Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (девятая часть)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (девятая часть)

Глава семнадцатая

Часть первая                  Часть пятая

Часть вторая                  Часть шестая

Часть третья                   Часть седьмая

Часть четвертая              Часть восьмая

«Мосфильм», «Мосфильм», что же будет с тобой теперь?!

Погибнешь? Как студия Горького? Так?..

Кино для советских людей – это настоящее чудо, это открытие Вселенной. Где, если не в кино, советские люди могли бы увидеть Европу? Как живет Европа? Или Америка? Как живет Восток: Китай, Япония, Индия! Советский Союз никогда, да хоть бы и через тысячу лет, не освоит – как должно – собственную территорию. Не Швейцария, чай! Отсюда, от земли, и русские лица. Они ведь – как камни, лица людей, особенно в деревнях, а Россия – крестьянская страна. В этих людях нет (и никогда не было) легкости, русские – это не китайцы в Сингапуре, русские не порхают как мотыльки, не дано… Какая легкость, откуда бы ей появиться, легкости, если вокруг русских – леса да болота? А кино – это всегда встреча с неизвестностью. Кто-нибудь видел, как меняются в кинотеатрах лица людей? Здесь, в зале, они все как дети. А актеры для них – это боги.

Спускаясь к Москва-реке, Смоктуновский вдруг поймал себя на мысли, что он живет сейчас только своим прошлым. Ему интереснее с его собственным прошлым, чем с сегодняшним днем – «Белым праздником» или полковником Фрилеем, еще один чудовищный фильм, на который он «подписался», – «Вино из одуванчиков». А «Часы без стрелок»? Догадал же Бог сниматься в такой ерунде! Кто интереснее? Мышкин, Гамлет, Войницкий, Илья Куликов, Порфирий Петрович, Сальери или Грэг, Фрилей и Валентин? «Вот как понять? – рассуждал Смоктуновский, спускаясь к реке. – После войны, в 46-м, денег не было совершенно, их ни у кого не было, но они были как-то не очень нужны… не то, что сейчас!»

В этом году много грибов. Народ считает – раз грибы, значит, к войне, это примета такая. Болит сердце, болит! В Минске только что, неделю назад, его чуть было не увезла «скорая». Прямо со сцены, во время его творческого вечера. За кулисы влетели два грубых парня, сняли кардиограмму, положили Смоктуновского на стулья и ушли за носилками. Да он бы помер от страха в этой «скорой», нет, это правильно, что он не позволил себя забрать. Если Иннокентий Михайлович сорвет сейчас этот вечер, кто заплатит? Стоило тогда тащиться в Минск? В другую страну!

Капитализм в России уже был. Он сделал страну богаче? Кто из рабочих – рынок пришел! – сделался капиталистом? Встал на ноги? Интересно: если бы они, последние Герои Соцтруда, все вместе, все как один, толпой явились бы к Ельцину, нацепив на грудь свои звезды, – Ангелина Степанова из МХАТа, Бондарчук, Ульянов, Матвеев, Баталов, Никулин, Вячеслав Тихонов, Василь Быков, Гранин, Юлия Борисова, Вия Артмане, Лавров и, конечно, они с Ефремовым. Неужто бы он их не принял? Их, великих! И, выслушав, не нашел бы деньги, чтобы спасти студию Горького? «Мосфильм», Уральскую киностудию? «Союзмультфильм» и Центральную студию документальных фильмов… здесь же повсюду кладбище.

Никто не пошел.

Почему? Ефремов боится: а вдруг облают? Советские люди не имели привычки заглядывать за кремлевскую стену. Уж больно высокая, а своих забот – по горло.

Ну их к черту, этих начальников, не трожь говно – не воняет!

«Мосфильм», великий «Мосфильм», самая мощная кинофабрика Европы, «Мосфильм», фанатик независимости, всегда, даже в мрачные годы, работавший – прежде всего – в свое удовольствие, стоял, окруженный садом, как глухой старик, одинокий и всеми забытый.

В ледяные зимы здесь, в саду, разжигались костры. Центр города, в двух шагах – Киевский вокзал и «дорога патрициев», Кутузовский проспект. И вдруг со всех сторон дым, словно на «Мосфильме» сейчас снимают Прохоровское сражение…

Костры обкуривали сад со всех сторон. Так ему теплее, иначе погибнет. Даже у Москва-реки пылали костры. И никто из соседей (сколько домов кругом?) не обижался. Это сейчас примчались бы наряды милиции. А тогда, в те годы, москвичи понимали: сад обледенел, замерзает, надо потерпеть…

Иннокентий Михайлович искал хоть какую-нибудь скамеечку, пусть грязную, чтобы присесть, но расчищена была (да и то на скорую руку) лишь центральная аллея. В

се дорожки – под снегом, словно спрятались. От стыда, наверное? Когда их чинили в последний раз? В 1984-м? К юбилею «Мосфильма»? Памятник советскому оператору (сделан был с Владимира Шевцика) обновить не на что. Владимир Николаевич Досталь, худрук «Мосфильма», даже в Гормост ходил, на прием к начальству. Именно Гормост отвечает в Москве за памятники. Но у этой организации сейчас другие проблемы, Гормост с милицией борется, схлестнулись они не на жизнь, а на смерть, так что сейчас – уже не до памятников…

Все началось с Нагатинского моста. Он огромный, этот мост, ширина – 40 метров.

И менты (догадались же!) здесь, прямо под мостом, соорудили «конспиративную квартиру». Якобы – для встреч с агентурой, работавшей в городе. Настоящий дворец: с бассейном, сауной, «номерами» и огромной кухней, где трудился «спецперсонал». Семь «персидок» из Средней Азии, они же – наложницы, проживавшие в Москве без документов и определенные за это в рабство.

И куда он полез, этот Гормост? Мешает «оперативной работе»!..

Смоктуновский – человек-подпольщик. Усилить свою безопасность всем образом собственной жизни: каждого случайного человека – на заметку, от непонятных людей – заранее подальше!..

Ничего-ничего: сейчас, на морозе, ему будет полегче. Просто надо пересидеть, а вот где? Лавочек нет. «Как же так? – не понимал он. – На «Мосфильме» всегда были лавочки! Или их нынче специально снесли? Чтобы не чинить?.. Так дешевле?»

Навстречу Иннокентию Михайловичу из дальнего конца аллеи брели два человека, старик и мальчик, похоже – студент. У мальчика – глаза надзирателя. Наркоман, что ли? Сплюнет, убьет и снова сплюнет, лицо в морщинах, пожить не успел, а уже стареет, сразу видно – делец.

Таких мальчиков ничем не удивишь. Все знают наперед, им с детства все в руки само сыпалось, как из рога изобилия. Отсюда и злоба, наверное: у них нет чувства меры, у маменька-папенькиных сынков, Филипп – он ведь тоже такой, им, этим мальчикам, весь мир подавай, не боятся захлебнуться, чем больше – тем лучше, все хватают, все!..

Нет меры. «Вся жизнь – в поисках меры», – жаловался Володя Высоцкий.

А Раневская, Фаина Георгиевна, возражала. Увидев – это было еще в Театре Пушкина – сколько репетиций пропустил… «по болезни»… Высоцкий, она ужасно возмутилась:

– Молодой человек, вы пьете не по таланту!

Старик, который двигался ему навстречу, издали похож на важного барина. Жаль, что лица не разглядеть, закутано в шарф. В минуты сердечного приступа, когда каждый вздох и каждое движение даются с трудом, когда «грудная жаба» спряталась где-то там, под ребрами, как под лестницей, ему нельзя на мороз, нечем дышать. Легкие так слабы, что вот-вот остановятся, они ведь как сердце, его легкие, им нужен кислород, а на морозе – одни иголки висят вокруг, обступили, как колючая проволока…

«Боже мой, Бондарчук, что ли? – вглядывался Смоктуновский. – Как за гробом идут», – подумал он. Старик и мальчик крепко обнимали друг друга. Иннокентий Михайлович уже видел где-то эти полусогнутые плечи, это лицо, вечно полуспрятанное, будто от стыда. Нет, не Бондарчук, конечно. Показалось. Марлен? Хуциев? Или Юра Яковлев?

Но – кто-то из знакомых, это факт. На «Мосфильме» все знают друг друга. Не надо бы нынче знакомых… Не надо бы разговоров, сердце болит, надорвалось, похоже, даже не болит, а будто разговаривает с ним сейчас, жалуется, что умирает…

Смоктуновский никогда не доверял врачам. Он вообще никому не доверял, его утонченная нервная восприимчивость, когда он, купаясь в подлости, играл Людовика XIV или Сальери, в жизни, однако, становилась невыносимой. В нем видели романтика, а Додин разглядел Иудушку Головлева. И – не прогадал. Любимый образ Ефремова – Иван-дурак. Когда-то Ефремов играл Ивана-дурака в ЦДТ, в детской сказке. На сцене и в кино Ефремов с тех пор – Ивандурак. А Смоктуновский – это Злой гений! Его любимый балет – «Лебединое озеро». Любимый образ – Злой гений. Попробуй, разгадай, кто он такой! Руки у Смоктуновского как крылья. Растерянность – его привычное состояние, он всегда – сам не свой, единый под множеством имен. Вообще-то, он с удовольствием, с наслаждением лепит из себя (на людях) придурка. А про себя истерит: надо же, ему все хотят помочь, все, кто рядом, все эти знакомые и незнакомые друзья, да только никто не понимает, черт возьми, что нельзя с ним так, как со всеми, – слишком тонкая у него психика, он может загореться, как спичка!

Иннокентий Михайлович сам, своими глазами видел, как обращался с врачами Муслим, великий Муслим, когда ему – у них в поликлинике – предлагали поставить катетер: «Вы в своем уме? Это руки пианиста!»

Вот и сейчас он не в себе, он потому и сбежал с этой озвучки, что его, во-первых, все раздражает, все абсолютно, а во-вторых, ему никто не может помочь: эта идиотка Леночка, этот гад Армен (интересно, он придет?), ну и, конечно, Наумов, убивавший его озвучкой.

И вообще, черт возьми: все сейчас не о том, фильм не о том и жизнь не о том, это и раздражает… больше всего…

Пережив тяжелейший инсульт, замечательный актер Алексей Николаевич Грибов еле двигался, тихо, почти ше потом, говорил (ничего не играл, разумеется), но мог позволить себе «полскромнойрюмочки» в буфете.

«Актер, Кеша, умирает на сцене… – шептал Грибов. – Мне жаль, что я живу, хотя пожить еще хочется…»*

«Интересно: а при капитализме останутся субботники?» – подумал вдруг Смоктуновский. Кто-то – кто?.. – рассказывал Иннокентию Михайловичу, что Иван Пырьев, «неистовый Иван», как его называли, неофициальный руководитель советского кинематографа, брал – по вечерам – лопату и сам расчищал на «Мосфильме» дорожки: отдыхал после бесчисленных совещаний.

Каждый человек – главная причина всех своих несчастий. Сердце, с тобой можно договориться? Если бы люди понимали, что они сами себя убивают, доводя себя до усталости, когда сразу, вдруг, что-то ломается, либо нервы не выдерживают, либо голова… – но как (как?..) жить и не нервничать? без отклика? без эмоций? Так, может быть, – к врачам? Почему он, Смоктуновский, так боится врачей?

Да он вообще боится всего на свете… разве не ясно?..

Лавочек не было. Ни одной! Как назло, черт возьми; ему тяжело, а присесть негде. Он хотел было вернуться в монтажную, но старик и мальчик шли ему прямо навстречу, лицо в лицо, и мальчик – улыбался, широко и по-доброму.

Узнал, наверное… Да что за жизнь, Господи! Сейчас прибежит Армен, не может же он не придти, Иннокентия Михайловича найдут, криком вернут в монтажную, и он опять… опять… в который раз!.. забудет о своем сердце, забудет о том, что себя надо бы беречь, тем более – после инфаркта; он возьмет в руки текст и по команде Леночки рискнет с первого же раза выговорить в эфире всю эту бредятину, монолог профессора Грэга:

– Я хочу предложить вам работу… Простую… Все можно будет сделать за один день. С утра и до захода солнца…

Лениво потягиваясь, Армен уточнит:

– Что я должен делать?

– Следить, – ответит Смоктуновский.

– Следить? – удивится Армен. – За кем?

– За мной. Вы должны будете следовать за мной на расстоянии… И записывать все, что я говорю и делаю. Поняли?.. Все мои действия и слова. Только точно… Точно! Ничего… не упуская…

Господи, какой бред!

Но Иннокентий Михайлович любит бред.

Сердце, сердце, как же хочется взять тебя в руки, погладить, поднести – в ладонях – к глазам и ласково попросить: поработай еще, поработай вместе со мной, не скисай, помоги мне…

Давай закончим озвучку. Вернемся в Домодедово. А хочешь, поедем домой? Я удобно устроюсь на диване, расстегну на рубашке все пуговицы, хочешь – даже майку сниму, и мы, мы с тобой, ты и я, отдохнем… я… я дам тебе отдых, обещаю, и тебе, и себе, давай договоримся, пожалуйста…

Да, очень хочется взять свое сердце в руки, поднести к свету, продуть – одним вздохом – все его сосуды, капиляры (какое красивое слово, да? ка-пи-ляры…), переходы и переходики!

На операциях, говорят, врачи так и делают. Разрезают больному грудь, вынимают его сердце, долго чистят его специальной иголочкой и возвращают обратно, в клетку, может быть – в самую ужасную клетку на свете, в грудную.

Товстоногов настаивал, чтобы в тот момент, когда академик Чазов, на операции, достанет из груди его сердце и положит в лед, рядом с ним обязательно была бы Натэлла, его сестра.

– Ей давно пора увидеть, какое место… в моем сердце… она занимает, – объяснял Товстоногов…

…А на «Мосфильме» и правда сейчас – как на погосте. Даже воздух какой-то тяжелый. И – страшный, воздух без жизни, воздух без воздуха. Увидев его, старик и мальчик ускорили шаг, он это сразу заметил, сделал вид, что не замечает их, хотя старик его заинтересовал; он был похож на его Ивана Модестовича: такой же мощный, хотя и подбит, совершенно подбит – людьми и жизнью.

Почему все его герои – какие-то подбитые? Будто жить не хотят? Он, он сам, он, Смоктуновский, так любит жизнь… а они? Порфирий? Иван Модестович? Царь Федор? Иванов? Войницкий? Дорн? Фирс? Папаша Мерлуш? Исаак? Будто последний день живут, каждый из них – будто при смерти…

Если в нем… сейчас или давно… но уже… уже!.. поселилась смерть (и из его глубин, изнутри, она, эта смерть, дает о себе знать, хоть бы и полунамеком пока, полувзглядом, но говорит: я – тут, я – уже пришла!), то сколько же смерти он в себе носит?

«Какой это ужас, – вздрогнул он, – какой это ужас… носить в себе смерть…»

Вирус смерти…

– Это мы, Иннокентий Михайлович, мы!..

Он беспомощно оглянулся.

Мальчик улыбался и, обогнав старика, шел прямо к нему и так шел, что от него – уже не укрыться.

Зачем? Кто он, этот мальчик? Он его не знает. То есть мальчик знает его, Смоктуновского, и старик, наверное, тоже знает, а он их не знает, он вообще сейчас никого не хочет видеть, но они идут прямо к нему, даже шаг прибавили, а мальчик – еще и кричит:

– Это мы, мы!

Вороны, сидевшие на ветках, взметнулись в небо. Смоктуновский вздрогнул: а разве вороны не улетают по осени?

Он уже полностью, окончательно растерялся, но вдруг подумал, что мальчик и старик – это плохо для смерти, что при них смерть не рискнет, испугается, быть может, его забрать…

*Инсульт произошел в Ленинграде, на гастролях. «Три сестры», Чебутыкин-Грибов нес самовар и бормотал себе под нос «Тара-тара-думбия…». А его – не слышно, не разобрать, что он бормочет, не слышно, и буквы – налезают одна на другую… Раньше всех опомнилась Ирина Мирошниченко, игравшая Машу. Выскочила со сцены: «У него инсульт!» Все актеры сгрудились в кулисах. А у Грибова – багровая шея; она раздулась и вылезала из-под шинели. Еще секунда, и Грибов упал бы, конечно, но его жена, помреж, догадалась опустить занавес… – Прим. авт.

Глава восемнадцатая

Смешно: когда Гейдар Алиевич был назначен Первым секретарем ЦК, оказалось, что у него огромное количество… поклонниц! Какие письма эти девушки писали Первому секретарю, о! Но Гейдар Алиевич и правда – красавец! Алиев их письма не читал, а вот Сева и Ильхам – читали, причем за ужином, вслух; какой смех стоял, Гейдару Алиевичу нравилось нравиться, он и подхалимаж любил, что уж тут говорить, хотя подхалимы, допущенные к его уху, на самом деле осточертели:

– Как чувствуете себя, Гейдар-бей?

– Стыдно сказать, – улыбался Алиев. – Все лучше и лучше!

Именно так говорила когда-то Светлана Аллилуева, дочь Сталина. Находясь в Грузии, она очень хотела пройтись в Баку «по местам отца», о чем Шеварднадзе тут же сообщил на Лубянку.

Гейдар Алиевич связался со Светланой Иосифовной по телефону:

– Как здоровье, госпожа Лана Петерс?

Аллилуева жила под фамилией мужа, сократив свое имя: Лана Петерс.

Ничего общего с прежней жизнью. Даже имя другое…

– Стыдно сказать, господин Алиев. Все лучше и лучше!

Гейдар Алиевич очень любил, когда Ильхам звонил ему на работу, особенно по вечерам. И не на шутку огорчался, даже как-то сникал, когда Иля, великосветский тусовщик, забывал это сделать…

Самое главное: он, Ильхам Гейдарович Алиев, будущий Президент (Алиев не сомневался, что Ильхам будет хорошим Президентом, преобразит Баку, у Ильхама есть внутренняя потребность решать большие задачи), – главное, чтобы Ильхам не тяготился славой своего отца и не решил, не ровен час, что новый, «настоящий» Азербайджан начинался только с него, с Ильхама Алиева.

Так часто бывает на Востоке: дети тяготятся славой своего отца…

Гейдар Алиевич настойчиво просил Лидию Ивановну, директора школы, занижать его детям отметки. Зная Баку, тех же подхалимов, он не хотел, чтобы школа выдвигала Севу и Ильхама как пример для подражания всем детям республики. Машина с Севой и Ильхамом останавливалась за два квартала до школы. Никакой охраны у них не было, хотя – был случай – Ильхама однажды чуть не украли. Севиль бережно брала Илю за руку, и они шли пешком; Сева очень боялась, что девочки в классе станут ей завидовать.

Алиев боготворил Ирину Александровну Антонову, директора Пушкинского музея, и часто бывал в его залах; больше всего он любил импрессионистов. Приезжал Гейдар Алиевич засветло, в 6–7 утра. Почему? Чтобы не стеснять других посетителей – в музее – член Политбюро, – «девятка» с ночи перекрывала музейный сквер и соседние улицы, все ходывыходы. Он бы очень хотел смешаться с толпой, остаться неузнанным, но… как?! Поэтому – засветло, когда никого нет, только – он и дети, Сева и Ильхам, когда в залах – удивительная тишина…

Андропов деликатно, то есть – очень осторожно, украдкой, замыкал управление страной на «тройку единомышленников»: Устинов, Громыко и Андропов. Все Председатели КГБ СССР – на редкость осторожные люди. Их расстреливали чаще других! Ягода, Ежов, Берия, Абакумов… А Шелепин, хоть и жив остался, «да лучше б убили», как признавался он соседу по дому на Патриарших, Владимиру Семичастному, своему преемнику и, в конце концов, тоже – отставнику. Академик Андрей Иванович Воробьев, лучший терапевт не только в России, но, наверное, и во всей Европе, регулярно докладывал Виктору Чебрикову, преемнику Андропова на посту Председателя КГБ СССР, о состоянии здоровья Генерального секретаря ЦК КПСС. Так же, как Воробьев, академик Евгений Иванович Чазов раз в неделю докладывал Председателю КГБ СССР Андропову о состоянии здоровья Генерального секретаря ЦК КПСС Брежнева.

Леонид Ильич разваливался на глазах. Три инфаркта (каждый – с динамическим нарушением мозгового кровообращения), клиническая смерть в 1976-м. Брежнев уже совсем туго соображал, не узнавал людей, даже членов Политбюро; борясь с бессонницей, с нервами, он сделался законченным наркоманом. А умер все равно как-то внезапно, в собственной постели, ночью, после охоты. Поужинал, посмотрел кинохронику, от фильма отказался, ушел спать, приказав разбудить его в 9 утра, потому что в 10 он обычно уже был в своем кабинете. Виктория Петровна (Леонид Ильич и Виктория Петровна всегда спали вместе) смерть мужа не заметила.

«Проморгала», – сокрушалась она…

Врачей (хотя бы медсестры!) на даче Брежнева в Заречье не оказалось. Вся страна видела: Брежнев плох. За Алиевым – после его инфаркта – всегда ездила, в кортеже, «скорая помощь». Врач от Гейдара Алиевича не отходил. На всех его совещаниях, даже самых-самых закрытых, был врач: скромно, под видом стенографиста, сидел (со своим чемоданчиком) в уголке. А рядом с Генсеком – никого? Даже медсестры?

Массаж сердца Леониду Ильичу (уже – чуть теплому) делал, на всякий случай, Владимир Медведев, его охранник.

Как так?

Да так…

Из дневника Леонида Ильича: «Пришел Ю.В. Принес синеньких. Хватит на две недели».

Разве Андропов – «Ю.В.» врач? Почему не Чазов, а Андропов таскал Брежневу таблетки от бессонницы? То есть наркотики?

И что принимал Леонид Ильич на самом деле? Какую отраву? Брежнев скончался 10 ноября. А на 15-е был намечен пленум ЦК. На пленуме Брежнев (и об этом знали все члены Политбюро) собирался уйти в отставку. Он планировал, что Генеральным секретарем ЦК КПСС станет Владимир Щербицкий, его любимец, Первый секретарь ЦК КП Украины.

Кроме Щербицкого у Брежнева были еще две кандидатуры: Андропов и Черненко. Но Брежнев – Андропов об этом знал – консультировался с Чазовым. И Чазов, главный врач «кремлевской геронтологии», предупредил Генсека: состояние здоровья Черненко и особенно Андропова – ни к черту; малейший стресс – и дни Андропова сочтены.

Сталин выдвигает Пономаренко и тут же уходит из жизни; Брежнев выдвигает Щербицкого и тоже уходит из жизни.

Совпадение?

Сколько в новейшей истории СССР совпадений! Против Щербицкого был весь «ближний круг»: Устинов, Черненко, Громыко, Кунаев. А вот Суслов, например, в «ближний круг» Брежнева никогда не входил, Леонид Ильич подтрунивал над Сусловым, как умел: он же «не только худой, – говорил Брежнев, – но еще и безжопый…»*

Именно Андропов, как секретарь ЦК КПСС по международным делам, перенес поездку Щербицкого в США на «недельку пораньше», чтобы 13 ноября, перед пленумом, Владимир Васильевич был уже в Москве и отдохнул хотя бы денек после сложного перелета.

Исторический факт: 10-го в полдень Московское и Ленинградское управления КГБ СССР были приведены в состояние повышенной боеготовности. Новый руководитель госбезопасности Федорчук задержал вылет Щербицкого в Москву аж на сутки: самолет вроде как неисправен, внезапная поломка. А через несколько часов – везет же Андропову! – в Калифорнии начался такой циклон, что все аэропорты на побережье были закрыты аж на 48 часов. И «царь всея Украины», уютно расположившись в баре старинного полудеревянного отеля в Сан-Диего, пил со своим «прикрепленным», знаменитое красное калифорнийское вино и размышлял – вслух – кто же возглавит Союз: Андропов или Черненко…

Через две недели после смерти Брежнева новый Генсек переведет Алиева на работу в Совет министров СССР. Старый Тихонов (у Андропова были перед Тихоновым свои обязательства) имолодой (58!), работоспособный, добросовестный Алиев, выходец из КГБ.

Сначала – премьер, а потом?..

А потом!

…В гостях у Андропова в его квартире на Кутузовском бывали (и часто) только три человека. Больше он никому не доверял. Трое: Устинов, Алиев и «космический» академик Глушко, преемник Королева и Мишина.

Андропов жил в том же доме, что и Леонид Ильич, но Брежнев здесь почти не бывал, он очень любил деревянную дачу в Заречье. А Андропов – наоборот. Он почти не бывал в своей официальной загородной резиденции. Считал, что здесь на него не так уж сложно совершить покушение. Он ведь – со странностями. Такое ощущение, что Андропов кого-то боялся. Он все время – это привычка – прятал свое лицо и никогда не смотрел людям в глаза. За глаза чекисты звали его «Ювелир». Дед Андропова, финский еврей Карл Флекенштейн, имел в Москве ювелирные магазины. Как сложилась его судьба после революции – доподлинно не известно, но Андропов, естественно, очень боялся своих – еврейских – корней. В 1936-м у него нашли сахарный диабет. С первой женой, с детьми – одни проблемы. На фронт не просился, в войне не участвовал, ссылаясь на слабое здоровье, – прятался за номенклатурную бронь. ЦК КП Карело-Финской ССР поручил Первому секретарю ЦК ЛКСМ КФССР Андропову готовить партизан**.

Если Хрущев исключительно криком показывал собственную деятельность, то Юрий Владимирович – совершенно другой. Да, он тоже, как и Хрущев, воспринимает весь мир, особенно – Соединенные Штаты, как притаившегося дьявола, но не теряет (как можно?) свои еврейские корни. Советский Союз, где – сколько евреев, да? – только один человек, один из всех, некто Дымшиц, дошел – максимальный взлет – до поста заместителя Председателя Совета министров СССР, не самая удобная для евреев страна. А тут еще Сталин, ужасно (после войны с Троцким – особенно) боявшийся евреев. Ведь они, евреи, имеют свойство объединяться друг с другом и вообще, сильная кровь, довольно дружны. Сталин зорко следил за тем, кто у него в правительстве и, тем более, в политическом руководстве симпатизирует друг другу; этот человек любую дружбу воспринимал как заговор против себя.

А вот Алиев – наоборот, всегда тянулся к «интересным людям», как он говорил.

– Никогда не реагируйте, если вас провоцируют на драку, – наставлял Алиев собственных внуков, их ведь трое. – Запомните: я – никогда не дрался. Сколько раз меня провоцировали, но я тут же отходил в сторону.

– Почему? – спрашивал Азер, самый старший. У Азера бойцовский характер, он очень хотел сделать спортивную карьеру.

– Безразличие – тоже ответ, – объяснял Гейдар Алиевич. – Живи так, чтоб всегда носить с собой удачу. Умные люди как поступают? Предусмотри все, что можешь. Понимаешь меня? А потом – дерзай, положась на свою звезду!..

…Кортеж Президента Азербайджана летел по Апшерону. Слева – берег Каспия, вокруг – пески с клочками травы. Деревьев здесь почти нет, не растут, не хватает водички…

Эх, Апшерон, Апшерон, кладбище слабых! Давно, еще в 1970-е, когда Гейдар Алиевич работал Первым секретарем ЦК КП Азербайджана, компетентные товарищи, бывшие его ученики, направили ему докладную: министры правительства (трое), руководитель республиканского комитета (ранг министра) и все первые секретари райкомов – все как один – строят на Апшероне дачи.

Кто афиширует взятки, а? Такие дачи – это же самоопала!

Алиев никогда не решал сгоряча. Вызвал машину, пригласил с собой председателя республиканского Комитета госбезопасности, но председатель, умный человек, тут же сказался больным, и – на Апшерон…

Настроение было хуже некуда.

Вот ведь, черт! – огромные, будто это Московский Кремль, стены из кирпича. И какой кирпич! Он самодовольно играет на солнце и лоснится от гордости. Наметились уже и дома, каждый – в три этажа. Какие дураки! Их, эти дворцы, обогреть надо, люстры повесить, мебель поставить, шторы повесить, гардины…

– Вот, товарищ первый секретарь, дом… – волновался на докладе полковник из органов, – строит товарищ министр просвещения…

Называлась фамилия.

Вечером товарищ министр (выдающийся специалист, кстати говоря) был срочно вызван к Алиеву «на ковер».

Неопределенность повышает ожидания. Срочный вызов – чудовищный знак!

– Скажи, Полад, – Алиев сидел за могучим столом из красного ореха; казалось, за столом сам Аллах в образе человека, – …сколько стоит сейчас… один кирпичик?

Министр по имени Полад опустил глаза:

– Пятак, Гейдар Алиевич…

Он прекрасно понимал, к чему клонит Первый секретарь. Ведь даже присесть не предложил!

Не предложил присесть, значит – предложит сесть.

– Пятак за штуку… Гейдар-бей. Дорого, конечно. Пять копеек – один кирпич…

– А ты молодец, – похвалил Алиев. – Цену знаешь. Умножай, Полад. Сто кирпичей – пять рублей?

– Пять… – дрогнул министр, – уже пять, Гейдар-бей… Тысяча кирпичей – пятьдесят рублей…

– А в эквиваленте?.. – Алиев, надменный и красивый, медленно вставал, опираясь руками на стол. – Как? По Уголовному кодексу?

Министр молчал. Его припухший рот беззвучно дергался, словно от слез.

– Это плохо, Полад, что ты молчишь, – заметил Гейдар Алиевич. – Молчание выносит тебе приговор…

Он стоял над столом, как грозное облако. Старик понимал, что Первый секретарь ЦК сдерживает себя из последних сил.

– Докладываю, Полад! В эквиваленте твой дворец… восемьсот квадратных метров… плюс забор… три метра, да? в высоту! В эквиваленте – сколько будет?! Не молчи! Ты министр, а не бессловесное чучело!

Старик задрожал.

– Хищение… в особо крупном, – выдавил он. – Собственности нашей… социалистической…

– Ты, Полад, опять молодец, – похвалил Алиев и вышел изза стола. – Умеешь говорить коротко. Вот и я скажу коротко. За сто украденных рублей в Советском Союзе два года дают.  Знаешь, да?.. – Алиев вдруг перешел на русский, потому что он говорил сейчас как бы от имени всего Советского Союза.

– Твой забор, Полад, это – десять лет. Простая ведь арифметика! А ты… там, за забором, еще и дворец построил. От земли до неба! Словно все мы ослепли! – гремел Алиев. – Словно у нас нет контролирующих органов!

Старик был готов упасть перед Алиевым на колени, но – держался, как мог. Алиев не терпел, когда перед ним рабски унижались. Ему становилось неловко, даже как-то стыдно; он любил лесть и сладкие речи, а кто не любит? Этот совершеннейшей интриган политической арены по-детски радовался, когда его хвалят, превозносят и боготворят, но похвалы Алиев принимал только от сильных людей, ибо слабые люди только и делают, что хвалят – надеются на подачки.

Сильным людям подачки не нужны. Если сильные люди (кто-то из них, может быть, даже сильнее, чем ты) смотрят на тебя, как на Бога, – да, в этом есть что-то царственное!

Сева всегда говорила, что у Гейдара Алиевича – европейская внешность. На азербайджанца ее отец совершенно не похож, он же родом из мусульман-шиитов, из «кербалаи».

А еще он никогда не стремился к власти. Просто добросовестно работал, вот и все! Может быть, Алиев просто верил в свою страну? В Родину? Что Родина увидит его и оценит?

– Надо же, а? Дворец целый! – грохотал Алиев. – Советская власть не прощает хищения. Злостное нарушение закона! Ты кроме «Правды», Полад, Уголовный кодекс читай! Если допускаешь злоупотребления. Полезная книга!..

…Как, каким образом этот старик, да хоть бы – и опытный аппаратчик, почувствовал, что Гейдар Алиевич хочет на самом деле его спасти? Да, бес попутал, конечно, бес: все министры нынче в достатке живут, экономика на подъеме, сытое и спокойное время всех развратило. Есть что украсть, есть кому что продать, от недоеданий никто не падает, нищих в Азербайджане нет.

Просто Алиев знает: такие люди, как этот старик, очень нужны Азербайджану. Они – незаменимы. На таких руководителях все держится. Каждый талантливый человек незаменим. Из всех «дачников» Алиев вызвал «на ковер» только Полада, а это значит, что у него есть шанс остаться в живых.

«Вор должен сидеть в тюрьме»… – Алиев очень любил «Место встречи» и пригласил Говорухина с супругой в гости.

– Станислав! Вор должен раскаяться и исправиться. Как Кудияр-атаман! Не может? Не хочет? Упрямится? Значит, в тюрьму!

Потом добавил:

– Если сажать воров, всех подряд, даже тех, кто никогда больше не будет вором, потому что настоящий вор – это призвание, доведенное до совершенства, у нас с тобой, Станислав, полстраны отправится в тюрьмы. Кто и когда в России полностью, до копеечки, как требует закон, платил государству налоги? И что, всех в тюрьму?.. Ведь тюрьмы в России – это политическое оружие, Станислав. Ты ведь согласен со мной: если каждый вор будет сидеть в тюрьме, то Россия станет как пустыня Гоби. Сажать тогда надо было всех! Ивана Грозного и его опричников… – но кто у нас взял бы Казань? А Александр II? Царь-Освободитель?! Разве это не он с лютой жестокостью подавил польское восстание? Или – еще раньше – царь Петр? Кто, если не Петр, свирепо вращая глазами, через ГУЛАГ, через трупы, вмерзшие в лед, вытаскивал Россию из вековой трясины? Кто, Станислав? Скажи! Не слышу! Разве не стояли по городам, на площадях, огромные виселицы? Выше фонарных столбов? С невинными – читай Алексея Толстого – людьми?

При Петре каждый завод был тюрьмой. И каждая стройка, особенно Петербург. По-другому – не сделаешь. Понимаешь? Не построишь! Все разбегутся. Каждый двор и каждый город были тюрьмой. Сталин всего лишь повторил Петра. Так, кстати, и Юрий Владимирович всегда говорил. А еще – Устинов. Они хорошо знали людей. Им страна была нужна больше, чем люди. Страна, понимаешь? Они – оба – боготворили Сталина. Учились уСталина. Горе стране, еслицарьмолод, но чемстрашнее был царь, тем выше взлетали в России белые церкви!..

В формуле «товар – деньги – товар» Карл Маркс забыл показать самое главное: как быстрее и лучше уйти от налогов?

– Чего молчишь, Полад? – Алиев чуть-чуть успокоился. – Рот пришел разевать? Говори что-нибудь… в свое оправдание…

Старик очнулся.

– Не мой… клянусь, Гейдар-бей, не мой дом! – забормотал он, молитвенно складывая на груди толстые ладошки. – Это сынка моего дом, Гейдар-бей. Он строит. Его… деньги…

И – замолчал, опустив глаза.

Усовестился, похоже…

– Хорошо, Полад, – согласился Алиев. – Твой расстрел на двоих разделят. Ты про сына хорошо подсказал. Это правильно: никаких необоснованных наказаний! Знаешь, как русские говорят? «От трудов праведных не наживешь палат каменных!» – сын так сын. Пойдет под суд вместе с отцом. Подойди к телефонам. Звони! Вызывай его! Прямо сейчас вызывай! Гейдар Алиевич, скажи, очень проститься хочет. Мы, коммунисты, очищались и будем очищаться от скомпрометировавших себя лиц. От недостойных людей. Скажешь сыну: Гейдар Алиевич сейчас, как руководитель республики, извиниться хочет. За то, что его отец сам дураком оказался и дурака воспитал. Зачем же надо красть, если ты не знаешь, куда эти деньги деть? Чтобы в тюрьму уйти? На расстрел? Или на пожизненное? За дворец?! В котором ты ни дня не жил?..

У старика тряслись губы, но старик – молчал: а что здесь скажешь, в самом деле?

– Где логика?! – гремел Алиев. – Такие преступные действия вызывают у меня категорическое возражение. Ты, Полад, своим поступком всю республику опозорил. Какая наглость! Колоссальная наглость! Помнишь, Полад, 75-й? У нас тогда пять человек расстреляли. Председатели колхозов и директора. Массовые приписки! Коррупция. Зато жили красиво! И ты к ним устремился? Красиво жить захотел? Как шах? И где? Где, я спрашиваю? Рядом с дорогой в столицу! В Баку!

Старик мучился, терпел, но его ноги сами вдруг подкосились. Он вскрикнул и медленно, как в искаженной съемке, опустился перед Гейдаром Алиевичем на колени.

Алиев был жесток и спокоен.

– Поднимайся, слушай, – поморщился он. – Не в мечеть пришел! Коммунисты раньше выстрела не падают. Хотя какой же ты коммунист, Полад? На ногах не стоишь! Отдельно мы рассмотрим вопрос о твоей партийной ответственности, – Алиев уверенно рубанул ладонью воздух. – На бюро вынесу. Не сомневайся!

Хочешь, открою секрет. Из всех строителей, Полад, только одного укокошат. Через расстрел. Для показательного, так сказать, примера.

Кого – я не знаю. Это не мое дело. Только просить за тебя Леонида Ильича я не буду! Глупость я сделал, подставился, черт возьми, что тебя выдвигал. У кого из вас, коррупционеров, больше кирпичей найдут, вот того и расстреляют. Это я тебе по секрету говорю: нить твоей жизни к концу идет. Нет больше у тебя биографии. Раньше была. Всю жизнь была. А теперь – нет, потому что предыдущие заслуги, Полад, не исключают будущих наказаний. Вместо того чтобы каждый день сверять документы – понимаете, – чтоб копейка с копейкой не расходилась, ты… крал, крал и крал! Думал, не докопаются? Гейдар Алиевич, мол, занят по горло. Так занят, что от земли уже совсем оторвался и ему сейчас не до Апшерона? Оттуда, с пляжей, смрадом тянет, но Гейдар Алиевич обоняние потерял и вонь от солнца не отличает?! Смрад… не чувствует?!..

Старик плакал, но с раздвинутых колен встал…

За ночь все заборы на Апшероне были снесены. И – все дома. Все как один. Чистое поле!

Кого-то из «дачников» и впрямь наказали: семь лет лагерей. Другие «строители», в том числе – и этот старик, работали на благо Азербайджана всю оставшуюся жизнь…

Разные это вещи: московско-петербургские подходы и – реальное, очень глубокое знание страны. Странно: когда Алиев вернулся в Баку, у него вдруг перестало болеть сердце. В Советском Союзе – самый политизированный в мире народ. Здесь все хотят справедливости. Обещанного Лениным равенства. Эта стихия кого угодно захватит; народы СССР воспитаны на Ленине. Потрудилась идеология, на славу потрудилась, на века! При царе-батюшке народы России не говорили так, как они заговорили при Ленине. Да, Гейдар Алиевич – жесткий человек, никто не спорит. Он не отличался дерзостью, как другие члены Политбюро, Шелепин или Романов, например, жил с оглядкой, осторожно, не лез под пули и служил родному КГБ верой и правдой. Даже когда перешел на работу в ЦК. Зарифа-ханум предупреждала Гейдара Алиевича: если Горбачев, как самый молодой член Политбюро, станет Генсеком (она ведь кому-то нужна, его молодость), он разгонит всех, кто умнее и сильнее, чем он, потому что Горбачев – типичный аппаратный карьерист и пустомеля!

– С каждым разделается… – шептала Зарифа-ханум. – С каждым! Гришин, Черненко его не воспринимают. И особенно Кунаев. Всех не уволит, испугается. Особенно тех, кто любим на своей родине. Значит, будет делать все чужими руками. Врачей подключит, КГБ. Прежде всего – врачей, ведь у каждого – возраст. На любую гадость пойдет. Слабые люди всегда делают гадости. А как им еще удержаться? Среди сильных?! Так что… жди!

Да, она раньше всех, даже раньше Гришина, – а Гейдар Алиевич жил с Гришиным в соседних домах, их дочери дружили, – Зарифа-ханум раньше всех предупреждала Алиева, кто он такой, этот Горбачев. А он? Слушать не хотел. Они сидели в квартире, на кухне, Зарифа-ханум подала чай и – очень тревожилась, говорила, говорила, говорила… – а Гейдар Алиевич запрокинулся тогда, будто от смеха, махал на Зарифу руками и говорил, что она «антисоветчица»…

Потом вдруг инфаркт.

Каким-то чудом Алиев выжил, непонятно как, но выжил, хотя тот же Чазов, о котором члены Политбюро говорили (все, как один), что клятва Гиппократа появилась, конечно, уже после того, как Чазов возглавил «кремлевку», – так вот, Евгений Иванович не сомневался: Алиев умрет. Он так и сказал Ильхаму и Севе: готовьтесь, дети…

Как встревоженная птица, Евгений Иванович влетел в реанимацию, как только Алиев отошел от наркоза. В руках Чазов держал бумагу и ручку.

– Что такое? – удивился Гейдар Алиевич.

Боль в грудине была все еще очень острой, наркоз тупил мозг, Гейдар Алиевич еле говорил, полушепотом, однако Чазов все слышал – не только ушами, но и кожей; он даже по глазам – слышал…

– Гейдар Алиевич! Надо подать прошение об отставке. Прямо сейчас. Состояние сердца – неважнецкое. Пора отдохнуть, сердечная мышца совершенно ослабла… вот он, БАМ, Гейдар Алиевич, вот они, перегрузки… это уже не мышца, это оттонка…

Чазов вошел в палату с текстом заявления, которое было – кем? ясно кем! – заготовлено заранее. Оставалось всего-ничего – только расписаться…

Алиев не верил собственным ушам.

– Слушай, Евгений! Ты меня лечи, ладно!

Глаза у Чазова были, как два ножа.

– Подпишите! – настаивал он. – Михаил Сергеевич в курсе. Работать вы уже не сможете. Я, как врач, не могу разрешить вам работать…

Он раздувал ноздри, как легавый пес, почуяв куропатку.

– Запомни, Евгений, – Алиев тут же пришел в себя. – Я хочу умереть за рабочим столом!

Стало ясно, почему Чазов пришел к Алиеву именно сейчас, когда наркоз – еще не рассеялся. Смахнув пот тылом ладони, Чазов взмолился:

– Гейдар Алиевич, я, как врач и как коммунист…

– Вот и лечи меня, если ты у нас… не только коммунист! Что глаза пучишь, как рак? Я помру… ты что? Рыдать будешь? На моей могилке?!..

Горбачев, Горбачев… он от него уже не отстанет: «Гейдар, ты не помер? Ну и дурак. Сам виноват!..»

– Не стреляйте в меня, Гейдар Алиевич! – молил Чазов. – Я ведь – человек подневольный… Алиев махнул рукой.

– Уходи, Евгений… Спасибо, что лечил!..

В Карабахе появились лозунги: «Ленин, партия, Горбачев! Сталин, Берия, Лигачев!»

Кто придумал? Чьи рифмы? Где КГБ? Куда смотрит? Или это Горбачев, заигрывая с Бушем, – а в США – сильнейшее армянское лобби, – решил преподнести Карабах Армении? Кто, черт возьми, организовал весь этот ужас в Сумгаите, когда отрезанная голова армянского мальчика стала – вдруг – футбольным мячом? Икакова истинная роль в карабахских событиях «Бай Прокси»? Восточного филиала этой организации?

Резня в Сумгаите повергла Гейдара Алиевича в ужас. Близкие ему люди говорили: подробный список «армянских квартир» составлялся в ЖЭКах. Кто ненавидел евреев – вписал в этот список и евреев. Туда им и дорога – на кладбище! Не даром же об армянах говорят: «евреи Востока»…

Алиев возглавлял Азербайджан 13 лет. Никогда здесь не было крупных национальных конфликтов, сроду! После инфаркта Горбачев вывел Алиева из Политбюро, но Гейдар Алиевич пока что был членом ЦК и имел пропуск на Старую площадь.

3 марта 1988 года в 9:00 утра Алиев (без предупреждения) вошел в приемную Георгия Разумовского, секретаря ЦК КПСС по внутренней политике. Коротко сказал помощнику Разумовского, что события в Сумгаите – это начало конца Советского Союза, поэтому он, Гейдар Алиев, дважды Герой Социалистического Труда, категорически требует, чтобы товарищ Разумовский выслушал его доводы: секретариат ЦК и Горбачев обязаны знать («надеюсь, еще не поздно…» – говорил Алиев) точку зрения бывшего Первого секретаря ЦК КП Азербайджана о ситуации и в самом Карабахе, и в соседних районах, где исстари проживают как армяне, так и азербайджанцы.

Алиев говорил спокойно и тихо, у него хриплые связки, но он говорил так убежденно, что его голос звучал, казалось, во всех коридорах и кабинетах сразу.

Разумовский растерялся. Он не смог быстро найти Горбачева. Тот, как всегда, занят. Как ему быть с Алиевым? О чем говорить? И говорить ли?

Разумовский принял Гейдара Алиевича только вечером, в седьмом часу, на пять минут, и за все время, пока дважды Герой Социалистического Труда покорно сидел в приемной на стуле, никто не осмелился предложить ему чашку чая.

А ведь Алиев – после инфаркта!

Разумовский сразу дал понять: Михаил Сергеевич уверен, события в Сумгаите – дело рук самого Гейдара Алиева. Вот так! Коротко и глупо. Как Гейдар Алиевич не засадил кулаком в медно-красную физиономию секретаря ЦК – загадка. На самом деле он очень хотел ударить Разумовского по заплывшей от лени физиономии и – не смог. Не получилось. Не так воспитан.

А надо бы, надо бы, надо бы…

– Как вам на пенсии? – поинтересовался Разумовский, давая понять опальному члену Политбюро, что их разговор закончен.

– Буду работать на заводе «Серп и молот». В цехе.

– Как… в цехе? – опешил Разумовский. – Кем?

Алиев пожал плечами.

– Рабочим, Георгий. Простым рабочим.

– Как… рабочим? – не верил Разумовский. – Вы… это… серьезно?

– В ЦК КПСС, Георгий Петрович, я всегда говорю серьезно.

Гейдар Алиевич действительно попросил Севу купить ему два десятка теплых байковых рубашек. Списали? Инфаркт? А он – на завод. В цех. Рабочим!

Проводив Алиева в приемную, Разумовский кинулся звонить Горбачеву: вот это – новость! Гейдар Алиев собрался на «Серп и молот». Какой позор для Кремля… этого нельзя допустить, нельзя, просто нельзя…

*Самое главное: Суслов – трус! На охоту в Завидово не ездит, падает в обморок, когда видит кровь кабана или лося, хотя чего же, спрашивается, бояться? Там, в Завидове, зверей стреляют только с вышки…

Впрочем, и в Завидово случалось всякое. На вышках – тоже! У товарища Хонеккера, например, прямо на вышке произошел инфаркт. Лидер немецких коммунистов прибыл в Завидово поздно вечером. Плотно поужинал, выпил водочки, ну и… обрадовал егерей: Леонид Ильич сказал, что здесь, в Завидово, он убьет такого медведя, каких даже в Сибири нет!

– Огромного и могучего, – мечтательно говорил товарищ Хонеккер, закатывая глаза…

Егеря обомлели. Может, Леонид Ильич… попутался? Он ведь со странностями в последнее время. Откуда в Завидове медведи? Кабаны, косули, лоси – пожалуйста. А медведей нет. Да и не было их здесь никогда. Лес не тот, кормиться им нечем, даже ягод нет, одни елки…

Самое главное: на дворе – зима. Можно, конечно, закинуть в берлогу дымовую шашку. Но кого будить-то, если берлог нет и будить некого?!

Иван Ильич Никашов, самый опытный из егерей, любимец Брежнева, тут же нашел выход. Если охотничье ружье товарища Хонеккера набить холостыми патронами, а сюда, в Завидово, вертолетом быстро закинуть из соседних лесов (из Костромы, например) парную тушу медведя, если кто-нибудь из бойцов «девятки», плотно завернутый в медвежью шкуру с мордой (шкура в наличии имеется, в столовой висит), на четвереньках пробежит перед вышкой, где с утра засядет товарищ Хонеккер с ружьем… – если разыграть перед Хонеккером такой вот спектакль, а гденибудь подальше, на просеке, растопырить на снегу парную тушу медведя… да, товарищ Хонеккер будет уверен, что он – великий стрелок, и Леонид Ильич – тоже обрадуется…

Хорошо: а другие варианты есть?

Скажите, егеря!

С рассветом все стрелки стояли на вышках.

Перекрестившись, капитан Игорь Андросов, доблестный сотрудник Девятого управления КГБ СССР, плотно зашитый в медвежью шкуру, поскакал – на четвереньках – между елок. Всю ночь тренировался! Через динамик дали, для верности, медвежий рык. Хорошо, что товарищ Хонеккер – подслеповат. Но кто объяснит, черт возьми: как, каким чудом один из зарядов в его охотничьем ружье оказался боевым?

Пуля влетела капитану Андросову прямо в коленную чашечку.

Хорошо хоть, не в лоб.

Адская боль!

Подстрелили, суки…

Не владея собой, доблестный офицер Андросов встал – в медвежьей шкуре – в полный рост и медленно, с криком «Е… твою мать!» пошел на вышку, где стояли, обомлев, немецкие товарищи, как будто у него в руке – граната, а перед ним – не товарищ Хонеккер, а немецкий танк.

От ужаса товарищ Хонеккер сразу выронил ружье. И замертво упал в руки начальника своей охраны: обширный инфаркт.

– Убили! – завопил егерь Никашов. – Товарища Хонеккера убили!..

И тоже рухнул на снег.

Глубокий обморок…

Капитан Андросов, корчившийся на снегу от боли, тут же получил в морду. Два раза. Сначала – от своих, а потом – от немецких товарищей…

Повезло: вертолет, доставивший сюда, в Завидово, тушу медведя, еще не улетел, летчики отдыхали.

Через час и Хонеккер, и Андросов оказались в руках проверенных московских врачей.

В вертолете они лежали рядом, голова к голове. – Простите меня… – шептал капитан Андросов.

– Швайн, швайн, швайн, – ругался Хонеккер.

Капитану повезло: остался в «органах», но из Завидово, конечно, его сразу убрали. – Прим. авт.

**Г.Н. Куприянов, Второй секретарь ЦК КП (б) КФССР и непосредственный руководитель Андропова в те годы, писал: «В июле 1949-го, когда руководящие работники Ленинграда были уже арестованы, Маленков начал посылать к нам в Петрозаводск комиссию за комиссией, чтобы подбирать материал для ареста меня и других товарищей, ранее работавших в Ленинграде. Нас обвиняли в следующем: мы – работники ЦК… политически близорукие люди, носимся с подпольщиками и превозносим их работу, просим наградить их орденами. А на самом деле каждого из тех, кто работал в тылу врага, надо тщательно проверять… Кое-кого и арестовать!

Я сказал, что у меня нет никаких оснований не доверять людям, что свою преданность Родине они доказали на деле, работая в тяжелых условиях и рискуя жизнью. Весь этот разговор происходил в ЦК партии Карелии. Я сказал, что Юрий Андропов, мой первый заместитель, хорошо знает всех этих людей, так как принимал участие в подборе, обучении и отправке их в тыл врага. К моему великому изумлению, Юрий Владимирович встал и заявил: «Никакого участия в организации подпольной работы я не принимал. Ничего о работе подпольщиков не знаю. И ни за кого из работавших в подполье ручаться не могу». – Прим. ред.

Глава девятнадцатая

Отец Иоанн, отец Иоанн… – он принял Ельцина, полюбил его и ежедневно поминал Бориса Николаевича в своих молитвах. Сталинские тюрьмы и лагеря, которые прошел архимандрит Иоанн, в миру – Иван Михайлович Крестьянкин, просидевший… послал же Бог эту напасть!.. почти десять лет, укрепили, именно укрепили его дух.

С каждым ударом русские становятся сильнее. Парадокс такой. Или – не парадокс?

Когда там, в лагере под Воркутой, отец Иоанн, молчаливый и прозябший, пробирался в свой барак по полусгнившим деревянным мосткам и кто-то – в этот момент – подходил к нему за советом, отец Иоанн преображался. Как каждому русскому, ему было очень важно понимать, что он – кому-то необходим, просто необходим, ибо для кого же жить священнику, если не для людей?

И он мог сказать Господу что-то новое. В храме, в алтаре, у него часто выступали слезы. Отец Иоанн всегда благодарил своего духовника за исповедь. «От темницы дух крепчает, – говорил он, – но от света преображается…» Там, под Воркутой, и чуть позже, в Каргополе, на лесоповале, палачи так и не дождались от отца Иоанна слез. Или – какихто просьб. Неслыханная стойкость! Иногда казалось, отец Иоанн – пророк. Сбывалось все, о чем он говорил. Здесь, в Псково-Печерье, на монастырской площади, к нему однажды подбежала молодая женщина с грудным ребенком на руках:

– Батюшка, благословите мальчика! На операцию! В Москву повезу!

Отец Иоанн мельком посмотрел на ребенка:

– Ни в коем случае, женщина. Твой ребенок умрет на операционном столе. Молись! Вымаливай его у Господа! Но операцию – не делай. Да и не нужна она: молись, молись и молись. Твой ребеночек быстро поправится. Его ведь… Павликом нарекли?

Мальчика звали Павел.

Откуда он знал его имя? Не мог знать! Кто она, эта женщина? Раньше ее никто не видел.

А если отец Иоанн ошибся? И мальчик… умрет? Перекрестив малыша, отец Иоанн вошел в храм, где начиналась служба, а ошеломленная женщина еще долго-долго стояла на монастырской площади…

Через месяц Павлик выздоровел. Врачи отменили операцию. Священник готов принять на себя ответственность за… человеческую жизнь! Сколько в них человечности, в этих старцах… Не святые святые. У отца Тихона так и стоит перед глазами эта картина: неугасимые свечи, пахнет смолой, отец Иоанн медленно обходит больных монахов и помазывает их освященным маслом. В монастыре нет салфеток, да и кто же вытирает освященное масло салфеткой?! Нет, так нельзя. Не делали так в прежние годы, время в монастыре как бы остановилось, поэтому здесь, только здесь, за этими стенами, сохранилась прежняя Россия. Масло стекает на широкий пол из дубовых кирпичей, а пальцы отец Иоанн с удовольствием вытирает о густейшую бороду отца Корнелия, своего добровольного помощника.

Не о рясу же вытирать пальцы! Все в порядке, никто не обижается. Отец Корнелий очень доволен: вместе с отцом Иоанном он помогает больным исцелиться…

Были дни, точнее – ночи, когда отца Иоанна одолевала бессонница. Тогда («что ж время тратить?..») он вообще не ложился в постель, принимая паломников круглые сутки, в первую очередь тех, кто приходил к нему с грудными детьми. Молодая женщина просила благословения на аборт.

– Я отвечаю единственным доводом против всех ваших… – ласково сказал отец Иоанн; он всегда был ласков, даже если сердился. – Знайте, что за каждого нерожденного по воле матери младенца, те, другие, которых она родит на «радость» себе, воздадут ей скорбями, болезнями и тягой душевной…

Женщина будто бы застыла: слезы стояли у нее в глазах, но слезы тоже вдруг застыли, глаза стали как стеклянные…

– После детоубийства, – тихо, с настоятельной простотой продолжал отец Иоанн, – не надо ожидать благополучия на земле. А о жизни в вечном и помыслить страшно и это касается не токмо женщин, это касается и мужчин, которые либо подталкивают женщин к страшному греху, либо согласны с ними…

Одно слово – ад. Ад на земле и за гробом. Знаете, почему все так, а не иначе? Совершая злодеяние, вы находитесь в ведении, что совершаете злодеяние, сознательно убиваете ангельскую младенческую душу…

«И с отвращением читая жизнь мою…» – самого себя Георгий Шевкунов никогда не обманывал: он оставил Москву и явился сюда, в Псково-Печерскую обитель, чтобы – это главное – избавиться от «собственной мерзости». Став студентом ВГИКа, Шевкунов сразу потянулся к деньгам и к коммерции; в те годы она называлась спекуляцией.

Мать права: у него – ум спекулянта. Священник, сторонящийся людей, не публичный человек… – какой же он священник? Но при всех обидных противоречиях своего характера, главное – алчности и корыстолюбия, отец Тихон искал нравственную, если угодно – высшую целесообразность собственного существования.

Нашел?

Очень часто архимандрит Гавриил брал отца Тихона с собой – к начальникам, на разговор (поклянчить денег).

– Ты умеешь улыбаться! – объяснял архимандрит Гавриил.

В самом деле: отец Тихон блестяще владел набором «улыбок для авторов». Непременное качество журналиста и редактора: набор улыбок для графоманов. Они ведь все разные, графоманы, но чаще всего – буйные. Монастыри в России живут только на подаяния людские, на милостивые взносы, но огромная часть этих пожертвований сразу уходит в Москву, на патриарший и синодальный аппараты. То есть в руки Патриарха! Главного монаха. Те монахи, что попроще, в монастырях, кормят сами себя, поэтому в каждой обители (и вокруг) разбиваются сады и огороды. Монахи держат кур и индюков, коз, овец. Если какой монастырь побогаче – коров. Кое-где (на Валааме, например) существует даже некое подобие рыбхоза. А как прокормиться здесь поздней весной, когда лед на Ладоге – тонкий-тонкий, а добраться до монастыря можно только на вертолете?

На этот раз наставник собрался в Питер. К Собчаку. Все та же цель – попросить денег. Весь год на натуральном хозяйстве не продержишься, а монахам, между прочим, отпуск полагается, кому-то надо съездить к морю, подлечиться, кому-то – навестить родственников, стариков-родителей, прикованных к дому, иногда и к кровати…

Неужели сейчас, с появлением Ельцина, в России завершается некий круг ее внутренней эволюции – на той же точке, с которой он, этот круг, когда-то и начинался?..

Сколько великих русских имен: ученые, поэты, писатели, полководцы, врачи, инженеры, композиторы…

И почти нет великих русских политиков – Петр Первый, Екатерина Вторая, Витте, Столыпин, Сталин…

Русский, немка, немец, русский, грузин…

«Как же обманчиво время… – размышлял отец Тихон. – Весь мир открыт. Границ будто нет. И обменники на каждом шагу! География упростилась, все дороги стали короче. И тут вдруг выясняется, что все в этом мире – соблазн. А ну-ка если вот так, по горошинкам, Россия вдруг потеряет, поддаваясь соблазнам, которых она раньше не знала, самое главное свое качество: человечность? И в кого превратится тогда русский народ? Доктор Астров будет лечить только за деньги, Настасья Филипповна «зависнет» в спа-центре на аэробике, а Валечка Помигалова, любовно, с сердечной нежностью созданная драматургом Сашей Вампиловым, только за деньги будет там, в Чулимске, оберегать – теперь – все эти заборы и заборчики из ручной плетенки?

Разве Андрюша Поташов, его товарищ, пошел после 10-класса в школу милиции, а потом сразу в уголовный розыск, чтобы стать богаче? Лез под бандитские пули (у Андрюхи – боевой орден и боевая медаль), чтобы для себя что-то урвать? Разве Руцкой… да и Бурбулис, кстати… легко, на счет «раз», отобрали власть у этого ничтожества Горбачева, чтобы служить себе, лично себе, только себе, но не России?

Руцкой – не Джон Леннон, ясное дело, но может кто-то с уверенностью сказать, что Руцкого на въезде в Кремль не поджидает – среди елок – какой-нибудь сумасшедший? С пистолетом в руке? Как некий Ильин, который в 1969-м чуть было не застрелил великого космонавта Алексея Леонова, перепутав его машину с машиной Брежнева?

Чтобы понять Россию, надо смотреть «по ту сторону сердца». Россию, русского человека невозможно покорить войной, танками и пушками. А вот без войны, убив (через «телеящик», через фильмы) в каждом русском патриота, – запросто!

Завоевать Россию можно только без войны. А войной – нельзя. Все, кто пытался, – вот ведь дураки! – все сломали о Россию зубы: Карл, Наполеон, турки, немцы, а вместе с немцами, бок о бок, румыны, финны, итальянцы…

Даже Брестский мир («похабный Брестский мир», как называл его Ленин), когда Россия оставила – за рубежом – 50 миллионов человек и те земли, которые приносили державе почти 90% всего угля и 70% всей железной руды, – даже Брестский мир не причинил России (и – глубоко – в самой России) того вреда, какой явился сейчас.

И раньше всех, между прочим, свою страничку в «протоколе о мире», подписанном в Бресте, свою часть подписала – с кайзером – Украина. И нынешний крик идеологов Кучмы, что на Украину после Бреста вошли немецкие войска, – ложь, потому что кайзер явился на Украину по договору, подписанному самими украинцами!..

…Собчак оказался на редкость любезен. Он полуобнял архимандрита, очень тепло, будто они – давние друзья, поздоровался с отцом Тихоном и тут же пригласил отобедать.

У Собчака было два кабинета. Один, рабочий, в Смольном – бывший Кирова. Другой, представительский, в Мариинском – бывший князя Лейхтенбергского.

Собчак был ужасно горд собой: он работает за письменным столом Александра Федоровича Керенского!

В самом деле: стол Керенского. Из Москвы привезли. Чей-то подарок!

Обед удивил отца Тихона: плохо сделанный форшмак (да еще и с хреном). Как это так? Селедка – это не осетр. Какой хрен? Небрежная нарезка из иностранных колбас и большая тарелка маринованных огурцов. На первое – борщ, на второе – пельмени.

Да и сам обед получился на скорую руку, не для обстоятельного разговора. Свеча и вполовину не успела бы сгореть, а уже подают чай и конфеты!

Говорили все в раз. Собчак развел руками: на монахов и в Питере-то денег нет, а здесь – Псков, другая епархия. В Питере вообще нет денег. А главное, продуктов. Зима на пороге, как жить – не знает никто. Только что Собчак обратился к канцлеру Германии, господину Колю. С убедительной просьбой – не сжигать в печах продукты, чья годность идет на убыль, а подарить их Питеру, ибо Питер, подчеркивал Собчак, стоит «на пороге гуманитарной катастрофы»…

Отцу Тихону очень хотелось узнать о судьбе «Ленфильма». По городу шел (даже до него докатилось) твердый слух, что «Ленфильм» снесут. На его гектарах разместится американский завод по производству кока-колы. Новый русский напиток! Взамен лимонадов, кваса и крюшона. Собчака то и дело отвлекал какой-то невзрачный человечек с ускользающим взглядом. Он ужасно раздражал архимандрита Гавриила: входит-выходит, входит-выходит, мешает разговору. То какая-то, черт возьми, бумага на подпись (нет таких бумаг, которые не могут ждать, сейчас – что, война, что ли?!), то – телефонограмма, то еще какая-то хрень. Главное, лицо.

У этого типа нет лица! Это лицо невозможно запомнить. Оно сразу сливается с воздухом. С кабинетом и его стенами.

Проглотив волнение, отец Тихон тоже не выдержал, спросил:

– Может, вы… к столу присядете?..

Это неправильно, конечно, он – гость, но ведь обед дружеский, а Собчак – демократ!

– Что вы, что вы… – испугался человек с ускользающим лицом и тут же вылетел за дверь.

– Володя Путин, мой помощник… – сообщил Собчак, самодовольно откинувшись на спинку кресла. – Вот такой парень… – и он поднял большой палец. – Одно плохо. Перспектив не имеет никаких!

Если бы Господь запретил бы монахам пить, скольких бы монастырей не досчиталась Россия?

Собчак любил вино, но вина не оказалось, не очень-то Собчак готовился к встрече, к обеду, поэтому пили водку. Отец Тихон тоже любил вино и не любил водку, Собчак, впрочем, в отличие от Ельцина, не следил за тем, кто сколько пьет за столом. Это для Ельцина важно, чтобы все пили, как он, не меньше, а Собчаку – все равно!

Собчак сказал, что Путин из КГБ, а КГБ нынче (вот ведь, как счастье повернулось!) – это смертный приговор. В «конторе» Путин дослужился только до капитана, работал в ГДР, в Дрездене, в клубе для офицеров, от перевода в Москву отказался и вышел в отставку, потому что тяжело заболел его отец. Сначала Путин подвизался шофером (и заодно помощником) у Галины Старовойтовой, возил ее по Питеру на своем авто, купленном через «Березку», на чеки. Она платила копейки, но все же – платила. Кроме этого заработка Путин подрабатывал «челноком». Он сколотил группку таких же, как он, предприимчивых ребят, среди которых выделялся – своей сноровкой – бывший физкультурник – акробат Аркаша Ротенберг, с которым Путин познакомился у тренера Рахлина.

Раз в неделю эти ребята мотались на барахолки в Хельсинки, в Тампере, и привозили в Питер баулы с тряпьем. Продавали – иногда перекупщикам, иногда с рук. Старовойтова познакомила Путина с ректором ЛГУ Меркурьевым: однажды он доставлял их из Комарово с какой-то тусовки. Путин попросился к Меркурьеву в референты. По вторникам, вечером, в ЛГУ читал лекции Собчак. Обязанность Путина (как помощника ректора) встречать Собчака на улице, помочь ему раздеться, накрыть чай с баранками, с медом, потом – проводить на третий этаж, в аудиторию.

Собчак быстро привык к Путину, и тот стал его адъютантом.

Очень интересно: перед тем как оформлять документы, Путин долго мялся в приемной Анатолия Александровича.

– В чем дело? – вскинул брови Собчак.

– Я – офицер КГБ, – признался Путин. – Недавно уволился. Никто не знал, что Собчак умеет матюкаться не хуже Петра Великого с его «большим» и «малым» загибами.

– Черт с тобой, – махнул рукой Собчак. – Оформляйся! Там вас, все говорят, неплохо учили…

Обращение к Колю поразило отца Тихона. Знал бы Сталин… да? Победители просят у побежденных кусочек хлеба…

Напрасно съездили – ни копейки. Ну и как жить? Служить? Паства оголодала, деньги сейчас только у бизнеса, а весь бизнес на севере – это бандиты. Хорошо хоть, они – все, почти все, даже чухонцы – тянутся к Богу. И – жертвуют. За большие пожертвования митрополит представляет к орденам. Это хороший стимул на самом деле: орден от Патриарха; братва обожает ордена, кичится ими друг перед другом и играет с ними, как с золотыми монетками…

Отец Мелхиседек был хорошим столяром. Он всю жизнь делал киоты для крестов, украшал аналои. Люди приезжали к нему со всего севера, даже из Троицы, иногда – с Волги, из Костромы и даже из Астрахани.

Плату отец Мелхиседек назначал чисто символическую, потому что киоты он делал в свое удовольствие.

На прошлой неделе, в аккурат перед поездкой наставника и отца Тихона в Питер, отец Мелхиседек закончил большой и очень важный для себя киот. Снял фартук, вымыл руки… и вдруг рухнул на пол, как подрубленный. Его нос заострился, борода отогнулась, а на шее вздыбились и посинели жилы; по ним пробежала смерть.

Ушел отец Мелхиседек в одночасье. Хотел (но не успел) перекреститься, сначала рухнула рука, а следом – он сам. Потрясенные свалившимся горем, послушники бросились за врачом, тоже монахом, и он определил смерть от сердечного приступа.

Послушники бережно, ладонью, закрыли отцу Мелхиседеку глаза, отнесли его в трапезную, положили его на лавку и ушли за носилками.

Вернулись они через несколько минут. Впереди быстро шел, почти бежал, отец Иоанн. Осмотрев отца Мелхиседека, он торжественно, будто ему, только ему, и никому больше, известна какая-то тайна, поднял руку:

– Отец Мелхиседек жив!

А тело отца Мелхиседека уже остывает…

– Не подходите к нему, – повторял отец Иоанн. – Это еще не смерть… это еще… не смерть.

Монастырский врач схватил руку отца Мелхиседека. Пульса не было. Упокоился…

Испуганно переглядываясь, монахи крестились, а отец Иоанн – молился.

Он молился, молился, молился…

– Подождите, – шептал отец Иоанн, – подождите… Не надо подходить. Пожалуйста!.. Ждите!

И вдруг веки отца Мелхиседека дернулись. Они шевелились и не шевелились; отец Мелхиседек пытался открыть глаза, но его веки бились сердечной дрожью. Вот правда: как сердце стучит. Со всех сторон подваливал перепуганный народ. Монастырские рабочие, прихожане, монахи, работавшие поодаль; все побросали свои дела и ринулись в трапезную: отца Мелхиседека, самого кроткого из псковских старцев, все ужасно любили.

И вдруг он с трудом, через смерть, это… это было видно… открыл глаза.

– Я хочу… обратно, в келью… – еле слышно сказал отец Мелхиседек. Он не договорил: там, на улице, над крышей, раздался страшный грохот.

Молния косой влетела в землю; началась гроза.

Зимой? В ноябре? На севере?

А отец Иоанн все молился, молился, молился…

На следующий день вся монастырская братия собралась у кельи отца Мелхиседека. Он с жаром в глазах, исступленно, припал к руке архимандрита Гавриила, умоляя постричь его в великую схиму. Отец Иоанн был потрясен не меньше всех. Он не сомневался, что вчера в трапезной рядом с отцом Мелхиседеком был другой человек, не он, ибо в такие минуты отец Иоанн действительно не принадлежал самому себе.

Так есть Бог? Или Его нет?

Что за вопрос…

Послушники не отходили от отца Мелхисидека и смотрели на него как на святого.

– Отец Мелхисидек… а что было, когда вы были мертвы? Что вы видели? Бога видели?..

Отец Мелхиседек поднял исплаканные глаза. Он был сейчас как прижилая старуха, которую ее собственные внуки безжалостно, палками, выгнали на улицу – прозябшую и больную.

– Я стоял, – шептал он, – на зеленом лугу. Рядом был грязный ров и там кучей валялись все мои киоты… все, что я сделал за семьдесят лет…

Кто-то ласково тронул меня за плечо. Я обернулся: Богородица! «Смотри, – тихо сказала Она. – Здесь все, чему ты отдал свою жизнь. Вот, где все оказалось! Мы ждали от тебя глубокого раскаяния, а ты променял Его на эти деревяшки…»

Отец Мелхиседек заплакал…

Он плакал, как ребенок, и утешить его было некому, потому что монахи, дарившие своим прихожанам веру, надежду и сердечное тепло, так и не научились, похоже, говорить друг другу какие-то нежные… и ласковые… слова…

Отца Тихона потрясла история Зои Карнауховой, комсомолки и атеистки, работницы 4-го спеццеха знаменитого в Куйбышеве (да и на всей Волге) трубного завода.

«Дело Карнауховой» было строго засекречено и находилось в «Особой папке» Генерального секретаря ЦК КПСС – вместе с секретными протоколами Молотова–Риббентропа о разделе Европы, подборкой документов о расстрелах в Катыни, стенограммой заседания Политбюро ЦК КПСС, когда Брежнев предложил засекретить подлинные причины гибели Героев Советского Союза Юрия Гагарина и Владимира Серегина, фотокопия прощальной записки Гагарина жене и детям перед полетом в космос с датой: «11 апреля 1961» (подлинник письма министр обороны Гречко вручил Валентине Гагариной после похорон Юрия Алексеевича, в марте 1968-го; к этому моменту гриф «Совершенно секретно» с письма Гагарина еще не был снят, письмо передавалось в спешном порядке (и под личное поручительство Брежнева), поэтому в «папке» хранилась заверенная фотокопия) и – другими материалами, среди которых основные документы «атомного проекта», отчет правительственной комиссии о «кыштымской трагедии» 1957 года, когда в СССР случился «первый Чернобыль»*…

Став Президентом, Ельцин создал комиссию по рассекречиванию архивов КГБ СССР и ЦК КПСС, прежде всего – «Особой папки». Ее (в ранге первого вице-премьера правительства) возглавил Михаил Полторанин; Президент ему полностью доверял. Полторанин рассекретил тысячи документов. В том числе и «стояние Зои».

В Куйбышеве, в деревянном доме №84 на улице Чкалова, где проживала пенсионерка Клавдия Болонкина, в новогоднюю ночь 31 декабря 1955 года собралась молодежь, небольшая компания.

Слава Богу, что небольшая. А то бы всех повязали. Всем испортили бы жизнь. Если «стояние Зои» правда, значит – Бог есть; вот оно, самое главное, наипервейшее, так сказать, доказательство Его существования.

Так считал и отец Тихон: КГБ СССР доказывает… существование Господа.

Как не верить КГБ СССР?

…Комсомолка Зоя Карнаухова ждала своего знакомого парня, но Николай, работник того же спеццеха, где-то загулял, Новый год все-таки, и на улицу Чкалова так и не добрался. Когда начались танцы, подвыпившая Зоя сорвала со стены икону Николая Угодника:

– Раз мой не пришел, потанцую с другим Николаем – с Угодником!

Ребята испугались: город старый, деревенский, весь в скромных домиках; в таких городах атеизм если и был (был, конечно), то только в обкомах: комсомольском и партийном.

– Это же грех незамолимый… – хмыкнул Володя Поплавский. Он тоже работал на трубном заводе.

– Бог накажет, – добавили девочки.

– Грех? – икала пьяная Зоя. – Ну и пусть накажет!

Из отчета местного Управления госбезопасности, подписанного дежурным по району, старшим лейтенантом Колесовым, следует: пустившись в пляс, «тов. З. Карнаухова мгновенно окаменела. Остановившись в центре комнаты, тов. З. Карнаухова была парализована вместе с иконкой, которую она прижимала к груди. Тов. З. Карнаухова не упала, а так и стояла с иконкой Николая Угодника. Поскольку З. Карнаухова не подавала деятельных признаков жизни, но стояла с открытыми глазами, тов. Поплавский, член ВЛКСМ, г.р. 1939, вызвал участкового. Не найдя участкового, он позвонил в райотдел милиции (отв. – тов. Серенкова), которая отправила на улицу Чкалова, дом №84, наряд милиции и врача из горбольницы №2 тов. Пузырева С.Б. Свидетель Тарабаринов, г.р. 1939, выбежал на улицу и возбудил панику среди соседних жильцов».

В народе, разумеется, началось страшное шептание, а у домика на улице Чкалова сгрудилась огромная толпа. Разогнать ее не получилось, люди шли со всех сторон, со всего города, из соседних деревень. Тогда подлетела конная милиция, у дома был выставлен пост, а улица – оцеплена.

«Если стояние Зои – миф, – рассуждал отец Тихон, – откуда толпа? Есть же фотографии! Пустили бы верующих в дом. Как просто: пусть все убедятся, что никакого чуда нет, предъявите эту Зою толпе, дайте слово другим ребятишкам, пусть выступят по радио… – трудно, что ли?!

По отчетам КГБ, «стояние Зои» продолжалось 128 дней, до Пасхи.

В конце концов, сотрудники госбезопасности догадались обратиться за помощью к священникам. По совету Патриарха Алексия, на улицу Чкалова приехал архимандрит Серафим (Тапочкин). Он с трудом протиснулся в забухшую дверь, приложившись об косяк плечом. Этот синяк сидел на нем всю жизнь. Так и не прошел. Такая память – не проходит!

Зоя стояла – как столб – в центре комнаты и сжимала икону помертвевшими пальцами. Перекрестившись, архимандрит Серафим медленно подошел к Зое и что-то (что?) прошептал ей на ушко. Потом он долго-долго читал молитву и, наконец, осторожно, очень бережно вытащил икону Святителя из ее одеревеневших рук.

Девушка ожила и чуть не упала. Молодые ребята из КГБ, сопровождавшие отца Серафима, тут же подхватили ее на руки и положили на стол. Отец Серафим что-то опять ей прошептал и попросил для Зои стакан воды**…

Псково-Печерский монастырь – единственный монастырь в России, который никогда не закрывался, даже в годы оккупации.

– Старцы в России, – говорил отец Иоанн, – это Божье благословение людям. Так ведь нет у нас больше старцев! Время нынче такое: «Двуногих тварей миллионы, мы все глядим в наполеоны!» Но нам бы усвоить, что все мы есть существенная ненужность. То есть никому, кроме Бога, мы не нужны. Человек всем мешает, всему миру, потому что ему нужно сделать все по-своему, не считаясь с природой! А Господь пришел и страдал. За нас, за меня, за тебя. Мы же все время ищем виноватых: правительство виновато, евреи виноваты, наместник виноват.

«Примите, ядите; сие есть Тело мое». Его распяли из-за меня. «Пейте, сия есть Кровь Моя», Он из-за меня ее пролил… – Зовет, зовет нас Господь к покаянию! Восчувствовать меру своей вины в настроениях жизни…»

Когда надо жить: здесь и сейчас? Или… – потом, после смерти, ибо смерть побеждает жизнь, но отступает перед бессмертием. Да и не смерть это вовсе, а – путь в небо, дорога к Нему, к Господу; если смерть, только смерть открывает перед человеком Небо, а земля и небо – это одно целое, что ж тогда бояться смерти? Трусить перед смертью? Зачем?..

Мысль о том, что это Господь, сам Господь написал Библию, побудила отца Иоанна вообразить, что Бог, на самом деле, написал две книги: Библию и Вселенную.

Одна книга – Библия. Другая – Вселенная.

Такая вот у Господа… библиотека…

*«Особая папка» – это не папка, конечно, а огромный спецблок, где хранятся документы с главными секретами Советского Союза. По сведениям Д.Т. Язова, в «Особой папке» находится и переписка Гитлера со Сталиным от июня 1941 года. – Прим. ред. 

**С тех пор икона Николая Угодника находится в селе Ракитное; здесь служил – до века – отец Серафим. Судьба Зои ужасна. Ее отправили в Саратов, в психбольницу. Поместили в спецблок. Прошло несколько лет. Убедившись, что девушка (под ударами таблеток) полностью утратила память, ее отпустили к родственникам, в деревню под Куйбышевом, но она страдала нервной анорексией, никого не узнавала, только почему-то собак, и вскоре умерла. – Прим. авт.

Продолжение следует…

 

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии