина живут исключительно интересами народа…

Идею подсказал Бурбулис. Если в глубине души Президент все равно не доверяет и.о. премьера, если он морщится, услышав лишний раз его имя, значит, надо как можно скорее поразить его воображение, ведь Ельцин – человек эмоций!

Министры встали. Как минута молчания! Текст клятвы сочинил Бурбулис. (Вместе с Сидоровым.)

Ельцин тоже встал. Он был строг и красив в эту минуту.

– Клянусь… клянусь… клянусь… – бормотали министры.

Вдруг из зала раздался тихий голос Андрея Козырева:

– Борис Николаевич, а можно мне… с мамочкой съехаться? В порядке исключения, так сказать?.. Две квартирки на одну побольше разменять…

Ельцин поперхнулся:

– Меняйте!

Не мог он отказать Козыреву в такой прекрасный момент.

*Любимый пример Г.Х. Попова – управляющий рыбным рынком в Токио. Его официальная зарплата – 27 долларов. Рынок – самый крупный в Японии. Почему 27 долларов? Так мало? Потому что должность – воровская, остальное он и сам украдет! – Прим. ред.

**Даже Л.П. Берии, самому работоспособному из сталинских наркомов, подчинялись только семь министерств. А у Гайдара, сроду ничем не руководившего, разве что – отделом в газете, тридцать семь министерств: вся экономика Советского Союза. – Прим. ред.

Глава двадцать первая

Федька так и стоял – чуть поодаль; Иннокентий Михайлович узнал Бондарчука только по голосу, а так бы не узнал; Федька расчистил откопанную под снегом скамейку, и Бондарчук закричал:

– Чего стоишь, Кеша? Иди сюда!

Сергей Федорович был старше Смоктуновского лет на пять, если не больше, по этой причине он всегда им командовал.

Смоктуновский бросился им навстречу и обнялся с Бондарчуком так, как будто бы он обнимался – после долгой разлуки – с самым дорогим для себя человеком.

На самом деле близких друзей у Смоктуновского не было, разве только жена. Психология подпольщика: к себе он никого не подпускал.

«А если б тебя Сталин вызвал?» – спросила однажды Соломка. Спросила – просто так, к слову пришлось, без задней мысли. А он вдруг закричал как ошпаренный:

– Я бы сразу подох! Сразу!

Вот это крик… Столько отчаяния…

Он быстро взял себя в руки и извинился – взглядом. Виноват, мол, прости. И повторил уже тихо, задумчиво:

– Я бы подох…

Да, еще раз: да; он стал актером, чтобы спрятать самого себя. От всех. Навсегда! На веки вечные.

Он так спрятал себя, что его уже никто не найдет.

Никто и никогда.

А он? Он сам? Найдет? Или он, Смоктуновский, уже потерял Смоктуновского? Того… – Мышкин, Гамлет, царь Федор…

Потерял? Переиграл? Сам себя?

– Скажи, ты испытываешь одиночество? – спросил Бондарчук, когда они уселись на лавочку.

Иннокентий Михайлович радостно кивнул головой:

– А оно мне необходимо.

Он так обрадовался Бондарчуку, что даже о сердце забыл.

– Если я один, Сережа, я полон собой. А если кто-то рядом крутится, у меня не всегда получается себя собрать…

Бондарчук кивнул; он сразу понял, что имеет в виду Смоктуновский.

– Там, за забором, ресторанчик есть, – предложил Сергей Федорович. – Не хочешь? В нем очень дешево и очень скверно.

Смоктуновский улыбался:

– У меня озвучка…

– Ах, озвучка…

– Ну да…

– Ишь ты… А ты знаешь, что в «Гамлете» Козинцев хотел снимать меня, а не тебя?

– Козинцев? Григорий Михайлович?

– Да.

– Он странный был.

– Недалекий. Хотя «Петербургские повести» – шедевр.

– Я не видел, – признался Смоктуновский.

– Я тоже.

Смоктуновский вконец разулыбался, так он был рад, что не один, что он вырвался, наконец, из этой жуткой студии, надышался воздухом и встретил… кого? самого Бондарчука!

– Так, может быть… не шедевр? – вкрадчиво спрашивал он и все равно улыбался.

– Эйзенштейн говорил.

– Ах, Эйзенштейн…

Их разговоры всегда начинались на редкость интересно.

Сергей Федорович помог Федьке расчистить скамейку и уселся на нее так же важно, как кардинал Монтанелли – его Монтанелли – восседал в галерее Лож.

– Господи… – заигрывал с ним Смоктуновский, – какая встреча, какая встреча…

– Ага, – согласился Бондарчук. – Встретились. Нашли друг друга. Мы, вообще-то, на одной улице живем.

Федька смотрел на Смоктуновского, широко открыв рот.

– Вы в «Степи» самый лучший!.. – выпалил он.

– Федор Сергеевич, – представил его Бондарчук. – Сын. Это что ж? – Бондарчук строго смотрел на сына. – Что значит – «самый лучший»? Лучше меня?

– Лучше – невозможно! – улыбался Иннокентий Михайлович.

Сергей Федорович говорил, что Смоктуновский – это артист с необитаемого острова. На необитаемом острове ему даже зрители не нужны: он готов играть для самого себя. С утра до вечера. И Станиславский ему – тоже не нужен. Школа Смоктуновского – это вся Вселенная, он – ее ученик, его учитель – Бог.

– Я с Ефремовым, Иннокентий, в одном доме живу, – начал Бондарчук. – Ты видел Олега в юности? Застал? Он же как борзой пес был. И у него был такой же удар. Как у борзого – грудью.

Удар, сбивающий волка, между прочим. Это у него от Воркуты. От уголовников. Это они его человеком сделали! Пить научили. До смерти – так он и пьет – не замечал? – как уголовник. Будто смерть свою репетирует. Кто всегда готов к смерти? Уголовник и священник. Так вот: к Олегу – вход с улицы, ко мне в квартиру – со двора. Спроси меня: хоть раз мы встретились?

– Нет? – заискивал Смоктуновский.

Сидеть было очень холодно, но он – терпел.

Идут на Север, срока огромные,
Кого ни спросишь – у всех Указ… – загорланил вдруг Смоктуновский, как будто в руках у него – блатная гармошка,
– Взгляни, взгляни в глаза мои суровые,
Взгляни, быть может, последний раз!

А утром рано, покинув Пресню, я
Уйду с этапом на Воркуту…
И под конвоем,
Работой тяжкою,
Я, может, смерть свою
Скорей найду!

Федька вылупил глаза.

– Вот это да… – обомлел он.

– Откуда это у вас?..

– Из тюрьмы, мальчик.

– Из-з… – откуда?

От волнения Федька чуть-чуть заикался.

– Норильск, Федя.

– Вы сидели?

– Отсиживался.

– Прямо… там?

– Как мышка. Сделал норку и – защелился.

– Ты там актером стал, – заметил Бондарчук.

– Ага! От страха…

Смоктуновский опять засмеялся, но уже – как-то вымученно, театрально, без улыбки.

Всем стало как-то неловко, словно есть что-то недоговоренное, а договаривать – опасно, не ко времени это… да и – не к месту.

– Так вот, Ефремов, – спохватился Бондарчук. – И всетаки мы однажды встретились. На XXIV съезде партии, в буфете. А дома у него я никогда не был, ты веришь мне?

– Конечно…

– А он – у меня, хотя мы оба – деревенские. Запомни, Кеша: Россия потеряет себя в тот самый момент, когда люди перестанут ходить друг к другу в дома. И будем мы…

– …кем? – спрашивал Смоктуновский.

– …как те же американцы. Только без армии, как у них, и с такой же, как у них, культурой. Американцы привыкли все покупать, и культуру – тоже!

Смоктуновский умел слушать. Он всегда больше слушал, чем говорил. Слушал-слушал, а думал о чем-то о своем; от чужих слов, умных слов, его воображение – колыхалось, и в нем появлялась тысяча мыслей сразу. Все, что он делал, он делал рассеянно, с оглядкой, даже – с испугом. А в беседе (в любой беседе) так и норовил ускользнуть; он – есть, но его – как бы нет, он здесь, но он – уже исчез, он вроде как открыт, расположен к собеседнику, но это – обман, это – образ такой, на самом деле он закрыт наглухо!

– Живем, сторонясь, словно у нас… в одном дворе… города разные!

– Да уж, – рассеянно согласился Смоктуновский, – да уж… мы теперь нужны друг другу только на съемках…

Бондарчук постарел. Иннокентий Михайлович разглядел его только сейчас, усевшись поближе; он был как из петли вынутый, весь в снегу… очки в снегу и лицо в снегу…

– Ты, кстати… там был?

– Где? – испугался Смоктуновский. – Где, Сережа?

Ему показалось, что Бондарчук говорит с ним о плене.

– На съезде.

– Двадцать четвертом?

Бондарчук медленно повернулся к нему:

– На нашем.

Прозвучало страшно.

– А, Пятый съезд… – понял Смоктуновский. Он сразу отвернулся, как провинившийся школьник, и вытянул ноги.

– Был? – повторил Бондарчук.

С ветки, прямо перед их ногами, шлепнулся огромный сугроб.

«Какой жирный!» – подумал Смоктуновский.

Он не знал, что сказать; Сергей Федорович уже жалел, что затеял этот разговор, но и не спросить он тоже не мог. После съезда жизнь Бондарчука разделилась надвое: «до» и «после». Весь этот съезд, все эти сцены (одна сильнее другой) то и дело всплывали у него перед глазами. Там, на съезде, ему дважды вызывали «скорую», но он все равно возвращался в зал.

«А… ты не умер! – кричали ему в лицо чьи-то злые глаза. Тысяча глаз. Он – всю жизнь в кино, но он мало кого знал,  так уж вышло, из этих людей, делегатов съезда. А они стучали ногами (не видно же, кто стучит) и стреляли в него глазами, злобой и ненавистью: «А, ты не умер?! Значит, пеняй на себя!»

Да, Бондарчук и впрямь пожалел, что вот так, бесцеремонно, по-казацки, припер Смоктуновского к стенке. Ведь теперь ему придется ответить. Бондарчук спокойно, как врач, смотрел сейчас на Иннокентия Михайловича, ему в глаза, но он не видел сейчас его глаз. И – не видел Смоктуновского. Он был какой-то отрешенный. В самом деле – как из петли вынутый. Он вообще никого сейчас не видел, даже Федьку, хотя он крутился под носом.

Сидит как слепой, а слепые люди смотрят только в себя, в свои глубины; слепые люди живут только снами, потому что только во снах к ним возвращается зрение…

– Был… – тихо ответил Смоктуновский. – Был, конечно.

Он сказал, и ему вдруг стало стыдно. Что он такого сказал? А стало стыдно.

Всем было стыдно за Пятый съезд.

Кроме тех, кто выступал на этом съезде с трибуны.

У Бондарчука задрожали губы.

– И ты молчал, Иннокентий?

– Я всегда молчу.

– Почему?

– Потому что молчать – это умнее, чем говорить. Если уж говорить, то только по бумажке. С печатью. И резолюцией: «Согласен!»

– Вот нечисть и вылезла… – сказал Бондарчук так же отреченно.

– А что ж говорить, – оправдывался, запинаясь, Иннокентий Михайлович, – если слушать некому? Чтоб меня с трибуны согнали? Разбойничьим свистом?

Смоктуновский хотел было взять его за руку. Человеку легче, если он чувствует чью-то руку. Он даже перчатку снял – у него были красивые черные перчатки, купленные год назад в Варшаве, на гастролях, – и вдруг разозлился. Допрос? Опять допрос? Он всю жизнь на допросе!

Это Смерш на всю жизнь пригнул его к земле. Смерш!

Кто еще из актеров прошел через Смерш?

Тогда не спрашивайте, почему он молчит…

– А тебя б не согнали, – вдруг сказал Бондарчук.

– Почем ты знаешь? – резко спросил Смоктуновский.

Он даже не спросил, он – тихо взвизгнул. И сам же осекся; ему очень не хотелось, чтобы Бондарчук плохо о нем подумал, он ведь раненый, почти при смерти, это же видно. Иннокентий Михайлович распрямил сутулую спину (так всегда бывало, если он злился) и твердо, уже громче сказал:

– Ты сам видел, что творилось.

– Видел, – согласился Бондарчук и уставился на свои ботинки.

Машинально, вслед за ним, Иннокентий Михайлович тоже посмотрел на его ботинки и вдруг сказал сам себе: «Легкие. Замерзнет!»

– Они б и Шекспира согнали, – добавил он, – если бы у Шекспира в «Глобусе» работал Бондарчук.

Сергей Федорович вдруг встрепенулся:

– А меня звали в Англию…

– Теперь представь, что было бы, – нарочито улыбался Смоктуновский, – если б ты в Москву лордом вернулся! По указу Ее Королевского Величества… Как бы всех зависть жрала!

Федька решил разрядить атмосферу и вдруг предложил Иннокентию Михайловичу:

– А спойте еще… Про Воркуту… – но Бондарчук в этот момент сам взял Смоктуновского за руку и тихо спросил:

– А что было бы, Кеша?

По его руке Смоктуновский сразу почувствовал, как бьется его сердце (а может быть – не сердце, может быть – душа); он что-то хотел сказать, но за него сейчас ответил Федька:

– Тогда уж лучше… совсем не возвращаться.

Он так уверенно, даже со смехом, это сказал, что теперь уже Бондарчук не знал, что им обоим ответить…

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии