Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (окончание)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (окончание)

Глава восемдесят пятая

Часть первая   Часть пятая    Часть девятая         Часть тринадцатая

Часть вторая   Часть шестая   Часть десятая         Часть четырнадцатая

Часть третья   Часть седьмая  Часть одиннадцатая  Часть пятнадцатая

Часть четвертая Часть восьмая  Часть двенадцатая Часть шестнадцатая

 

Часть семнадцатая    Часть восемнадцатая  Часть девятнадцатая

Часть двадцатая        Часть двадцать первая   Часть двадцать вторая

Часть двадцать третья  Часть двадцать четвертая Часть двадцать пятая

Часть двадцать шестая  Часть двадцать седьмая Часть двадцать восьмая

 

Часть двадцать девятая  Часть тридцатая   Часть тридцать первая 

Часть тридцать вторая  Часть тридцать третья  Часть тридцать четвертая

Часть тридцать пятая   Часть тридцать шестая

 

– С Борисом Николаевичем вопрос давно согласован, – улыбался Фокин.

– Какой? – не понимал Касатонов. – О флоте? Где? Когда?!

– В Беловежской пуще, адмирал.

– А округа?

– Все отходит Украине, адмирал. Все округа и весь Черноморский флот.

– И Севастополь?

– Разумеется. Как главная база.

– Подождите… – Касатонов окончательно растерялся. – Но Севастополь не входит в состав Украины. Совмин финансирует Севастополь отдельной строкой. Российский Совмин, – уточнил Касатонов.

– Уже не финансирует, адмирал, – сообщил Фокин, но тут заговорил Президент:

– Хочу объяснить… – Кравчук обретал уверенность. – Сегодня, с ноля часов, все войска бывшего Советского Союза сняты с довольствия Министерства обороны СССР, потому что Министерство обороны будет распущено. В войсках, пока мы лясы точим, начался обед. За счет Совета министров Украины. Входящего в состав нашего правительства министерства обороны.

Я… я… – потеплел вдруг Кравчук, – понимаю ваши чувства, адмирал Касатонов. – Ставлю себя на ваше место. Но мы – братья. Мы… братья с Россией. Одна семья… – понимаете, Игорь Владимирович.

Если братья, значит – одна семья, – повторил он. – И, как братья, предлагаем: оставайтесь в войсках. Вы, адмирал, на флоте. Я же не снял вас с поста командующего. Генерала Скокова – тоже не снял. Имею право, но я ж вам гутарю: мы – братья. Какая разница, кто… кого… накормит – по-братски – обедом?

– И деньги, коллеги, мы… как видите… нашли, – улыбался Фокин. – Я только думаю, Леонид Макарович, – повернулся он к Кравчуку, – что присягу надо принять уже сегодня. Как – КГБ. На верность неньки ридни! Чтоб… чтоб без ужина не остаться… – шутливо добавил он.

Кравчук встал.

– Повторяю, господа. Все бывшие войска Советского Союза пидкорятися Украине.

– 700 тысяч человек? – воскликнул Скоков.

– Именно так, – спокойно подтвердил Фокин. – Поэтому Президент вторично предлагает вам, коллеги, немедленно вернуться в свои штабы и – присягнуть Украине.

– Но… нет такой директивы из Генштаба! – тихо повторил Касатонов. – При всем уважении к Леониду Макаровичу, мы не можем верить вам на слово!..

– А зачем – на слово?.. – не понял Кравчук. – Вот – телефон. Видите телефон?

Перед Кравчуком незаметно расположился аппарат ВЧ.

– Позвоните в Кремль. Спросите у Бориса Николаевича…

Морозов – засмеялся, но тут же взял себя в руки.

– Дать телефончик? – поинтересовался Кравчук.

…Крейсер «Москва», флагман Черноморского флота, нуждался в серьезном, обстоятельном ремонте. Шесть раз Касатонов отправлял в Москву докладные. И шесть раз приходил один и тот же ответ: денег нет, подождите!

Ветер стих. Океан – сразу успокоился. Как же хорошо, как красиво было бы на земле, если бы туч – вообще бы не было. Касатонов влюбленно смотрел на море, на волны – всякий раз, когда он видел с борта корабля родную гавань, а там, на берегу, гордый амфитеатр Севастополя, опоясавший скалы, он испытывал какой-то детский восторг.

Севастополь – гордый и застенчивый город. Настоящий воин по-настоящему скромен, но он знает свою цену, он же – воин! Касатонов любил одиноко бродить по Севастополю. Его манили, так и звали к себе, в свой уют, эти высоченные, как минарет, кипарисы, вязы, бесконечные лестницы между верхним и нижним городом.

Нижний, конечно, особенно хорош! Людей на этих улочках – всегда немного. А какой колорит… – Севастополь куда ярче Одессы, и люди здесь, в Севастополе, больше крестьяне, конечно, потому что все – рыбаки. Одесса – она же ленивая, с жирком, а Севастополь – труженик. На белых просторах Графской пристани, на этих висячих мостиках, полно птиц. Даже сейчас, зимой: им не холодно! Никто не любит так Черное море, как птицы. И они никого не боятся, даже широчайших волн с сединой не боятся, тем более – людей. А каменные колодцы и старые мазанки? До чего ж хороши!.. Нигде в мире… нигде, нигде, нигде… нет другого такого города, как Севастополь, самого серьезного города на всем Черном море, да это и не город вовсе, это флот на земле, флот!

Касатонов чувствовал: после истории с Гамсахурдиа, с танками, продажа «с черного входа» российской военной техники встанет на широкую ногу. И не только техники; в Лужниках, на барахолке (Лужники теперь – самая большая барахолка в Европе, на втором месте – тоже Москва, ВДНХ) вдруг появились – в огромном количестве – простынки с широкой черной печатью: «Балтийский флот». Адмирал Игорь Махонин пойман на тайных переговорах с неким Якубовским, Дмитрием Олеговичем – молодым человеком без определенных занятий. Речь идет о списанных подводных лодках. Но это у нас они списаны. Атомные ледоколы «Ленин» и «Пятьдесят лет Октябрьской революции» тоже вроде бы «шли на списание». Их тут же (по цене металлолома) купили американцы*.

А авианесущие крейсеры «Минск» и «Новороссийск»? Гордость Тихого океана? Предназначены для отправки в Пусан. Якобы – на переплавку…

Санкционировали: министр обороны и главком ВМФ. На «ликвидационном акте» – подписи аж двенадцати трехзвездных адмиралов!**

На скандальной пресс-конференции контр-адмирал Угрюмов подсчитал: ущерб от сделки – 2,5 миллиарда долларов.

Вернувшись домой, Герман Угрюмов застрелился. В предсмертной записке – три слова: «Мне очень стыдно».

…Поверить, что Президент Ельцин, находясь в здравом уме и твердой памяти, может вот так, запросто, одним росчерком пера, как говорится, то есть – не выходя из-за стола переговоров в Беловежской пуще, подарить «иностранным государствам» почти половину военных округов и Черноморский флот с его базами в Измаиле, Одессе, Донузлаве, Феодосии, Симферополе, Поти, Очакове, Херсоне, Балаклаве и – конечно же – Севастополь, почти тысячу кораблей и две тысячи самолетов, в том числе – «Белый лебедь», двадцать новейших бомбардировщиков, лучших в мире, гениальное детище Андрея Туполева… – нет, Касатонов отказывался в это поверить***.

Президент предлагает позвонить Ельцину. Ну что ж, это мысль. Разве можно делать такие звонки в обход министра обороны? Что скажет Шапошников? Генштаб? Кравчук протягивает ему, Касатонову, телефон.

Это – вызов! Принять?

Касатонов смотрел на Кравчука, потом – на Фокина и… не знал, что сказать. В детстве, в Ирбите, он – как-то раз – склеил воздушного змея. Привязал его на веревочку, но подлетели пацаны, целая стая, выхватили змея и, радостно гогоча, запустили его под облака. Игорь плакал, а ребята торжествовали: «Обдурили дурака на четыре кулака!»

Касатонов встал.

– Погодите, товарищи! Устные директивы принимаются только в бою. Устную директиву можно неправильно истолковать. Во-вторых, сразу после Беловежской пущи Президент России Ельцин… Борис Николаевич… заявил: все военно-морские базы на Балтике Россия возьмет сейчас в аренду. То есть Балтийский флот и вся его гигантская инфраструктура остаются за Россией. Президенту был задан вопрос. А Украина? Черноморский флот? Севастополь?

«А Украина и Леонид Макарович, – сказал Президент России, – это близкие нам люди. С ними не будет никаких проблем».

Так проинформировал меня адмирал Пенкин. Начальник политуправления. По соглашению товарищей Ельцина, Кравчука и Шушкевича у нас – единая армия. Во главе с товарищем Шапошниковым. У России пока нет своей армии. Командующий – есть, генерал-полковник Грачев, но правовая база российской армии не определена, хотя Россия, товарищи, – Касатонов встал, – правопреемник СССР и переприсягание, о котором дружно сказали сейчас Леонид Макарович и Витольд Павлович, невозможно. Не было такого в истории человечества…

– Значит, будет! – весело сказал Кравчук, поднимаясь изза стола.

– Мы все правопреемники, адмирал! – быстро, скороговоркой вторил Фокин. – Россия, Украина, Беларусь.

– Ну да, – согласился Скоков, – конечно. Армия как яблоко. И его все хотят надкусить.

Кравчук гордо стоял в центре совещательного зала, опираясь руками о стол.

– Решение принято, господа, совещание закончено.

– Как закончено? – не понял Касатонов. – Уже… все?

– А что еще?.. – удивился Морозов.

Рядом с Морозовым, по левую руку, сидел генерал Чечеватов – командующий Киевским военным округом. Он – небольшого ума. Это знали все. Обычно Чечеватов молчал, но сейчас – спросил:

– А в оперативном плане?

– Что в… оперативном? – не понял Морозов.

– Будут указания?

– Будут. Принять присягу всем соединениям в течение 48 часов.

– А если кто-то не подчинится? – уточнил Чечеватов.

– Придется покинуть территорию Украины. В 24 часа.

– А как же квартиры? – не понял Скоков. – Дача?

– Они отойдут в пользу государства, – на ходу объяснял Фокин, провожая Кравчука.

Все вскочили, отодвинув кресла, но Кравчук вдруг развернулся и подошел к Касатонову:

– Хочу напамятати, адмирал! Летом 72% твоих моряков прогутарили в Крыму за незалежность Украины – так?

– Так, – вздохнул Касатонов.

– А помнишь подсумки голусования, адмирал? Хорошая была цифирь.

– Очень хорошая, Леонид Макарыч. 48% – за вас…

– О! – выставил палец Кравчук. – О! – он победно смотрел на окружающих, ожидая поддержки. – 50 тысяч твоих моряков, все – за меня. Вэрно? Плюсани цивильних… – так?

– С гражданскими больше, – согласился Игорь Владимирович.

– Значит, нихто не виднимэ у черноморского народу право служити там, де вин хоче… – ясно?

Касатонов сник. Не было такого, чтобы он чувствовал себя героем. Верный человек – вот и все. Именно так, верный: Родине, присяге, флоту. Его отец – тот герой! И Горшков – герой; Владимир Афанасьевич был его вернейшим помощником, самой надежной опорой. Нет на флоте адмирала, который был бы сильнее Горшкова. Даже в мелочах: у Горшкова весь флот – в кулаке. Владимир Афанасьевич Касатонов – вторым номером. Всегда и во всем. Игорь – чуть мешковат, добродушен. Он все-таки больше хозяйственник, чем флотоводец. Главное – с душой человек. Идеальный руководитель для мирного времени – мягкий, принципиальный, спокойный… А тут вдруг такие события.

Скоков и Чечеватов – стушевались. Скоков – орел. А сейчас – вон как, стушевался, лица ведь нет. Понимает, наверное: квартиры в Одессе, да хоть бы служебные, это серьезно. Из-за этих квартир все его генералы (может быть, не все, конечно, но большинство) присягнут Кравчуку. – А Касатонов – наоборот; в нем поднялась сейчас какая-то такая сила, которую он прежде не замечал за собой. Ярость, наверное! – Да, точно: ярость! За державу обидно. А еще – за отца. За Горшкова. За всех. И за Нахимова с Ушаковым!..

– О завтрашнем дне, адмирал, – Кравчук вдруг твердо перешел на русский, – нам пока думать некогда, потому как сегодняшнего дня – сейчас по гланды.

Ему очень хотелось обнять Касатонова.

– Ты… ты… – Кравчук мучительно подбирал подходящее слово. Вокруг стояли все его соратники, напротив – Морозов, их нельзя обижать, генералы – самые обидчивые люди на свете, дети очень обидчивы и генералы, особенно – с тремя звездами. Но Касатонов ему всегда нравился; он – из тех людей, о ком нельзя, язык не позволит, сказать дурное слово. Кравчук видел: Касатонов – чуть не плачет. Может и в морду сейчас залепить… – это так понятно! Их можно поставить рядом: Касатонов и Тенюх? Кравчук вспомнил сейчас «Свадьбу в Малиновке», там… там… там тоже был Тенюх. В грязной тельняшке и с цветочком в кокарде. Кравчуку очень хотелось что-то сказать Касатонову, приободрить его, но Кравчук не знал, что ему сказать и как его приободрить:

– Ты… ты…

Помог Скоков.

– Разрешите анекдот, товарищ Президент?

– Шо?.. – вздрогнул Кравчук.

– Анекдот.

– Анекдот?

– Приличный? – насторожился Фокин.

– Так точно. Бог позвал мужика. Выбирай, куда хочешь? В рай или в ад? Мужик скребет в затылке: – Давай, – говорит, – в ад!

Кравчук насторожился:

– И шо?

Со времен ЦК КП Украины он боялся анекдотов.

– Спустили мужика в ад, а там, в аду, шалман: пьянки-гулянки, горилка, гармонь…

Мужик – к Богу: «Хочу остаться в аду!»

Он снова спускается в ад, а там – черт-те что! Колеса огненные, земля ходуном ходит… – все, как Дант описал.

– Шо описал? – не понял Кравчук.

– Муки! Муки, Леонид Макарович.

Мужик – обратно к Богу:

– А где ж, – говорит, – девки и гармонь?

«Э, милый, – отвечает Бог, – никогда не путай туризм и эмиграцию…»

Кравчук не понял, где здесь юмор.

– Все? До побачення, коллеги! И… – усмехнулся Кравчук, – спасибо, шо посмишили…

Он развернулся и прошел мимо стоявших вокруг генералов.

– Но Черноморский флот – это же 48 национальностей! – крикнул вдогонку Касатонов. – Москвичи, ленинградцы, дальневосточники… – перечислял он, – есть табасаранцы и кароины…

В Киеве, Леонид Макарович, кто-нибудь знает о кароинах?

Кравчук остановился.

– Кароины?

– Сейчас все разбегутся…

– Да пущай бегут! – ухмыльнулся он. – Мы – новых наберем.

– Откуда? – изумился Касатонов. – Все училища – в России! Из деревень брать? Станиц?

– И из деревень возьмем, – невозмутимо отрезал Кравчук. – Да я и сам с хутору, шо б ты знал…

Кравчук так хлопнул дверью, что портрет Горбачева – дернулся.

«А мог бы и упасть…» – подумал Касатонов, но его отвлек Чечеватов.

– Едем в штаб, – прошептал он, – в Москву позвоним.

Скоков, – оглянулся он. – Ты с нами?

– А вот заговор – это плохо, – усмехнулся Морозов, направляясь к дверям. – Раздавим, ребята!..

– Я пообедать хочу, – замялся Скоков, – осмыслить…

«Ну осмысляй, осмысляй!..» – хотел сказать Касатонов, но Чечеватов потащил его к выходу.

*До сих пор плавают. За огромные деньги катают туристов из Мурманска на Северный полюс.

**«Ликвидационная комиссия» оценила «Минск» и «Новороссийск» в два раза дешевле, чем американцы продают (на мировых рынках) вторичный черный металл. От приморской таможни требовалось: а) поставить печать и б) расписаться – последней строкой – в документах «на выезд». К самим кораблям, на их палубы, таможенников не подпускали. «Минск» и «Новороссийск» уходят «на гвозди», но досмотр кораблей, объяснял командующий Тихоокеанским флотом, предполагает «допуск», причем высшей категории: «государственная тайна».

Таков закон. Его – пока – никто не отменил.

«Что-то не то!.. – подозревала таможня. – Как это так? поставить печать без досмотра кораблей?»

Школа советского патриотизма: надо проверить корабли. Так исхитриться, чтобы об этом – никто не знал.

Своей «крышей» начальник таможни выбрал хабаровского журналиста Бориса Резника. Во-первых, Резник связан с КГБ. Во-вторых, он совершенно независимый человек, независимый и принципиальный.

Великая школа советского патриотизма…

В эту ночь капитан таможенной службы Александр Попов рисковал жизнью. Он напялил на себя найденный – по случаю – водолазный костюм и подплыл к «Новороссийску», стоявшему на рейде.

Саша, как акробат, забрался на его нижнюю палубу, хотя проделать этот трюк без посторонней помощи практически невозможно; «Новороссийск» – это громадина с девятиэтажный дом.

И что? На палубе «Новороссийска», уходившего (по «ликвидационной ведомости») в Пусан вроде как без всякого оружия, находились:

а) радиолокационные станции для обнаружения цели – новейшее оружие, проходившее под грифом «совершенно секретно»;

б) автоматизированная система средств противолодочной и противовоздушной обороны, американцы (прежде всего американцы) охотились за ней с середины 80-х, да без толку. Намногих приборах – заводская смазка, их специально – только что – доставили на «Новороссийск»;

в) навигационные комплексы ПВО и… – сотни единиц военной техники.

Как новейшая и суперсекретная военная техника оказалась на борту крейсера («Минск» был пуст, если не считать огромного контейнера с автоматами «Калашникова»), никто не объяснил. Виновных не нашли. Все двенадцать флотоводцев, подписавших «ликвидационную ведомость», говорили одно и то же: «был сознательно введен в заблуждение».

Гражданские и военные чиновники, причастные к сделке, уходили из жизни один за другим… – Прим. автора.

***В 2005 году Украина продаст России десять из двадцати этих машин за 20 миллиардов рублей. – Прим. ред.

Глава восемдесят шестая

Как только за Егоркой захлопнулась стальная бутырская дверь, он получил мощный удар в голову.

В камере тускло горели две лампочки. Камера маленькая, а людей – человек двадцать, не меньше; дышать нечем, совсем нечем дышать, и связки в горле – торчком.

Кто-то из бомжей, кажется – Иван-кошатник, говорил Егорке, что народ в тюрьмах дохнет от удушья, потому что дышать тут совсем нечем, особливо в жару…

Никто из этих… потных, грязных и полуголых людей не удивился, что прямо с улицы, без карантина, к ним закинули вонючего и завшивленного бомжа.

Если бы сюда, в камеру, вошел бы Ельцин с одеялом под мышкой, тоже бы никто не удивился.

Пришел – значит, так надо! В тюрьме никто ничему не удивляется…

Егорку никто никогда не бил, только отец в детстве, но отец – это не в счет; у всех мальчишек были тогда поротые задницы, потому что (есть нечего!) мелкий люд промышлял воровством. Однажды Наташка запустила в Егорку пустой бутылкой из-под водки. Но промахнулась, на ногах не стояла. Егорка – увернулся, а Наташка, в дупель пьяная, по утру ничего не помнила и не соображала.

– Че… за тварь, я не понял?.. – раздался писклявый голос с верхней шконки. – Слышь, задрыга! Имею один, но исключительный вопрос: ты че за перец такой?

Все зэки были какие-то потухшие. Блатной за версту отличает блатного, а тут – лапоть!

– А я теперь буду настоясший труп, – объяснил Егорка. И снова получил из-за спины по голове, потому что ответ был неподобающий.

В глазах у Егорки будто молния сверкнула. Он еще с минуту, не меньше, был на ногах, пытаясь сообразить, что же с ним происходит: крови нет, раны нет, сознания – тоже нет, все куда-то плывет-расплывается…

Люди, которых раньше никогда не били, успевают удивиться, прежде чем рухнут на пол.

– Куда пошел? – радостно удивлялся все тот же голос. – Вставай, алконавт. Разговорчик еще не начался!..

Кто-то, зевая, дал совет:

– Васька, подымь задрота и запихни на «вату». А то он всех говном провоняет… Моторный, бл…, хлопец!

«Вата» – это грязные матрасы на шконках.

Их «нижний ярус» был полностью завешан простынями. Как бы – отдельные палатки; сюда, под «полог», залезали по два-три человека, и им никто не мешал общаться друг с другом. Поднимался «полог» только на время проверки. Заключенные Бутырского замка были сплошь обовшивевшие и истощенные люди, дрожавшие перед своими начальниками, хотя никто из них не воспринимал тюрьму как конец собственной жизни, хотя били их беспощадно. И так же беспощадно, просто – на уничтожение, зэки лупили друг друга. Каждый новичок (если воровской «телеграф» не предупредил загодя о ВИП-арестанте) получал приветственный удар в голову. Таким как Егорка, было определено конкретно почувствовать: одна их жизнь – там, за забором, другая – здесь, в Бутырке, где все (и за всех) решает либо начальник тюрьмы, либо тот, кому назначено стать «разработчиком».

«Разработчик» – это профессия. Цель – ломка. Выбить из заключенных те «чистосердечные» признания, без которых следствие – в тупике. Если у следователя – хорошие «показатели», он орлом летел по служебной лестнице: все выше, и выше, и выше… Получал награды, премии, но главное – ему и его семье выделялись бесплатные путевки на курорты, ценившиеся сейчас еще больше, чем ордена.

– А ковырялочку устроим? – не унимался Васька. – Как, Джамиль?

Старик, сидевший за дощатым столом у маленького чернобелого телевизора, нехотя откликнулся:

– Успеем. Куда гонишь?

Он, похоже, был в камере за главного.

– Не, а если с душой? – не унимался Васька. – Прямо с-ча?..

– Обабить хошь? – усмехнулся Джамиль.

– Ис-шо как хоч-чу… Мамою клянусь!

– Ну и выйдет тебе пара неприятностей!

– Скажешь… тоже…

– А то!..

Егорка слышал все, что говорили эти люди, но ни слова не понимал. Догадался: это – о нем. А вот что от него нужно – не понимал.

Со шконки соскочил молодой, крепко сбитый парень, чем-то похожий на Владимира Высоцкого. Рядом с Егоркой стоял здоровенный битюг с фиксой, от которого воняло мочой.

Запахи в камере никто, похоже, не чувствовал. Зэки давно привонялись друг к другу.

– Поддай-ка, Кривой!

Вдвоем с битюгом, они подняли Егорку и небрежно забросили его на нары. Егорка с размаха так влупился о стенку, что чуть было не свалился обратно вниз…

– Кривой, дыбани его на запил и глянь – какая у одичалого шоколадница!..

Васька уставился на Егоркину задницу.

– Изюм. Я – первый!

– Да с-щас… – не унимался кто-то на шконке. – С чего такой фарт?

Васька жалобно смотрел на старшого.

– Я ж скучаю, Джамиль! Обмозгуй эту мурку! И выдай обчеству справедливейший приговор: пусть я – первый буду. Чего сиськи мять?

Зэки неодобрительно загудели.

– Говорю ж тебе: рано пока… – отмахнулся Джамиль.

– Так очань уж хотца! – не отступал Васька. – Мой атлет просит… прям! Он же беленькой переполнен.

Народ оживился. Васька молод, но карманник он со стажем. Начинал Васька как все, «атасником», быстро поднялся и стал «человек». Его не уважали, но терпели: с Васькой – весело, всем хотелось развлечений. Такие молодцы, как Васька Дурдом или Кривой, его подручный, не видели особой разницы между тюрьмой и волей. Егорку поместили в обычную «пролетарскую» камеру: здесь были только карманники. Бывшие чиновники и бизнесмены, то есть – люди с деньгами, находились этажом выше. Там – другие камеры, полегче; за каждый «нормальный уголок» приходилось платить, причем – каждый день, как в отеле. Почти всю еду из дома у зэков забирали офицеры или конвойные.

Самое важное: бить или не бить? Кто сегодня быстрее заплатит? Следователь? За показания? Или его жертва? Чтоб не били!..

В каждом следственном изоляторе Российской Федерации имелись с недавних пор специальные «бей-бригады». «Рукопомойничали» в этих бригадах сами заключенные, то есть бандиты, поступившие – после ареста – на негласную службу к тюремщикам. По приказу следователей «разработчики» либо вбивали в зэков их «собственные чистосердечные показания», либо – выбивали из них для будущих протоколов те «показания», которых не хватало следствию или прокурорам.

Каждый человек, попавший в тюрьму, даже во сне думает только об одном – как выбраться на волю? Две недели карцера приравнены, среди зеков к году отсидки. А… месяц? Месяц карцера? – Те, кто понимает (догадался уже), что воля – это не так-то просто, изо всех сил стараются, чтобы здесь, в тюрьме, не огрести – по глупости – еще один срок, новый. За что?

За гордыню!.. За непослушание!..

Получив «приветственный удар» на пороге камеры, новичок тут же «придушался» полотенцем. Потом его закидывали на верхний «ярус» шконки и насиловали – до тех пор, пока из «шоколадницы» не выступала кровь.

В тюрьмах насиловали всех, даже стариков. (Старики – что? не люди, что ли?!) – Ну а через день-другой новичку конкретно объяснят, какие показания от него нужны – какие и на кого. Если он тупит, «бей-игры» продолжаются, но теперь – с остервенением. Новичка душили полотенцем, иногда ему на голову натягивали целлофановый пакет. Так начиналась главная пытка: током. Один оголенный проводок вставляется заключенному в ухо или в «змеевы орехи», в гениталии. Другой – в розетку.

Несчастный тут же получал аж 220 вольт!

Слабые умирали, но такой финал в СИЗО не приветствуется.

Что делать? в любой работе есть брак. В медицинском заключении о смерти нет, разумеется, самых главных слов – пытки. Пишут (всегда!) что-нибудь другое. Острая сердечная недостаточность, инфаркт, инсульт… – среди врачей и надзирающих прокуроров нет, ясное дело, самоубийц!

Васька Дурдом лучше всех знал, как надо мастырить. Это искусство, между прочим: так симулировать заболевание, чтобы сразу оказаться в больничке.

Ну например: если размять во время прогулки комочек мокрого снега и приложить его к голому телу, густо посыпав солью, на коже сразу возникнут сине-бурые пятна.

И – крик цесарки: фраер, я умираю!

Здесь, в больничке, можно отдохнуть. Только здесь. И – в карцере.

Что лучше? Карцер или больничка?..

Васька с надеждой смотрел на старшого. К Джамилю нельзя обращаться дважды: ударит. Что остается? Надеяться и ждать!

– А ты атлета не лапуй, – советовал кто-то. – Слезай с дрочки, пока не поздно!

Возник спор.

– Ему – поздно, – сомневался мужик с огромным, как пень, животом.

– А аппетит? – хныкал Васька. – Я ж с аппетитом товарищ…

– Не товарищ, а свинья, – подсказывал кто-то. – Согласен, дуря?

Зэки одобрительно засмеялись.

– Свинья, – оскалился Васька, – но – с аппетитом.

Просто спермоторея у меня, – добавил он. – Эх, жизнь наша бесова… нас еб…т, а нам некова!..

И он отбил руками на сердце чечетку.

– Не колоти по сердцу, дуря… – посоветовал Кривой. – Беспокойным помрешь!..

В камере стоял густой табачный дым. Не только лиц, но и голов людей было почти не видно. Стекол за решетками нет, выбиты черт-те когда, еще при Сталине, наверное, но дым все равно стоял коромыслом и – не уходил.

– Противогондонный пидор… вот ты кто! – бросил Кривой.

Он неотступно следил за Егоркой: жизнь в московских подвалах так хорошо его закалила, что Егорка быстро пришел в себя.

Ему хотелось водки. Плевать, что тюрьма: ему так хотелось водки, что все мысли сейчас были только об этом.

Кривой доложил:

– Глянь, Джамиль! Одичалый-то гляделки разул…

Зэки подустали, интерес к Егорке пропал, но тут подскочил Васька.

– Доброе утро, барашек! Обчество приветствует тебя в нашем закрытом пансионе… для особо одаренных мальчиков…

– А ща уже утро? – усомнился Егорка.

Он хотел встать, но ноги не слушались. Егорка ощупал голову: вроде цела, хотя боль – адская. Подумав, – перед ним как-никак важный человек стоит – Егорка сполз со шконки на заплеванный пол. Никто ему не помог: зэки устроились возле страшненького, еле говорившего телевизора и – ждали хоккей.

– Неужто утро?.. – удивлялся Егорка. – Отключился я… штоль?

Васька заржал:

– Выломиться хочешь? Пришел пешком, да не уйдешь тишком! Кликуха есть?

– Егор Семенович… я, – объяснил Егорка.

– Оч-чена даже приятно! – улыбился Васька. – А я вот – Васька Дурдом. Будешь любить меня, – а, Егорушка?

Он закатил глаза и стал чем-то похож на девочку.

– Так я со всем уважением… – прошептал Егорка. – Голова только как ватой набитая… Не моя сейчас голова.

– Больно небось? – Васька участливо смотрел на Егорку.

– Очень больно, товарищ…

– Называй меня просто: «гражданин начальник».

– Есть… – прошептал Егорка.

– А если сща… ис-шо больнее будет? Багровина явится?

– Зачем? – испугался Егорка. – Не надо бы больше больнее…

Удар, сваливший Егорку, был рассчитан на медведя, конечно. Васька знал: если – бить, то сразу в темечко: дураком станешь, а голова цела, ни синяка, сука, нет, ни царапины!

Он так крутился перед Егоркой, будто отплясывал «Яблочко»:

– Че ты нарванный такой? Вот я – вор. Я воровал и сел! Я за дело сижу. А ты за шо?! Ни за шо? Таракань, знача, к параше. Если – «ни за шо», знача ты – ни бе ни ме. За «ни шо» садют тольки му…аков, – объяснил он и вдруг – взвизгнул:

– Ты глянь, Джамиль, какая жопа! То ж не жопа, а счастье!.. Не иначе как выходной ноне, – кто знает, братва? Выходной у нас – всегда праздник. Всех прошу, – паясничал Васька, обращаясь ко всей камере сразу, – кто перед старшим за Ваську слово замолвит?

Хочу его, хочу!.. – писклявил он. – Проникнись, Джамиль! Я очень страшно хочу сейчас Егора Семеныча. Не то мусора сбрызнут его на допрос, а я – с чем останусь?..

Ат-ракцион номер раз! Уважаемые люди, хватит чалиться за бесцельно вырванные… поганым мусорьем… наши лучшие годы! С-ща Егор Семенович предъявит обчеству сладюлю. Она ж как целина не тронута… до гражданина Хрущева. – Внимание! – горланил Васька. – Ат-ракцион! Егор Семенович показывает сладюсенький свой амортизатор…

Хоккей Джамиля не интересовал, и он трудно, с одышкой и кашлем, перебрался на шконку.

– А ты, Васька, пархач… – бросил Джамиль.

Обычно он говорил очень тихо. Все напрягались, когда Джамиль – говорил, поэтому его всегда было очень хорошо слышно.

Когда-то, лет сорок назад, он был, как и все в этой камере, «домушником». Сначала Джамиль работал в Батуми, а потом – в Кобулети, в сельской местности.

Грузинские воры короновали всех подряд; не было там строгих правил. В Москве – были. В Сибири – были. А на юге – шалман! У кого есть деньги (у воров всегда есть деньги), тот и король. Главное, чтоб жены не было. Поэтому при ворах, при общаке, всегда крутились проститутки. По молодости Джамиль мечтал о короне, но в Грузии (маленькая страна!) развернулся Джеко, он не грузин, он – ассириец, у ассирийцев, всех ассирийцев, твердые представления о чести. В отличие от грузин, они не умеют дружить, потому что у ассирийцев – железные представления о чести и честь для них – выше дружбы.

Джамиля не короновали. «Паханом» Джамиля величали из уважения (да и то – только здесь, в этой камере). Но Джамиль – правильный вор. «Если я, влезая в хату, – говорил Джамиль, – слышал плач ребенка, я все бросал и сразу уходил: вдруг это плачет будущий вор?!»

Джамиль был знаменит тем, что его указательный палец работал как отвертка. Он лихо сточил на пальце кость, долго лечился, но палец действительно стал как отвертка.

Такому вору, как Джамиль, не нужны охранники: он все делал сам и мог открыть – пальцем – любой замок. Проверено!

– Пархач, пархач, – повторил Джамиль, – …бесноватый…

– Да я к Егорушке – со всей любовью, – заискивал Васька перед паханом. – А он – козлит, – от-че творится, Джамиль!

Парашют мой, значит, пузыритси… – объяснял Васька. – А сученыш меня… как щенка отхарил!

– Да что за лоретка тебя захочет? – бормотал Джамиль, растягиваясь на шконке. – Окромя Кривого, конечно…

По камере бежал нехороший смешок. От таких, как Васька, в хате – один беспорядок!

А Васька, конченная бл…, все еще приставал к Егорке:

– Слышь, не подведи! Скинь порточки, скинь…

Он так ужасно дышал Егорке в лицо, что Егорка – просто задыхался; тут от всех воняло черт-те чем, но от Васьки – особенно.

– Ну! – требовал Васька. И вдруг сам попытался стащить с Егорки штаны. – Ты че-то не п-понял, задрот?.. – заорал он и растерянно оглянулся:

– Во неусвойчивый какой!

К Ваське тут же подскочил Кривой:

– Слышь ты, пердячий пар! – и он схватил его за грудки. – Другие дяди тоже е…аться хотят!

Ударом Васька сбил его руки, но – отошел:

– Ха-теть не вредно… – пробормотал он. – Решает старшой, у нас – не безотцовщина!

Зэки смеялись, но к ним – никто не повернулся.

– Мы еб…ли все на свете, кроме шила и гвоздя! Шило колется в зал…пу, а гвоздя е…ть нельзя! – загорланил Васька. – У-ух!

И он опять отбил руками чечетку.

…Егорка так и не понял, за что его загнали в тюрьму. Или про Горбачева дознались? Даже Катька – и та ничего не знала. Олеша? Борис Борисыч? В Ачинске нет предателей.

Интересно, – задумался Егорка, – в тюрьме рыбу дают?

Он любил щуку. До чего вкусна, зараза! Особенно если котлетки сделать. Щука в Сибири – самый наивкуснейший зверь! Еще, говорят, хорош таймень, но тот в холодных реках живет. Егорка на северах никогда не рыбачил. Случай не подвернулся, а так бы он – с удовольствием…

По инструкции, Егорку полагалось снарядить в карантин, но карантинные камеры в Бутырке – такие крохи, что они всегда переполнены. Люди спали здесь в карантине, ровно по шесть часов, в четыре смены, по-другому – не получалось. Кто-то, правда, умудрялся спать стоя, прислонившись к стене, но спать стоя – опасно, можно упасть, удариться головой.

Васька жалобно смотрел на Джамиля:

– Он же изводит меня своей попкой, старшой! Мой член… правительства… хочет! Прямо сча хочет Егора Семеныча!..

Джамиль не ответил. Даже не посмотрел в его сторону. Тяжело вздохнув, Васька устроился у телевизора; здесь Кривой отчаянно мылился с мужиками в карты, и Васька – пристроился рядом: он любил азартные игры.

Егорке полагалось молчать, а он, дуралей, решил взять Ваську «на жалость» и осторожно подполз к нему, поддерживая руками порточки.

«Русский же он… – размышлял Егорка. – Разишь можно русскому с русским и – не договориться? Нас же мало так, русских. С каждым днем – все меньше и меньше. Как же не договориться, когда Бог велел беречь народу друг друга?..»

– Скажи, мил человек… – начал Егорка. – Ты часом меня не попутал? Темно ж было… – жалобно лепетал Егорка. – Можа попутал с кем? Так я не в обиде, ты знай… Я – ко всему привыкший, потому как с добром к людям живу, с молитвой…

Кривой – разозлился, даже карты отбросил:

– Джамиль! Пряник заголосил. Можа, вгоним ему ума… в задние ворота?

Васька тут же подскочил к Джамилю.

– И просьбы по нему не было… – напоминал он.

Речь была о тюремном «телеграфе», который загодя предупреждал обо всех, к кому надо иметь уважение.

– Сам взгляни… какой ам-мортизатор!.. – Васька развернулся к столу и скинул с себя старые треники. – Умоляет же прям!..

Его конец вырастал на глазах.

Зэки заинтересовались, хоккей был скучный.

– Сперматорий… – мечтательно произнес кто-то из них.

Джамиль разозлился, поднял голову и поманил Ваську пальцем:

– Тебе случайно зубы не жмут? Может, второй глаз – лишний?

Васька пугливо натянул треники:

– Я извиняюсь, конечно.

– Главпетух, – сплюнул Кривой.

Эти люди харкали, а не плевали; у них сейчас все было не как у людей.

– К пахану уважения нет… – добавил он.

Зэки загоготали. Теперь все ждали, что же скажет старшой.

– А может, бердач на завтра отложим? – неуверенно предложил кто-то за столом. – Скоро спать надо…

– Во опупел? – возбудился Васька. – Где я – и где завтра? Завтра, можа, меня порешат?!

Джамиль понял, наконец, что зэкам, «обчеству», Егорка сейчас интереснее, чем хоккей; он – старшой, но по-своему Джамиль тоже зависел от этих ханыг, от их настроения и просьб, хотя вида – не подавал.

– Убедительно гундосишь, – промямлил Джамиль. – Только дураки откладывают на завтра то, что можно сделать сегодня!

Васька хорошо знал Джамиля.

– Наша взяла! – заорал он и – бросился в танец.

– Мы е…ли – не пропали, пое…м – не пропадем! – надрывался Васька, пожирая Егорку глазами.

Тот был ни жив, ни мертв.

– Поцелуй же меня, сладенький!.. – приставал Васька. – Любить – не люби, да почаще е…и!

Он и в самом деле был настроен сейчас только на секс. –

Как… поц-целуй?… – оторопел Егорка. – Зачем… поцелуй?..

– В губы, сладкий, в губы… – объяснил Васька. – Педараст я, понимаешь? Слыхал о нас?! Все еб…тся на земле, – распевал Васька во всю глотку, – даже клоп – такая гадость! – и тот находит в этом радость!..

Егорка знал, конечно, что где-то есть такие мужики, которые по аномальности любят только друг друга. Только в Ачинске, у них на производстве, таких как Васька, отродясь не было. Еще чего! Засмеют, поди, как на идиотов смотреть будут. Как ты с таким вот товарищем выпить придешь на фабрику-кухню?

– Ну не томи, председатель… – умолял Васька.

– С-щас! – огрызнулся Джамиль. – В-взвизну – и побегу!

– Я ж какой день не трахнутый хожу…

Кривой поднял голову:

– Какой, бл…?

Зэки опять загудели. Чувствовалось, что это «обчество» любит справедливость. Даже в мелочах.

А Васька опять пустился в пляс.

– Папа любит чай горячий, Васька любит х… стоячий… У-ух!.. – веселился он.

Джамиль встал.

– Коллектив! – начал он. – Разобрать сейчас надо тему одну непростую. Перед вами – новопредставленный нам администрацией этого небогоугодного заведения, некто Егор Семеныч. И его детский, никем не тронутый попенгаген.

Напротив Егора Семеныча выстроилась сейчас цельная… голубая дивизия.

– Дикая! – усмехнулся кто-то.

– Именно так, – согласился Джамиль. – Что люди скажут? Внимательно жду.

– А че его беречь-то? – крикнул Кривой. – Большой мерзости охота!

Кривой так смотрел на Джамиля, словно сама жизнь только что отняла у него весь смысл его существования.

– Я буду первый! – предложил Кривой. – Так же, Дуря?

Васька аж побледнел:

– Эт-то че ис-шо… за заморочка? Послушайте, Кривой. Что вы приеб…сь до Егора Семеновича, как чирей до пионерки? Сидите уже тихо у телевизора!

Пахан, скажи Кривому веско; не надо мне горе с пустяка делать!

«А если б в камеру сичас Ельцин вошел? – вдруг подумал Егорка. – Что он скажет о своем народе?»

Зэки предвкушали мордобой.

– Щ-ща я ему первый взнос сделаю… – предупредил Васька. – Вся его волосня сразу ходом пойдет…

– Так можа в карты рассчитаем? – крикнул кто-то со шконок. – Будет по справедливости!

Джамиль не торопился с ответом. Такие люди, как Джамиль, никогда не торопятся.

– Старшой, мы тут жопу не поделили… – докладывал Васька. – Кривой хочет счастья за мой, сука, с-щет!

– Это кто сука? – подскочил Кривой.

– Я сука, – развел руками Васька. – Поэтому жопа – моя!

Камера – что та же банда; Кривой (по «низкому» положению в банде) относился к «шушере».

Джамиль не любил, когда спорят. Он вообще не любил беспокойных.

– Чухан не баба, – объяснил он. – Чухан всех выдержит. На Егора Семеновича я выделяю каждому по двадцать минут. – Раз стояк нынче такой, – добавил он.

– Так по двадцать маловато будет… – протянул Кривой. – Барсик-то сладкий…

Зэки опять загудели: стало интересно. Одно дело, когда трах идет под пологом, скрытно. Полог поднять – западло, это не по понятиям, накажут. Ночью и накажут – можно жизни лишиться. А тут – как в клубе с шестом. Трах на глазах у всех – здорово и забавно!

Опять подлетел Васька и накинулся на Егорку:

– Слышь ты, свинячья морда! Мокрощелину – готовь!

– Чего?.. – прошептал Егорка.

– На бок кувыркнись, – объяснил Васька. – Я сейчас ковырялочку организую! Подготовлю малек твой не тронутый попенгаген, так что ты – не боись!..

Егорка подумал, что сейчас он умрет. – Эх, Катька-Катька! пропадешь ты теперь в случайной подворотне! Похоронить по-людски не случится; никому ты теперь не нужна…

Кто-то нагло содрал с Егорки штаны и опрокинул его лицом на матрас.

«Начинается? – подумал Егорка. – А ведь и правду люди гутарят, что вся Россия – тюрьма?»

В этот момент лязгнул засов. Ударом ноги распахнулась дверь, и конвойный выкрикнул: «Иванов Егор!»

«На расстрел ведут», – догадался Егорка.

Он плакал сейчас впервые в жизни.

Глава восемдесят седьмая

Штаб Киевского военного округа, которым командовал генерал-полковник Виктор Степанович Чечеватов, находился в пяти минутах езды. Касатонов был как в лихорадке: потерять Черноморский флот! Ладно бы в бою, в море… так не в бою же, не в бою, а в Беловежской пуще, в двух шагах от Брестской крепости…

Если бы Брестская крепость знала, что пройдет всего ничего – полвека, и та страна – великая страна, – за которую здесь, в этих стенах, шли сокрушающие бои, – если бы Брестская крепость знала, что наступит день, приедут трое, и за сутки (быстрее, чем сутки) раскидают Красную, теперь – Советскую, армию по разным странам… это – тебе, это – тебе, это – тебе, не жалко… так вот: если бы люди знали, что здесь, в Бресте, они, великие воины, умирают за страну, которая через полвека, всего через полвека, развалится исключительно потому, что эти трое (лидеры!) не сумели договориться со своим Президентом, как бы они воевали? так же? как тогда? до последнего патрона? до последней капли крови?..

Касатонов бросился к телефонам. Первый звонок – командиру, маршалу Шапошникову:

– Товарищ министр! Докладывает командующий Черноморским флотом Касатонов. Нахожусь в Киеве. Президент Кравчук провел совещание. Никто из нас, командующих, не понимает, что сейчас происходит. Вверенный мне Черноморский флот – на грани восстания.

Шапошников вздрогнул.

– Не надо… восстания, – попросил он.

– А что сказать морякам? – рассвирепел Касатонов. – Что у моряков теперь другая Родина? Украина? А Генштаб расположен на берегу Днепра?!

Он никогда не повышал голос – не умел. Сегодня Касатонов кричал в первый раз.

На кого? На своего начальника! Министра обороны Советского Союза.

Шапошников – ничего не сказал. Он – будто умер.

– И почему тогда Украина, а не Грузия? – напирал Касатонов. – Или Турция? Они ведь тоже считают Черное море своей оперативной зоной!

Телефон работал чудовищно, ничего не слышно, одна трескотня.

– Алло! Товарищ министр!.. Вы меня слышите?!

– Слышу.

– И какой будет приказ?

– Что?

– Приказ… какой? – повторил Касатонов.

– Приказ? Шапошников, кажется, «включил дурака».

– Так точно.

– Приказ… такой: держись, Игорь!

И Шапошников повесил трубку.

Рядом стоял Чечеватов, его руки дрожали. Он уже послал адъютанта за коньяком, но Чечеватову категорически нельзя выпивать, неровен час – уйдет, поэтому адъютант не спешил.

– Ну что? – тихо спросил Чечеватов.

– Сдали, Витя…

– Ясно. А Ельцин?

– Так он и сдал… ты не понял?

– Вот, значит, как…

– Политическое решение, похоже, действительно есть…

– Говорят, Шапошников утром рапорт подал.

– Кощей думал, что он бессмертен, – усмехнулся Касатонов. – Пока не встретил гопников!

– Хороши гопники…

– Где твой коньяк?

– Где коньяк, Денис?! – заорал Чечеватов.

Стены тряслись, когда он орал. Адъютант испуганно влетел в кабинет:

– Несем! –

Откуда и куда, полковник?

– Еще минута, товарищ командующий.

– Выйди.

Ну, Игорь, – повернулся к нему Чечеватов. – А делать-то что?

– Делать?

– Делать. Тебе и мне.

– Россию спасать, генерал! А что еще остается?..

Командующий Военно-морскими силами СССР, адмирал флота Чернавин к телефону не подошел.

Сказался больным.

В пять вечера Касатонов вылетел в Севастополь. Каждые полчаса Касатонов звонил по спецкоммутатору Ельцину и слышал одно и то же: Президент вне связи, Президент вне связи…

Приземлившись в Бельбеке, Касатонов получил рапорт от контрразведки: в войсках Киевского, Одесского и Прикарпатского военных округов идет подготовка к присяге…

«А Скоков? – не понял Касатонов. – Предал?»

Как так?

Оказалось, все – еще хуже. После совещания у Президента Украины генерал-полковник Виктор Васильевич Скоков вылетел из Киева в Москву. Думал пробиться к Шапошникову. Зачем? «Чтобы как-то его встряхнуть», – объяснил он своим адъютантам. Морозов тут же об этом узнал и отстранил Скокова от командования округом. Из Киева во Львов тут же прибыл новый командующий – генерал-лейтенант Степанов. При нем был только один документ: текст воинской присяги на верность Украине. Скоков тут же развернул самолет командующего, прилетел во Львов, но его не пустили в штаб округа – как иностранца.

Вышел часовой, кажется – ефрейтор, и объявил:

– Пропустить не можем. Вы здесь больше не служите!

Генерал-полковник униженно стоял на КПП и – рыдал как ребенок. У полководца по-подлому отняли его армию. Скоков приказал адъютанту достать табельное оружие.

Адъютант стоял перед ним по стойке смирно.

– Ну? – не понял Скоков.

– Комендатура нас только что разоружила, товарищ командующий… – доложил он. – По уставу, это оружие округа. А мы – отстранены…

С Чечеватовым было еще страшнее. Выпив с Касатоновым по стакану, он отправился в свой любимый «Млын», к борщу с пампушками. Обедал он долго, а пока он обедал, в Штабе округа собрался Военный совет. Все члены Военного совета – все как один! – присягнули Украине.

Предательство? В СССР (это – от Сталина) «предательство по необходимости» не рассматривалось, чаще всего, как предательство. «Время такое было, – объясняет Глебов в «Доме на набережной». – С времени пусть и спрашивают…»

Сразу, без ропота, единогласно, Украине присягнули все воздушные армии: 5-я, 4-я, 17-я – вся стратегическая авиация округа.

Не каждый мог выдержать этот позор: переприсягание. Тысячи генералов и офицеров тут же подали рапорта. Отправились на Родину. Туда, где их не ждали, где им – никто не обрадовался, наоборот: у них же нет квартир, а у их детей – школ, яслей и садиков. Самое главное: нет работы. Российская армия – не существует. Шапошников – уйдет, будет Грачев… – ну и что? Лишние генералы, тем более – офицеры, никому не нужны. Зачем России столько солдат?

Если бы кошки умели дружить, они бы тут же выгнали всех собак. Но кошки не умеют дружить…

…Касатонов так и не сказал Пенкину о совещании у Кравчука. А как сказать? Как есть? – Так, мол, и так, министр Шапошников и главком Чернавин – законченные негодяи?

Ну хорошо: этим орденоносцам не по зубам оказался «исторический поворот». Слабаки – да. А все слабаки – негодяи. Потому и слабаки, что негодяи; подвержены предательству.

Чернавин, кстати, не подал рапорт об отставке. Хочет служить Родине. Раньше Родиной был СССР. А теперь? Кто у него Родина? Он же – с Украины, из Николаева. Если Кравчук позовет, даст квартиру и дачу, может быть – уедет? На смену Тенюху? Ведь Тенюх – это просто смешно!

– Я вот, Игорь Владимирович, не пойму, – рассуждал Пенкин. – Черноморский флот – ясно. Мы не подчинимся – ясно. Что тогда у Тенюха? Днепровская флотилия? Но это же – как армия Сан-Марино!

Крейсер «Москва» ходил под флагом адмирала Касатонова.

– В Сан-Марино есть армия? – удивился Игорь Владимирович.

– Так точно, 80 человек. Их при желании захватит любая русская свадьба…

Пенкин был прав. С мая 91-го в Севастополе полуподпольно действовал Союз офицеров Украины. Его возглавлял капитан 3-го ранга Пляшечников. В него вошли несколько сот моряков – уроженцы Украины. В кают-компании крейсера «Москва» вдруг появился позолоченный портрет Кравчука. Такой же портрет (из одной лавки, что ли?..) появился было и на крейсере «Кутузов», но рядовые матросы тут же содрали его со стены и бросили за борт.

«Москва» считался «стариком». Но это был очень мощный корабль. На его вооружении – 104 ракеты, «Вихрь» и «Шторм». Они полностью «накрывали» 6-й американский флот, вдруг полюбивший Черное море.

По Севастополю побежали слушки: если флот переходит Украине, «Москву» тут же пустят на металлолом.

В газете «Совершенно секретно» появился личный дневник пресс-секретаря Грачева, полковника Виктора Баранца:

«…Критической точкой стала черная буханка хлеба, которую со вчерашнего дня начали выдавать офицерам Генштаба и Минобороны, чтобы их семьи не умерли с голоду. В это время офицерам в войсках по 3–4 месяца не платили зарплату. Жены варили суп из крапивы. Я озверел, когда узнал, что тогда же десятки миллионов рублей, украденных у государства, у армии, минобороновские генералы, близкие к Грачеву, переводили в частные банки, чтобы там деньги нагуливали проценты. И я понял, надо вешать китель на гвоздь…

…Я голодный и злой. Сегодня опять ушел на службу задолго до того, как проснется моя семья. Чтобы не смотреть в глаза жене, детям и догине Шерри. Моего офицерского пайка с осточертевшей говяжьей тушенкой хватает только на неделю. В холодильнике – пусто. Сквозь давно не мытые стекла своего генштабовского кабинета я гляжу на президентский кортеж, несущийся по Знаменке в сторону Кремля. Из моего окна можно элементарно угрохать машину Горбачева. Гранатомет или граната типа «Ф-1» – вещи для этого отличные, но слишком шумные. И для прохожих небезопасные – много осколков. Останется только застрелиться сразу после того, как разлетятся на куски Президент и его длинный, сверкающе-черный членовоз. Есть еще один способ отправить Горбачева на тот свет. Установить радиоуправляемую мину на дороге в лючке канализации, над которым наш Верховный регулярно проезжает. Мину можно купить на любой толкучке за 500 баксов. Это примерно две мои месячные зарплаты. Но где взять деньги, если государство не отдает армии долги?..»

Сильно, да? Разумеется, Баранца тут же уволили, и он теперь, – вот она, демократия, – работает в «Комсомолке».

Касатонов хорошо знал Баранца. Не удержался, позвонил: «Откуда у тебя такие мысли? Пристрелить Верховного?..»

Баранец не стеснялся в выражениях:

– Игорь Владимирович! Выхожу на «Арбатской», иду в Генштаб. Под ногами скользит какой-то шкет. Лет десять, не больше.

– Дядя, тебе не стыдно? Н

адо ж, думаю, как тебя расписюнило! Даю укорот. А зубы у мальчишки щербатые, прям как у меня в детстве…

– Не стыдно? – пристает.

– А чего стыдиться-то? – говорю. – Что ты – полковник, – вопит мальчишка…

На поле лежал лейтенант ПВО.
Не пулей убитый…
Задолбало его!

Для себя Касатонов уже решил: если Ельцин отправит его в отставку (а это, кажется, вопрос дней), он найдет для себя тихую гавань. Маленький домик где-нибудь у моря.

Если Крым отныне – другое государство, тогда… где? В Сочи? В Геленджике? Сочи и Геленджик – это курорты, там шумно; курорты – это не гавань для моряка!

Единственный человек, до которого Касатонов смог в этот день дозвониться, был Руцкой.

– Руби концы и уходи в Новороссийск, – кричал Руцкой.

Бросить Севастополь? Все базы? Людей? Ремонтный завод в Балаклаве? в скалах?

Качку Касатонов тоже любил. Особенно морские брызги; как это здорово, когда брызги освежают лицо, когда ветры бьют в грудь, борются с тобой, борются отчаянно, хотят тебя опрокинуть, сбить с ног. Стихия делает человека сильнее, жизнь на утесах и жизнь на земле – это разная жизнь, а море – что тот же утес: рискни, одолей!

Касатонов так и не научился отдыхать. Пробовал: уезжал в санаторий, в «Барвиху», здесь хорошие врачи и не бывает скучно. Но хватало его разве что на неделю. Через неделю – сбегал. Говорил жене, что ему – не до отдыха, что он – как крестьянин, ведь крестьяне ничего не умеют, жить не умеют, только – работать. В русских деревнях, кстати, никогда не было гамаков. Это у дачников гамаки, но дачники – это уже интеллигенция, а с интеллигенцией у моряков – боевых моряков – как-то не очень (всегда!) получалось…

Эх, Кравчук, Кравчук… – чужой ты для флота, вот что. И флот для тебя, Леонид Макарович, тоже чужой.

Чужой и опасный. Ты сделаешь все, чтобы этот флот уничтожить. На гвозди продать. На металл. «Да и с кем воевать-то?» – скажешь ты. С кем Украине воевать? От кого обороняться? Кому она нужна: золото, платина, нефть, газ… – ничего тут нет, одно село да уголь, но с зимами, как здесь, много не посеешь, да и – дорого, электричество дорогое…

Что делать? Поднять мятеж? Сбежать из Севастополя в море, выстроить корабли и объявить, что Черноморский флот был, есть и будет российским? Что Черноморский флот подчиняется только Президенту Ельцину?

Какая глупость; ведь Кравчук ясно сказал, Ельцин сам отказался от Черноморского флота. Мятеж во славу России и руководителя России, который твердо говорит, что Черноморский флот России больше не нужен?

Шапошников – скрылся, Чернавин – скрылся, Ельцин – скрылся.

Руцкой подтверждает: сдали флот. Борис Николаевич флот сдал.

Даже – не продал. Просто подарил. Новому союзнику и другу – Кравчуку.

Мятеж? против кого?!

Выходит, против России? И ее руководителя – Бориса Ельцина?

Всего четыре месяца как Касатонов командует Черноморским флотом. Прежний командующий, адмирал Хронопуло, поддержал ГКЧП, поэтому Шапошников сразу отправил его в отставку.

Сейчас Михаил Николаевич Хронопуло руководит представительством Крыма в Москве.

Разве плохо?

Все – как-то устроились. – Это слово, «мятеж», для советского моряка, тем более – для адмирала (адмиралы уже в детстве принимают присягу), воспитанного в духе верности Родине, так вот: мятеж для советского моряка – это то же самое, что измена Родине.

Если Родина теряет сейчас Черноморский флот, мятеж его личного состава, всех его кораблей и мятеж всех тех, кто остался на суше, на берегу… измена?

Касатонов предает Ельцина, потому что там, в Беловежье, Ельцин предал Касатонова? И – в его лице – весь Черноморский флот? Всю Советскую Армию? Весь флот: Черноморский, Балтийский, Северный, Тихоокеанский?.. Всю страну?

Но если Ельцин предал сейчас всю страну, «от Москвы до самых до окраин», почему страна-то молчит? Куда она делась? Затаилась от боли? Так не бывает!

Разрывается, разрывается голова… – с характерной беспощадностью к себе самому, Касатонов разрывал себя вопросами. Они возникали один за другим и становились… все страшнее и страшнее. Ситуация – совершенно идиотская; если Россия только что сняла Черноморский флот с довольствия (и Генштаб сделал это тайно, без директивы), значит, у России… нет денег на флот?

А тут – мятеж. Россия, деньги давай! Плати, как платила! Можешь или не можешь – твои проблемы. Нам, морякам, какая разница?

Задача… да? Пальчиком погрозить своему Президенту.

И – ракетами Челомея.

Президент тут же отправит Касатонова в тюрьму. В лучшем случае – в отставку.

Ну и кто он тогда? Мальчик для битья? Мишень для насмешек?

…Касатонов и Пенкин бродили по палубе уже битый час, о чем-то говорили, но это был – рассеянный разговор. Игорь Владимирович так устроен, кто-то сейчас должен быть рядом с ним. Час назад он позвонил Скокову – тот пьян в дрезину. Потом Касатонов позвонил Чечеватову. То же самое: пьян, собирает вещи. Грачев передал Чечеватову: Президент Ельцин собирается отправить его на Дальний Восток. На округ. Он крупнее, чем Киевский, так что Чечеватов, скорее всего, получит генерала армии. Есть еще Одесский округ, но его командир – в больнице: рецессивный панкреатит. – А Касатонов? Что с ним? Грачев – тоже молчит. Пьяный Скоков говорит, что Грачев – тоже пьян. Кто с горя пьет, кто от счастья…

Видя, как разбегается – в июне 41-го – Красная Армия, Сталин, говорят, тоже ушел в запой.

Как же плохо, что Касатонов – не пьет. Легче бы стало, легче…

– Хотите анекдот, товарищ командующий? – приставал Пенкин. – Кто был самый трезвый в Беловежской пуще?

Луна неохотно выползала из-за туч и – снова пряталась; ветер действительно стих, да только не стих, похоже, а спрятался; чтобы подгадать момент и опять рубануть по людям – как ножом…

– Кравчук, конечно, – усмехнулся Касатонов. – Крым себе оставил!

Анекдот свежий, но уже – с бородой…

– Надо же, я удивить хотел… – извинялся Пенкин.

– Хочешь, я тебя удивлю, Александр Александрович?

– Слушаю… – Пенкин наклонил голову.

– Ты знаешь, что произошло с Борисом Николаевичем, когда Леня Грач рассказал ему твой анекдот? Представляешь: Дом Союзов, сабантуй… значит… в честь Беловежья, Лещенко поет, обнимаясь с Кобзоном, им все равно, кому петь, а тут – Леня Грач из Крыма. Ну и – твой анекдот.

Пенкин замедлил шаг:

– Мать честная!

– Побагровел Борис Николаевич, выпил шампанское и бросил бокал на стол, а Коржаков, говорят, поймал его налету, как в цирке. И – костерит Кравчука:

– Если б я захотел, Кравчук все бы отдал!..

– А что ж не захотели? – изумился Грач.

Ответа не было. Не получился ответ.

Пенкин помедлил:

– Ошибочка вышла…

– С кем?

– С царем, – вздохнул Пенкин. – С кем же еще… Не царь он, я думаю, Игорь Владимирович. Подставное лицо.

Касатонов остановился.

– В моем присутствии, товарищ контр-адмирал… – строго сказал он, – подобные высказывания о Верховном главнокомандующем…

Пенкин встал по струнке смирно:

– Прошу извинить, товарищ командующий!

– Делаю вам, Александр Александрович, замечание.

– Больше не повторится.

– Извинения приняты, – кивнул Касатонов. – Хотя ты, Саша… наверное, прав.

Глава восемдесят восьмая

Борис Александрович уже несколько раз видел – и слушал – Бурбулиса по телевидению. Он был чем-то похож на Фрола Романовича Козлова, а Борис Александрович неплохо знал Фрола Романовича: им было о чем говорить.

Да, Бурбулис молодец, конечно. Таких чиновников еще не было. Сенеку цитирует, Тика и Ваккенродера, причем – без бумажки, к месту, главное – слово в слово!

Борис Александрович направил Бурбулису личное письмо с предложением о встрече. Ему не терпелось прояснить для себя судьбу Камерного театра, да и всей российской культуры: без поддержки, без строгого – государственного – огляда (если надо, и окрика), при нынешней рыночной вседозволенности, где деньги, то есть барыши, это самое главное, литература и театры не выживут, упадут. Куда? В пошлость! Пошлость быстро и легко продается.

Бурбулис откликнулся. Недошивин передал Борису Александровичу, что в субботу, к десяти вечера, господина народного артиста СССР Покровского с удовольствием ждут в Кремле, в его четырнадцатом корпусе.

Поздновато, конечно; Борису Александровичу не по возрасту, наверное, гулять по ночам, но его любопытство – пересилило, не отказался; от таких предложений – не отказываются!

Борис Александрович был уверен, что Бурбулис сидит там же, где работал Сталин. В «уголке». Оказывается, в Кремле все изменилось. К Сталину он ходил всегда через Троицкие ворота, а к Бурбулису лучше через Спасские, так удобнее.

«Сколько же здесь кабинетов, а?» – удивлялся Борис Александрович. Он понятия не имел, что в Кремле могут свободно разместиться аж четыре тысячи чиновников. И у каждого будет свой собственный кабинет. У большинства – с приемной, с секретаршей!

Недошивин тут же позвонил Алешке.

– Разговорчик с дедулькой, – сообщил он, – будет здоровский; Геннадий Эдуардович хочет, чтобы вы тоже пришли, – ясненько?..

Прощаясь, Голембиовский предупредил Алешку, что вокруг Бурбулиса много молодых людей, болезненно похожих на женщин. И Голембиовский уже как-то странно поглядывал на Алешку. – Что он там ищет? Куда идет?..

«Неужели пидор? – задумался Алешка. – Да хоть бы и черт с рогами – я тут при чем? Историю в России всегда, между прочим, пишет кто попало!..»

Борис Александрович Покровский был живой легендой. Алешку поразил его «Игрок» в Большом театре. Особенно сцена с «бабу-бабу-бабуленькой»; Алешка понятия не имел, что огромная сцена Большого театра может – вдруг – стать такой крошечной.

В опере, где столько беспощадной страсти, где жизнь и смерть – всегда в обнимку, как на корриде… разве в опере, да еще – на сцене Большого можно разглядеть душу человека?

Это был грандиозный спектакль. Комната Алексея вдруг плавно поднималась под колосники. И это был уже как бы второй этаж. Анатолий Масленников, певший Алексея, оказался превосходным драматическим актером. Жизнь взаймы; в казино идут те, кому не хватает жизни. И – не хватает страсти. Вон, Пугачева, Алла Борисовна, если она – за столом, с картами, ее – не оторвать, особенно – если напьется. В «Игроке» Масленников постоянно находился в центре внимания. В нем сидел демон. Алешка понимал: это – Покровский, это – его работа. – Еще в МГУ, на журфаке, Алешка составил (сам для себя) список самых интересных, самых крупных людей Советского Союза. Тех людей, у кого за счастье, просто за счастье, взять интервью. В этом списке были: хрупкая «голубка Уланова» и мощный, непостижимый Мравинский, один из самых глубоких людей своего времени; за Улановой и Мравинским шел академик Лихачев, за Лихачевым – тоже ученые, великий Глушко и другой космический академик, Борис Раушенбах – ренессансный человек. А еще: Плисецкая, Аверинцев, Владимир Васильев, Изабелла Юрьева, Вадим Козин и, конечно, Патриарх Всея Руси – Алексий II.

Алешка любил стариков; Бурбулис об этом знал. «Уйдут старики, и не с кем будет чаю попить», – улыбался Бурбулис. Он казался Алешке честным, порядочным человеком. Их встречи, даже короткие, деловые разговоры по телефону были ему в удовольствие. Алешке нравилась его работа – у Бурбулиса нет времени читать газеты, журналы и смотреть телевизор. Алешка составлял для него очень короткие дайджесты: легко, курсивом выделял те издания и тех журналистов, кто чаще других придирался к Бурбулису, к его работе и писал о Бурбулисе разные гадости.

Он не сплетни собирает, еще чего; Бурбулис никогда не опускался до сплетен. А вот те газеты, кто издевался над ним, его ближайшими сотрудниками (да хоть бы и над тем же Недошивиным), то есть на дух Бурбулиса не принимал… – да, теперь это и его, Алешки, личные враги.

Он фиксировал всех поименно. Никого не скрывал. Он был предан Бурбулису и говорил все, как есть. Даже если среди «врагов» были его товарищи, тот же Васька Титов. А уж какие решения будут у Бурбулиса после анализа всех его дайджестов – это, извините, не его дело, выше крыши – не прыгнешь!

– Запомни, Алеша, лучше – стучать, чем перестукиваться, – все время повторял Геннадий Эдуардович…

А еще он говорил, что люди на все смотрят сейчас глазами журналистов. В России всегда, особенно – при царе-батюшке, была замечательная журналистика. И Сталин, кстати, щадил журналистов. Правда, Сталин терпеть не мог фельетоны. Он, наверное, путал фельетоны с доносами, но донос – вещь конкретная и лаконичная, а фельетон – трата времени и бумаги, поди пойми, кто виноват!

Бурбулис тоже не любит фельетоны. Бурбулис знает: Президента Ельцина очень легко рассмешить. Доверчивые люди – всегда смешливы. Не приведи Господь, если какойнибудь фельетон, например – о самом Бурбулисе, ему, Президенту, понравится и запомнится!

А если – не ему, так Наине Иосифовне… Ну например: на «днюхе» одного из сотрудников министерства юстиции Николай Федоров, министр, приказал накрыть столы прямо в актовом зале министерства – на верхнем этаже. Пир был горой. Платили «поднадзорные». Так называли тех, кто обращался в Минюст за помощью.

«Известия» возмутились. Фельетон стоял на первой полосе. – Алешка донес, разумеется. Такая у него работа: Федоров – в команде Бурбулиса.

Что делать; Голембиовский – поскрежетал-поскрежетал, но уступил. А то бумаги не будет! На чем газету печатать?

Такое время сейчас, даже бумага – дефицит. Бурбулис, правда, обещал, что «пикник в коридоре» аукнется Федорову и по мордам он – точно получит…

Уже хорошо. Хоть какой-то эффект!

«Я руковожу правительством романтиков», – смеялся Бурбулис.

В его аппарате – строжайшая дисциплина. Недошивин велел Алешке явиться в приемную к девяти вечера. По субботам здесь, «на набережной», почти никто не работал, но Бурбулис – твердое исключение. Он и ночевал, случалось, в Кремле; в соседнем корпусе есть неплохие «гостиничные» номера.

Они чуть ли не обнялись. Бурбулис вышел из-за стола и сразу протянул Алешке обе руки:

– Ну, как жизнь? Удалась, малыш?..

Алешка расцвел.

– Работаю, Геннадий Эдуардович. Как раб на галерах.

Если Бурбулис – солнышко, то лучики – это его министры. Алешка знал, что Геннадий Эдуардович то и дело встречается с американцами. «Набираюсь опыта», – улыбался он. Ориентация на США не скрывалась. «Советский Союз не умел дружить, – объяснял Бурбулис. – Человек так устроен, что он не хочет меняться. Надо! Надо меняться…»

У Бурбулиса всегда одно и то же настроение: хорошее. Здесь, в Кремле, он ставил себя выше всех. Ближайший сотрудник Президента, в каких-то вопросах – почти Президент. Слово Бурбулиса – закон. Как скажет, так и будет. А скажет – как отрежет. Призывая соратников к дискуссии и спору, Бурбулис – на самом деле – не любил дискуссии. На них просто нет времени, ибо работы – по горло.

– Среди наших, Алеша, знакомых и незнакомых друзей… – весело, с улыбкой, начал Бурбулис, – часто встречаются люди, у которых коммунистическая идеология отняла их главное право – право человека быть самим собой. И они, эти люди, не справляются сейчас с лавиной событий, обрушившихся на страну. Политическая власть в условиях, когда в твоих руках нет – пока нет – новых устойчивых механизмов, а именно законов, правил, устоев… – перечислял он, – …каких устоев? общественных, правовых, бытовых… а жизнь бурлит сейчас, как лава в вулкане… в этих условиях, Алеша, определяющим фактором становится, естественно, воля к власти.

И Борис Николаевич эту волю только что с блеском продемонстрировал. Где? Как где?! В Беловежской пуще.

Как никто другой, Борис Николаевич умеет сливаться с толпой. Это, я скажу, его первейшее качество. Как политика. Благодаря Борису Николаевичу Россия теряет… наконец… чувство кровавой безысходности. Оно сменяется – не удивляйся, – пиром победителей. Это победа над собственным унизительным прошлым, советским и коммунистическим!

Бурбулис усадил Алешку в кресло перед собой, а сам, кругами, разгуливал по кабинету. Неудобно, конечно; Алешка – сидит, а Бурбулис – на ногах. Алешка хотел было подняться, но Бурбулис ласково посадил его обратно на стул.

– Сиди, сиди, Алеша… – попросил он. – Привычка лектора: когда я мыслю, я всегда хожу, так лучше для головы; если человек сидит, он быстрее устает – не замечал?

…Алешка любовался Бурбулисом: интеллект, который сбивает с ног. С ним – трудно, но Алешка сразу научился «плыть» с Бурбулисом «на одной волне»; он тут же подхватывал – про себя – его мысли и умело поддакивал, кивая головой. По большому счету Бурбулис всегда «выступал» сам для себя; в разговоре (в любом разговоре, особенно – с подчиненными) ему был нужен статист, да хоть бы и безмолвный, не важно. Но Алешка – не статист! А говорил Бурбулис часами. В самом деле – привычка лектора!

– Какие задачи, Алеша, стоят сейчас перед Борисом Николаевичем? И – его командой?

Отвечаю. Нам необходимо вырывать людей из плена их собственного прошлого. Научить страну, Российскую Федерацию, как-то иначе смотреть на себя. На свое прошлое и свое настоящее. Как вернуть человеку землю, ушедшую у него из-под ног? Идеальных демократий – не бывает. Это диктаторы неумолимо похожи друг на друга, а идеальных демократий – не бывает.

Самая большая демократия в мире – это Америка. В чем ее суть? Все очень просто: демократический строй призван осаждать прытких и подгонять робких. Мы должны построить народный капитализм. Ты скажешь, это задача – на века. Ты прав, она не из легких. Но мы построим народный капитализм всего за год.

– Это возможно? – подыгрывал Алешка.

– Конечно. Ты не представляешь, как талантлив русский народ. Он буквально… за считаные дни освоит рынок. Его центральные механизмы и законы. Тут же проснется народная смекалка. Помнишь, как Левша подковал блоху? Мы все – как Левша. Просто не все это знают: человек редко знает, что он может, что он умеет, пока не попробует. Вспомни, как было только что, при Горбачеве и коммунистах. Рабочий день в Кремле заканчивался, как ты знаешь, Алеша, в пять вечера. И если в пять ноль одна ты, – а я это делал не раз, – неспешно идешь кремлевскими коридорами, то это же – пейзаж как после нейтронной бомбы. А именно… – Бурбулис говорил, как диктовал, – а именно, Алеша: двери настежь, в приемных – уже никого, даже секретарей, в пепельницах – дымятся окурки, все так рванули на отдых, по домам или по ресторанам, что не потрудились даже их потушить…

Чиновник приходил на работу с единственной целью – не навредить себе. Вместо необходимых (ситуация зовет) поступков, решений и действий у таких чиновников сразу включался интеллект. А нужны ли они, эти поступки, решения и действия? Горбачев сломал всю систему координат. Работаешь – и не знаешь, где подставишься. Тогда, может быть, умнее вообще ничего не делать? Если в 37-м у чиновников (будущих мертвецов) был страх за собственную жизнь… понятный страх, между прочим, то при Горбачеве был другой страх – подленький.

А именно: уйти в тень, не услышать чью-то просьбу о помощи, промолчать, не подходить к телефону…

Пиджак Бурбулиса – как птичье оперение, и рукава – почти до ногтей. «В Беловежье похудел, – догадался Алешка, – во они там пересрали…»

– Пошли!.. – Бурбулис жадно схватил Алешку за руку и потащил за собой в комнату отдыха. – Иди, иди, не бойся… не укушу!

Алешка как-то обмяк, – он не пытался сопротивляться, но и Бурбулисом овладел какой-то расчет, и порыв был какой-то театральный, неискренний. Глядя на Недошивина, на его туманные глаза с поволокой и смешные ужимки, его желание еще больше нравиться Бурбулису и придирчивое отношение к собственной внешности, Алешка все, конечно, понял. Голембиовский прав, здесь – свой мир и свои законы… – ну и что теперь? пугаться, что ли?

Наоборот, в таком отношении мужика к мужику есть, конечно, даже что-то забавное. Та же клоунада, только – со страстью, а Алешка – любил подчиняться. Ему очень нравилось, если рядом с ним появлялся, наконец, какой-то твердый, настойчивый человек. Это же не он соблазнил (год назад) Елку – свою девушку. Это Елка, она же Лена, соблазнила Алешку. А сам бы он никогда не решился, так бы и мямлил с утра до вечера, ерундил-ерундил-ерундил…

Молодец, Ленка. Повалила его на кровать, подчинила себе. И – как подчинила! на всю жизнь. Ирина Владиславовна, его мама, всегда говорила, что он, Алешка, ведомый. Кто его потащит за собой, туда он и пойдет. – А куда «туда»? Одному Богу известно…

– Давай-ка, знаешь, по капле! – уверенно говорил Бурбулис. – Суббота все-таки…

В комнате отдыха стоял небольшой белый шкафчик.

– «Вдова Клико»… – ты пробовал? Нет?..

Алешка понятия не имел, что такое «Вдова Клико». Но заметил: бутылка – уже початая.

Бурбулис облизнулся:

– Лучшее вино в мире, дорогой! Давай-ка на брудершафт? Смотри, показываю: локоть должен быть… в локоть, вот… ты пьешь, и я – пью.

Выпили. Давай поцелуемся!

Бурбулис подставлял ему свои губы, но Алешка чмокнул его в подбородок.

– Как тебе… шампанское?

– Приятно, – смутился Алешка. – Приятно.

– Приятно? Ну хорошо… – и Бурбулис нежно потрепал его по щеке. – Пошли в кабинет. Старичок, наверное, уже дожидается!..

…Борис Александрович боялся опоздать. Он пришел раньше на 40 минут. Привычка свыше нам дана, но помимо воспитания, уважения к людям, это еще и от Сталина: вождь сам никогда не опаздывал и люто наказывал – за опоздание.

Откуда-то сразу возник Недошивин. Он был уверен, что народный артист Покровский руководит ансамблем народного танца. Когда-то мама водила его в Кремлевский Дворец съездов, на «сборные» концерты. И там часто выступал ансамбль Покровского. Но тут в приемной появился – вдруг – какой-то другой старик, по-бабьи завернутый в шарф: у Бориса Александровича – больная щитовидка, и врачи нарядили его в подушечку-платок.

Эту подушечку он прятал под шарф, заправляя его в «плечи» пиджака.

Уродливо и неудобно. А что сделаешь?..

Недошивин аккуратно выяснял у старика, чем же всетаки он руководит.

– Постановки делаю, – объяснил Покровский. – Оперу ставлю.

Борис Александрович был в прекрасном расположении духа и приготовился к серьезному разговору.

– Так мы коллеги… – улыбался Недошивин. – В Кремле, батяня, тоже одни постановки!

– А что идет? – заинтересовался Борис Александрович.

Рядом с кабинетом Геннадия Эдуардовича не принято говорить громко.

– Да так, хрень разная, – вздохнул Недошивин. – Сплошные поставки, но я в этом – уже прожарился. Загляделся – сразу сожрут. Сегодня Гамлет, завтра – труп, хотя кроилово точно ведет к попадалову. Хуже, короче, чем у вашего Шекспира, но если – застенок, как по-другому-то?

– Что, простите?.. – не понимал Борис Александрович.

Ему всегда становилось очень волнительно, если он кого-то не понимал.

– В застенке живем, – объяснил Недошивин.

– Господи!

– В застенке, ага; за стеной… за кремлевской…

…Большой театр только что, на днях, отказался от своего официального филиала: Кремлевского Дворца. Его перевели на хозрасчет, поэтому он теперь пустовал. Кремлевские начальники выставили такую цену за аренду его зала, что дворец оказалось проще закрыть, чем содержать. Последний раз Борис Александрович был в Кремле в 49-м. В отличие от Сталина, все другие начальники – Хрущев, Брежнев, Андропов, Черненко, Горбачев – искусством не интересовались. Хрущев, правда, тайно встречался с Елизаветой Чавдар (в неполные 26 она стала народной артисткой Советского Союза). Если Чавдар и пела для Хрущева, то только частушки. А вот Сталин любил оперу, особенно – Михайлова, Козловского, Максакову, Давыдову и Шпиллер. Ухаживал за Давыдовой, но она – отказала. Жил со Шпиллер: Наталья Дмитриевна – его последняя любовь. Сталину передавалось, наверное, отношение «великих» к Борису Александровичу: Покровский верил Сталину, а Сталин ему доверял.

Разговоры с Покровским вождь всегда начинал с конца.

– А что будэт ставить Ба-альшой театр?

– «Риголетто» и «Псковитянку» – доложил Борис Александрович.

– Ха-арошая музыка, – похвалил Сталин. – Ска-ажите… в Большом театре идут «Борис Годунов» и «Пиковая дама»?

Знал, не идут, сняты. И все равно – спрашивал.

– Нет, – насторожился Борис Александрович.

Сталин медленно ходил по кабинету.

– А ха-а-рошо было бы так. Сначала – «Годунов». Патом – «Риголетто»! Ба-альшой театр наш национальный театр. Как же тогда… без «Годунова»?

Я правильно говорю, товарищ Лебедев? – Сталин повернулся к министру культуры.

Лебедев вскочил:

– Мы учтем!

– Ска-ажите… – продолжал Сталин. – Та-варищ Покровский… член партии?

Лебедев стал совершенно бледен. Тихо произнес:

– Никак нет, товарищ Сталин…

Тишина была мертвой. Сталин все время ходил по кабинету. Потом, вдруг, внимательно посмотрел на Покровского.

– Это ха-рашо. Та-а-варищ Покровский укрепляет блок кам-мунистов и беспартийных!

…Сталин, Сталин… каждый человек, каждый, артисты Большого в Москве и крестьяне в далеких деревнях, полководцы в Генштабе и рядовые солдаты в окопах – все чувствовали его присутствие*.

Однажды Алешка спросил у Бурбулиса, как он относится к Сталину.

Получил в ответ недоуменный взгляд. Алешка тут же перевел разговор на Гайдара:

– А то, что Гайдар все свое детство провел в Свердловске…

– …на улице Чапаева…

– …сыграло какую-то роль в назначении Гайдара и.о. премьера?

Провокационный вопрос!

– Ельцин увидел в Гайдаре человека, способного взять на себя любую ответственность, – строго сказал Бурбулис. Потом добавил:

– Символично, конечно. У Президента – своя «тимуровская команда». Способная позаботиться о всех наших бабушках и дедушках, то есть – о народе. Борис Ельцин, Алеша, это наше изобретение, чтоб ты знал…

Начиная нескончаемые свои монологи, Бурбулис быстро увлекался.

– Если бы Борису Николаевичу еще два или три года назад сказали, что он будет у нас главным рыночником, он бы поперхнулся от удивления. Его «конек» – это люди, толпа, а не экономика, но в России сейчас сложилась такая ситуация, когда – нам всем – было бы странно поддерживать свой же парламент, потому что Руслан Имранович сознательно ведет страну к двоевластию, то есть происходит непрерывное наращивание абсурда.

К чему в России приводит абсурд, мы знаем по ГКЧП. Помнишь, наверное: август 91-го, круглый молодой парнишка, защитник Белого дома, спит на коленях у Ростроповича, а Ростропович устало держит его автомат.

Снимок, который был во всех мировых изданиях. Я согласен: отличная постановка. Режиссер – сам Ростропович. В суете ночных часов он где-то раздобыл автомат (Руцкой носился за ним по всему Белому дому: автомат – это, на всякий случай, не виолончель), но Мстислав Леопольдович и его знакомые репортеры (воевать он пришел не один) успели сделать «селфи».

Как видишь, абсурд идет со всех сторон. Кто-то – зарабатывает. Кто-то – погибает. Две крайности, но любая крайность – это абсурд.

ГКЧП – абсурд, Горбачев – абсурд, Хасбулатов – абсурд. От него все устали.

– От абсурда?

– Разумеется, – кивнул Бурбулис. – Сейчас ни с кем нельзя ссориться. Неизвестно, какую должность купит себе завтра тот, с кем ты оказался в ссоре, какой «заказ» сделает – против тебя. Борис Николаевич ужасно страдает от любого абсурда. Нам говорят: наш народ принимает только тех правителей, которые его совершенно не уважают. Я – категорически не согласен, но это говорят наши же сторонники, демократы: Афанасьев, Попов, Галя Старовойтова. По их словам, если мы предоставим народу свободу, он сразу сопьется. Жить будет на подножном корму. – Нет, – отвечаю я, – у нас будет другой народ, мы его вырастим.

– Уже за год?

– Очень быстро. Кто такие мы: «мы, русский народ»? Алкоголики или созидатели? Мне кажется дикой сама постановка вопроса. Посмотрите на Михаила Горбачева. Почему он раздавлен? Потому что Горбачев, как оказалось, совершенно не нужен русскому народу. Он ведь только в Форосе, я думаю, понял: если Ельцин вырвал из Фороса Раису Максимовну (даже представить страшно, что было бы с этой женщиной, если бы ее инсульт, случившийся на аэродроме в Москве, случился бы на полдня раньше, прямо там, в Форосе)… парадокс, да? Горбачев, который понятия не имеет, что его семья, даже его семья, может не выдержать, может согнуться под тяжестью его собственного сценария, но тут появляется его заядлый соперник, Борис Ельцин, и спасает Раису Максимовну, вырывает ее у смерти и отправляет в Москву – да! Шекспир позавидует вместе с Мольером и «Анной Карениной», но на эту тему я вообще не хочу сейчас говорить. Здесь вступают в силу темные стороны человеческой жизни, а темные стороны – не моя, Алеша, тема!

«Надо же, как карта легла, – размышлял Алешка, пока Бурбулис с наслаждением купался в собственных своих размышлениях. – Гайдар – прямой потомок Бажова и внук другого Гайдара, убийцы. Ельцин – Свердловск, Бурбулис – Свердловск и Гайдар – тоже Свердловск. А друг друга нашли только в Москве. В Свердловске (вот она, нормальная жизнь) они друг друга не знали. Проскочили мимо. В Москве столкнулись нос к носу. Потому что Москва – столица, здесь больше бездельников…»

Как прошло знакомство с Покровским – через дверь не увидишь. Возбужденный Бурбулис быстро вышел в приемную, навстречу Борису Александровичу, а Алешка – поскромничал, застыл в кабинете.

Через открытую дверь он видел только две руки Бурбулиса и неловкую ладошку – им навстречу.

Бурбулис тут же представил Алешку:

– Наш сотрудник.

– Как молод! – удивился Борис Александрович, пожимая Алешке руку.

– Недостаток, который быстро проходит, – улыбнулся Бурбулис.

«Старику за восемьдесят, а рукопожатие – крепкое», – удивился Алешка, но – ничего не сказал.

– Тридцатилетних Иосиф Виссарионович назначал наркомами.

– Потому что других перестреляли, – вставил Бурбулис, но старик тут же, резко, ему возразил:

– Не только! Просто революция всегда доверяет молодым.

Его торжественно усадили в кресло. Бурбулис сел напротив Бориса Александровича, а Алешка устроился на диване, поближе к столу, у торшера.

– Я вам расскажу, – начал старик. – Был 41-й, конец октября. Паника в Москве вроде бы прошла. Страшно было чуть раньше, 15, 16 и 17 октября. Три дня, молодые люди, когда Советский Союз проиграл войну. Из Москвы бежали все, кто мог. Те, кто не бежал, ждали немцев. Вы ведь знаете, почему Москве позже всех определили стать городом-героем? – Борис Александрович ласково смотрел на Алешку.

– Нет, – растерялся он.

– Ленинград, Сталинград, Севастополь… – перечислял старик. – А Москва – нет! Киев и Одесса. Но не Москва!

– Я… тоже… упустил этот факт… – надменно сказал Бурбулис. В его голосе прозвенели нотки большого руководителя.

– Я отвечу, отвечу, – подхватил старик. – В октябре 41-го Москва вела себя очень плохо. Не рабочая Москва, не заводы; рабочая Москва как раз пошла в ополчение. Сталин был зол на интеллигенцию. Вы поймите, в Европе у многих родня. Сбежали еще в революцию. Советской пропаганде никто никогда не верил, особенно – про Гитлера. На Арбате появился огромнейший плакат: «Добро пожаловать!» Приветствие Гитлеру… вы, вы… понимаете? И плакат провисел шесть часов.

– Не содрали?.. – изумился Алешка.

– Что вы! – старик аж дрожал от гнева. – Снять было некому! Вы, вы… нет, вы… не представляете, что творилось в городе! Вся власть разбежалась. И впереди… – кто бежал? Коммунисты! Специально для Гитлера у нас, в Большом, Самосуд собрался ставить «Лоэнгрина». Началось шептание… всеобщее шептание… В такие минуты в Москве сразу, знаете ли, сразу… появляются «знающие люди»; Мусоргский говорил: «пришлые».

– Как-как? – насторожился Бурбулис.

– Пришлые, – громко повторил старик. – Откуда взялись? – строго спрашивал он, вздернув на нос очки. – Никто не знает. Приходят – и все! Начинается шептание: «Гитлер, он же… не взорвал Париж! Значит, и Москву не взорвет. Скорее Сталин взорвет. Вместе с народом. А Гитлер – он против коммунистов, против евреев, но он не против России…» – ну и… до бесконечности.

– Ждали Гитлера, говорите?.. – задумчиво произнес Бурбулис.

– Ждали. Все ж понимали: воевать с Гитлером Красная Армия начала только под Смоленском. А евреи, я вам скажу, почти не бежали. Это – ошибочное мнение! – строго сказал старик. – Не все, наверное, но вот коммунисты, начальники, дали деру. Свои квартиры вывозили на грузовичках. Ехали, как шли, медленно, в толпе, но если кто-то в толпе зарился на эти грузовички, на их барахло, и норовил стянуть, детки, сидевшие на этих тюках, вопили сиреной!

У старика то и дело съезжали очки. Он конфузился и быстро, пальцем, возвращал их на место. Бурбулис все время, не отрываясь, изучал старика. – Зачем явился? Что хочет? Кто-то послал?

Если его не остановить, он же до утра будет говорить о Сталине. Хотя интересно. Предвзято, наверное, но интересно: Бурбулис мало интересовался историей (он вообще мало чем интересовался), но здесь, в Москве, он остро, даже с каким-то отчаянием, страхом чувствовал, что ему как Государственному секретарю Российской Федерации не хватает сейчас… – даже для его рассуждений не хватает… – конкретных исторических фактов, прежде – не публиковавшихся.

– А Сталин, Сталин?.. – быстро, скороговоркой, спрашивал Алешка. – Сталин куда смотрел?

Старик не понимал саму постановку вопроса.

– Сталин остался в Кремле, молодой человек, – развел он руками. – Чтобы умереть. Достойно умереть, как полагалось в Гражданскую. Сталин сам себя приговорил. За Гитлера. Вся Москва знала: в одну из ночей он съездил на Новодевичье, на могилку.

– С женой проститься? – догадался Бурбулис.

– С Надеждой, – подтвердил старик. – Без жены тяжело. К настоящей жене душой прикипаешь…

На глаза старика навернулись слезы, но Бурбулис – отвлек, Бурбулис тут же перехватил разговор:

– Ужас, говорите?

– Неслыханный, молодой человек, – откликнулся старик, – даже в Гражданскую было полегче. Прямо как волна накатила. Я ж говорю: паника, хотя вокруг Москвы – семь, извините меня, водохранилищ. Шлюз за шлюзом.

– И что? – не понимал Алешка.

– Как «что»? – удивился старик. – Город, если вокруг – вода, вдвойне защищен… – разве вы?.. – вдруг спохватился он, – разве вы… не согласны со мной?.. В августе Сталин взорвал ДнепроГЭС! Вода тогда сметала всех. Первыми утонули наши солдатики. Много солдатиков, так мне Жуков рассказывал. Под воду, – он говорил, – ушел Запорожье, там погибали уже все. И – мирные, и – солдатики, он же наш еще был; вода тогда отрезала много наших солдат.

– В плен сдавались?

– Нам не говорят. Сдавались, конечно… Куда денешься?.. Понимаете, нам всегда ничего не говорят. Такая у нас страна.

– А шлюзы? – разволновался Алешка. – На канале? В Москве?!

Старик поправлял очки и разводил руками:

– Я не знаю. Слух был, все тогда жили… только слухами…

– Если лед, – задумался Бурбулис, – кругом лед, как тогда… танки пойдут?..

– А танки остановились по другой причине! – горячо воскликнул старик. – Немцы – они ж педанты. У них – технический осмотр. Три раза в год – технический осмотр.

– Встали?

– Технический осмотр! Намертво. Стояли четыре дня. А тут подошли сибирские полки. И – из Средней Азии.

– То есть Москву, – быстро спросил Бурбулис, – не сдали по чистой случайности?

Он задумчиво барабанил пальцами.

– А что мы хотим, молодой человек, – удивился Борис Александрович, – если даже Бенуа-старший еще в 17-м году, вон когда, это же значит… Первая мировая… верно? Бенуа говорил и писал примерно так: и уж совсем меня не беспокоила мысль, что Германия может выйти из войны победительницей, потому что немецкая культура нам, в сущности, ближе, чем французская или… или… английская, что ли, бред… конечно!..

Борис Александрович, похоже, был готов сейчас рассказать этим «молодым людям» всю свою жизнь. Бурбулис иронично поглядывал то на старика, то на Алешку, но Бориса Александровича – не перебивал. Стариков нельзя перебивать, они обидчивы.

В кабинете царил полумрак. Бурбулис со вкусом подбирал в кладовых Кремля старую, «гордую и надменную», как он говорил, мебель, а стол, за которым Бурбулис работал, когда-то принадлежал Федору Малькову, легендарному коменданту Кремля, лично расстрелявшему – после ареста – Фанни Каплан.

В качестве «почетного» гостя на казни присутствовал «представитель рабочего класса» Демьян Бедный.

– Натерпелся, короче, Сталин с Москвой, – продолжал старик. Так, как эти «молодые люди», его уже давно никто не слушал. Да и перед кем ему выступать-то сейчас? только – перед собственной женой. – А меня, представьте себе, правительственной телеграммой… – он торжественно поднял указательный палец, – в октябре 41-го вызывают в Москву. Из Нижнего Новгорода, я ж тогда в Нижнем работал. И куда? Представляете? – дрожал его голос. – В Большой театр!

Бурбулис попробовал деликатно остановить старика:

– Жизнь умирала, оставаясь жизнью… – начал он, но Борис Александрович слышал только самого себя:

– А мне – чуть за двадцать, – представляете? Приехал поездом, поезда ходили. Сначала – в ГИТИС. Это были волшебные годы, – волновался старик, – ГИТИС – это такой институт, который, молодые люди, сразу делается самым ярким событием в жизни… – его голос дрожал.

– У входа, – представляете? – топится буржуйка. Сидит старуха. Она уже – полубезумная. Перед ней – гора какихто бумаг и дипломов. Старуха кидает их в печь как дрова. Сверху – красный диплом. С профилем Сталина. Еще минута… и он – сгорит. Я… сам не знаю, почему… беру его в руки. Читаю… – Господи, прям оторопь взяла! Буковки вязью: выпускник режиссерского факультета Покровский, Борис Александрович…

– Ваш диплом? – ахнул Алешка.

– Мой! Мой!.. – вскочил старик, и у него – задрожали губы. – Господи! Мой! Я ж в Нижний уехал! Вручить не успели!..

– Вы садитесь, пожалуйста, – вежливо попросил Бурбулис. Он – уже нервничал: время идет!

Бурбулис аккуратно усадил старика обратно в кресло. И сел напротив него.

– Я прижал его к груди… – заплакал старик. – Если вот… сделать фильм, скажут – дешевый трюк. А это – не трюк. Это жизнь! Жизнь и судьба, – добавил он, – отдельно – жизнь, а отдельно – судьба; это счастье, когда они совпадают!..

В Москве – сугробы. В Москве никогда не было таких сугробов, как сейчас. А мне надо – в Большой театр. Там сейчас тоже – очень холодно. И Самосуд, директор театра…

– Может, кофе? – резко перебил его Геннадий Эдуардович.

– …благодарствуйте, – откликнулся старик, – на ночь… знаете ли… не пью. – Так вот: сидит Самосуд. В шубах! Одна шуба – брошена на стул, другая висит у него на плечах. «Здравствуйте, – говорю, – Самуил Абрамович!»

Он недоуменно крутит в руке мою телеграмму. Плевать он хотел, что – правительственная и подписана заместителем министра культуры. Телеграмма не производит на него никакого впечатления. «Ну, а что вы умеете? – спрашивает Самосуд. – Поднимать зана-вэс, опускать зана-вэс?..» – а он немного в нос говорил: зана-вэс…

Старик очень смешно показал, как говорил какой-то Самосуд.

«Я все могу», – гордо отвечаю я.

Самосуд раздражает: я ж из провинции! А он, молодые люди, устроил допрос. – «И с певцами работаете?» – «И с певцами!» – отвечаю я. Уже – с вызовом!

«– А когда, дорогой, вы ставите спектакли… что важнее: музыка или сюжет?»

Ты подумай! экзамен устроил!

«Музыка!» – чеканю я, тут же – разворачиваюсь и ухожу… извините меня… без поклона.

Хлопаю дверью!

Вдруг вылетает Самосуд. И резко так… хватает меня за плечи.

«Подождите, подождите… дорогой! Идемте!..»

Мы снова входим в его кабинет. Он кидается к телефону и звонит – кому? Как вы думаете, кому?

Старик лукаво, с гордостью, смотрел на Бурбулиса.

– Сергею Сергеевичу Прокофьеву! Вы… вы… – голос его задрожал, – вы… представляете, кому!?! Прокофьев – мой Бог!

Я обмер. А Самосуд, после долгих-долгих приветствий, говорит Прокофьеву: «Серг-эй Серг-э-евич, голубчик! Вы представьте! Я – нашел режиссера! Он поставит у нас «Войну и мир»!.. Он – бо-о-ольшой режиссер! И – всегда идет только от музыки, Серг-эй Серг-э-евич…» – понимаете меня?..

Алешка слушал старика, открыв рот:

– Надо же…

– Да, молодой человек! – воскликнул старик, – да! Я… – стою. Ни жив, ни мертв. Я – большой режиссер? Откуда он знает?

– Почувствовал, – объяснил Алешка.

– Вот! – старик поднял указательный палец. – А Самосуд продолжает: «Вы могли бы показать ему партитуру? Сегодня? Ждем! Ждем, дорогой Серг-эй Серге-э-евич! Я встречу вас на семнадцатом! Как всегда, на лестнице!»

Бурбулис растерянно поглядывал на Алешку, не зная, как остановить старика. А Борис Александрович – аж дрожал! Он снова был сейчас там, в осажденной Москве, в Большом театре, где Самуил Самосуд, один из лучших дирижеров мира, не знал, что лучше поставить: «Войну и мир» для Сталина или Вагнера для Гитлера, в чьих руках будет Москва?

«А Караян? – подумал Алешка. – Великий Караян, любимец Геббельса и Гитлера, верный член нацистской партии, сегодня – «музыкальный директор всего мира», любимец Вены, Парижа и Нью-Йорка? Или – легендарный Мильтинис в Паневежисе? Его театр спокойно работал в годы оккупации. Не закрывался. Товарищ Брежнев правильно сделал, что присвоил Мильтинису и Банионису, его любимому актеру, звание народных артистов СССР. И наградил Мильтиниса орденом Ленина?

– А вечером, друзья, – торопливо продолжал Борис Александрович, – гениальный Прокофьев в Большом театре играет для меня «Войну и мир»! На рояле стоит огарочек… помните, огарочки были? Я смотрю на Самосуда, а он… плачет… – у Бориса Александровича опять перехватило горло…

– Давно, давно хотел познакомиться, – тут же начал Бурбулис. – Мы с удовольствием поддержим, маэстро, ту интеллигенцию, которая поддерживает нас!

– Спасибо, – кивнул Борис Александрович, вытирая слезы. – А тех, кто не поддерживает? – вдруг спросил он и снова, с любопытством, закинул на нос очки.

– Мы никогда не забудем, маэстро, – продолжал Бурбулис, не обращая внимания на вопрос старика; он не любил, когда его перебивали, – что в этот переломный момент, когда Михаил Горбачев покинул политическую сцену, именно вы и ваш Камерный театр Москвы предложили нам, реформаторам и демократам, свою руку. Я имею в виду «Открытое письмо». А Горбачев, маэстро, ушел навсегда. Вместе со страной, которую он перегрел до опасного состояния.

Все зависит, я уверен, от того, как преподнести человеку (и народу) эту проблему: что нас ждет в ближайшем будущем? можно верить Борису Ельцину? или – нельзя, учитывая его коммунистическое прошлое и прежние взгляды?

Бурбулис встал и прошелся по кабинету.

– На все исторические процессы… – сказал он, повышая голос, – люди смотрят глазами тех, кому они доверяют: глазами писателей, журналистов, политических деятелей или рок-музыкантов, – последние, к слову, очень влиятельны в молодежной среде. Поэтому нам, кому Борис Николаевич доверил сейчас формирование новой идеологии России, небезразлично, какие отряды – я об интеллигенции – стоят под нашими знаменами. Те, кто нас сейчас поддержал, я – об интеллигенции, навсегда с нами, а те…

– …кто не захотел поддерживать? – сходу заинтересовался Борис Александрович…

– …тех мы нейтрализуем.

Старик вздрогнул, даже – как-то сжался.

– Что, простите?

– Нейтрализуем, – повторил Бурбулис. И – улыбнулся.

– Это как?.. – оторопел старик.

Бурбулис поднял руку:

– Не пугайтесь, мэтр. Я объясню. Пример – вот какой, – он опять расхаживал по кабинету. – Никто не знает, есть ли Бог. Прямых доказательств нет. Но прямых доказательств, что Бог – это миф, гениальное создание самого человека, тоже нет. Иными словами, все зависит от того…

– Простите… – перебил Борис Александрович. – Дело в том… дело в том, что Бог – есть…

Старик растеряно разводил руками; меньше всего ему хотелось сейчас не соглашаться с Геннадием Эдуардовичем или – обидеть его. Он ему нравился все больше и больше, но смолчать, не возразить, не возмутиться – ведь речь о Боге, – старик тоже не мог; это было бы предательством.

– У Канта, – начал он, – было, как известно, пять доказательств Бытия Божьего.

Так? – уставился он на Геннадия Эдуардовича. И сам же ответил:

– Так! А я предлагаю вам… еще одно доказательство. У меня есть духовный брат: Товстоногов Гога. Мы с ним даже какие-то дальние родственники, только – оченьочень дальние…

Гога – великий атеист. И еще – коммунист. Упрямый, как Финский залив. Нет такой дамбы, чтобы могла его укоротить. Все равно разольется! – Так вот: Товстоногов соглашался, что если Лука, Матфей и другие евангелисты, обитавшие в тысячах километров друг от друга и, разумеется, ничего друг о друге не знавшие, говорили – и писали – о Мессии на одном языке… – вы, вы… понимаете… меня?

Бурбулис улыбался.

– Кстати, Товстоногов нас поддерживал, – вспомнил он. – На заре демократии.

– А разве вас кто-то не поддерживает? – удивился старик. – У нас в театре – все поддерживают!

– А мы и приглашаем всех, дорогой мэтр, – подхватил Бурбулис, – в новую рыночную жизнь. Михаил Сергеевич полагал, что обновление СССР можно осуществить в рамках уже полвека существующей социалистической модели, но не сумел преодолеть различные (в том числе – и наглые) советские стереотипы. У Горбачева – крестьянское сознание. Это значит – узкий круг доверия. Исторически – как? Когда крестьянин дом для себя строит, ему – что? вся деревня помогает? все – тут как тут, рядом стоят? – Если и стоят, то насмехаются: возвышение соседа нормальный крестьянин воспринимает как угрозу собственному благополучию. Кроме того, каждый крестьянин… – каждый, – подчеркнул Бурбулис, – уверен, что вся земля – от Бога, ее никогда не станет больше, поэтому важно, где проходит твоя межа.

За межу крестьянин убьет. Не задумываясь!

Алешка – слушал, слушал и вдруг – не выдержал, засмеялся. Даже не засмеялся, нет: заржал.

Борис Александрович испуганно повернул голову.

– Ты чего? – не понял Бурбулис.

– Стишок вспомнил! – Алешка давился от смеха. – «Оглянись вокруг себя – не е…ет ли кто тебя!» – отчеканил он.

Борис Александрович засмеялся.

– Это – про Большой театр, – согласился он.

– Так вот – Горбачев, – продолжал Геннадий Эдуардович, стараясь скрасить неловкость. – Увы: Горбачев только однажды оказался «человеком года». В 85-м. Он был человеком одного года. С ним, поэтому, сегодня покончено. Но есть – другие. Скажем, Распутин и Бондарев, их «Слово к народу», манифест ГКЧП.

Такая же подлость, как и статья Нины Андреевой, написанная по заказу Лигачева. С такой интеллигенцией, мэтр, Борису Николаевичу не по пути. Никто, конечно, не отправит Героев Социалистического Труда в тюрьму или в лагеря. С этим безобразием – тоже покончено. Но выживать эти люди будут, как могут. Твердо говорю: нам они не нужны. Они и сами себе уже не нужны! Это называется «прижизненная смерть».

Борис Александрович слушал Государственного секретаря России очень внимательно. Сейчас он видел в нем именно Государственного секретаря.

– Но разве СНГ строится не по образцу СССР? – удивился старик.

– Честно, мэтр?

– Если позволите. Я понял так: все республики переезжают… из коммуналки… в отдельные квартиры, но дом у всех – один и тот же, из коммунального он стал многоквартирным.

Я… я правильно понял? – волновался он. – Я же старик! – воскликнул он, – старику позволено ошибаться!..

Алешка видел: Борис Александрович – как ребенок; он только сейчас, в эти минуты, понял, что – ничего не понимает. И – все равно не терял надежду, что Бурбулис сейчас снимет с его души это бремя – непонимания, какого-то… очень опасного (Борис Александрович это чувствовал, поэтому и сразу напрягся) непонимания. Скажет, найдет какие-то такие правильные слова, что ему сразу полегчает, все встанет на свое место, сердце – освободится, все будет как прежде – понятно, спокойно, легко.

Старик ждал.

– По секрету? – лукаво спрашивал Бурбулис.

– Если можно… – попросил старик.

– У СНГ, мэтр, нет и не может быть ничего общего с СССР.

– А что же тогда… СНГ?

Бурбулис – не ответил, спокойно прошелся по кабинету. Потом – остановился:

– Честно? Сам не знаю, господин режиссер. Сейчас никто не знает, что это за опера. Музыку будем писать коллективно – «могучей кучкой»!

– Музыка не пишется коллективно, – хотел возразить старик, но Бурбулис вдруг начал все громче и громче:

– Мы придумали СНГ, мастер, чтобы смягчить боль от развала СССР. Это, как говорится, антр ну, только – на ушко! Если же – официально, по протоколу, то скажу: СНГ – это двенадцать совершенно независимых друг от друга стран. И каждая, Борис Александрович, со своей самобытной культурой, самобытной и яркой, со своей политикой, а главное – экономикой. Разве вы не принимаете, что СССР – это глубокое прошлое? Предвижу возражения: мы, команда реформаторов, не можем изменить прошлое. Это – так, но мы можем приблизить будущее!

Когда Бурбулис смеялся, это получалось как-то по-бабьи – ехидно, с подлянкой.

– Позвольте… – медленно распрямился Борис Александрович. – Но ведь декларировалось… что-то другое…

– А политики, мэтр, – все еще досмеивался Бурбулис, – как женщины; политикам верят только наивные. Это – закон бизнеса. Любой договор выполняется, только пока он выгоден. Говорю же вам: у России – крестьянское сознание. «Мой дед землю пахал!» – говорил Евгений Базаров у Тургенева. Это – не просто слова. Россией управляют волны мифов, приводимые в движение не высшим руководством, а народными массами. Давление народных масс на власть ведет страну от кризиса к кризису. В России процветает кулачное право. Русский человек – злой человек. Так, изрыгая злобу, мы и живем. Хочу напомнить, в 17-м году 85% населения России – сельские жители. Все питаются не от магазина, а от поля, от земли. Только в землю и верят. Суровый климат, суровые условия труда перманентно рождают злобу. Наш друг, Алешенька, произнес очень похабный стишок, но произнес его вовремя и к месту. Приоритетность продовольственного самообеспечения и негативное восприятие социального неравенства, а также – подозрительное отношение к иностранцам, все это… черты деревни, а не города. Тем более – европейского города. Ментальность крестьянина, дорогой мэтр, исторически формировалась в родовых общинах. Потом эти общины эволюционировали в территориальные. Вы скажете: страна с таким народом никогда не будет рыночной страной. Отвечаю: вы правы! Сейчас – все против нас. Но мы, однако, живем в Европе. Россия – европейская страна. Мы пришли, чтобы сделать Россию Европой. Подарить людям, которые никогда не знали индивидуальной частной собственности и негативно относились к торговле, то, что весь мир называет волшебным словом «рынок».

Иными словами, образ жизни русского народа, который сверху донизу пронизан общинным сознанием, мы хотим безжалостно перестроить. Город тоже пронизан крестьянским образом жизни и ценностями, но город дальше от поля и ближе к магазину, а магазин – любой магазин – это уже рынок. Как видите, мэтр, мы хотим привить людям вкус к деньгам. Не только к производству (русский человек умеет трудиться), но и к буржуазному образу жизни. Нельзя находиться в поле от зари до зари. Вся жизнь, получается, остается только там, в поле, а это – глупо. Поэтому, мэтр, если – одним словом, то мы, реформаторы, пришли освободить народ от его собственной глупости.

Я… понятно говорю? – вдруг остановился Бурбулис. – Не очень быстро?

У старика было такое лицо, как будто у него что-то украли. Ночью, пока он спал, к нему в квартиру прокрались воры. Проснувшись, он не сразу понял, что к нему кто-то приходил.

– А СССР?

– Что «СССР»? – нахмурился Бурбулис.

– Был – и… нет?

– Был и нет, – кивнул Бурбулис. – Изжил себя, – усмехнулся он. – Не все, – я понимаю, дорогой мэтр, понимаю… – успевают за ходом истории; время сейчас бойкое, каждый день – сенсация. Мы слишком долго стояли в застое, так что сейчас – бежать хочется!..

В какой-то момент он пожалел, что принял старика. Говорить с ним не о чем. Упертый, не воспринимает новое. У Бурбулиса был тайный блокнотик, появился он месяц назад: список людей, с которыми не о чем разговаривать. «Тяжелый список», – говорил он. Первым, раньше всех, стоял Горбачев. К нему прибавится сейчас еще одна фамилия – Покровский. Люди, недостойные его внимания и времени: вперед, вперед надо идти, а эти – тянут назад. Бурбулис никогда не поддавался чужому влиянию. Давно, еще в Свердловске, он внутренне отгородился от всех, с кем – тяжело, кто не воспринимал его умозаключения. Если слушать всех подряд, без разбора, не сделаешь и шага вперед, а русские – это их недостаток – очень любят поговорить.

Борис Александрович сконфузился. Ему было очень неловко сейчас перед Геннадием Эдуардовичем. Старика пригласили в театр, сначала на радостный, многообещающий спектакль «Перестройка», но он провалился, поэтому театр тут же выдал другую пьесу – «Демократия». С удовольствием посидев в зале, он собрался было в гардероб сначала – за шубой, потом – по домам, но тут оказалось, что его шубу – свистнули, а дом сожгли…

– А вы думаете… – старик говорил сейчас так, будто бы он извинялся за собственную наивность, – …вы думаете, в 37-м, когда на нас обрушились аресты, когда убили Райх и расстреляли Мейерхольда, кто-нибудь понимал, что происходит? Даже Сталин не понимал, уверяю вас, просто он – никогда не горбился, шел за стуком, за доносами, а остановиться – не мог. Я же говорю: негорбящийся был человек. Ночью хватают кого-то и везут на Лубянку. Тот с испугу показывает еще на кого-то – на десять человек. Надо же проверить! Время – военное, а враг – не дремлет. Не проверишь – тут же сам пострадаешь: расстреляют. Происходит обвал в горах: десять показывают сразу на тысячу, а тысяча – на всю страну!

Старик волновался и то и дело закидывал на нос очки. Сзади, на шее, их связывал шнур, если упадут, значит только на грудь. Старик конфузился, размахивал руками, и очки действительно могли упасть. Да он и сам их чуть было случайно не сбил – так волновался.

Старик никому не давал говорить.

– Был у нас такой Рыбин – чекист. Из охраны, между прочим, – он поднял палец, – Иосифа Виссарионовича. Пил, собака. Потому и сослали его в Большой театр – комендантом.

Этот Рыбин бахвалился… лично мне, лично… пьяный… говорил: на Лубянку в Большом театре работал весь Большой театр.

Если можно подписать одного, почему бы не подписать тогда всех?

Алешка усомнился:

– Агентов не хватит.

– У Сталина?

– Для связи.

– А вот Мариночка Семенова ничего не подписала! Потому что – умная была. Ее вербуют, а она идиоткой прикинулась. Тогда все гениально играли идиотов.

– В самом деле? – оживился Бурбулис.

– «Я живу в замке спящей красавицы на берегу лебединого озера…» – лепетала Семенова.

«Какая красавица»? Какой «замок»? – Чекисты понимающе переглядываются. Балетные, они же ногами думают. А Раневская!

– Фаина Георгиевна?

– «Хотелось бы «Георгиевна»! – говорила она, – «но вообще-то – Григорьевна»… Самая одинокая и самая наивная женщина в мире.

– Вы знали Раневскую? – не поверил Алешка. – Ее знали… все, – строго сказал старик, поправляя очки. – А я – с ней дружил. Кто только не беседовал с Фаиной в нужном ключе. Даже… – старик поднял палец, – даже… Зоя Федорова, между прочим. Был еще какой-то молодой чекист. Совершеннейший дурак, как я понимаю. Фаина исцеловала его, как могла, потом за руку потащила под лестницу (а у них в театре – пыльные такие лестницы) и – прижала к груди.

Налетела, короче, как коршун: где ты раньше был, дорогой? Я ж готова! Где явки будут? По ночам я всегда свободна, дай мне пистолет, я мечтаю о пистолете! Вербуй меня, вербуй, сынок, я – могила, я никому ничего не скажу, только Любке Орловой, потому как Любка врагов ненавидит, она – как товарищ Сталин, поэтому товарищ Сталин ей… симпатизирует, – ты… ты понимаешь меня, лейтенант?!

А встречаться… – Раневская сразу перешла на шепот, – будем здесь, под лестницей. Темно и романтично, нас никто не найдет! Мы сидим… как влюбленные, голова к голове, нос к носу… ты да я, ты да я…

Бурбулис засмеялся:

– Гениально!

– Вот что такое настоящий театр, – заключил старик. – Но я – не понял, зачем вы все-таки разгромили СССР?

Он с любопытством, но грозно смотрел на Бурбулиса.

– Потрудитесь объяснить!

Бурбулис примиряюще развел руками; он не знал, как избавиться от старика, а пока старик говорит, он украдкой собирал в портфель какие-то рабочие бумаги, чтобы взять их на выходной.

– СССР разгромил Горбачев, – объяснил Бурбулис. – Когда возникли съезды народных депутатов, была возможность использовать их делегатов в качестве мотора для преобразования всей советской империи. Но Горбачев – испугался. Что он сделал? Отвечаю: начал бороться с той жизнетворной энергией обновления, которую сам же и открыл.

Колосс рухнул. А мы – всего лишь – оформили этот разгром юридически. То есть…

– Не-ет!.. – вдруг вскрикнул старик. – Что вы!.. – замахал он руками!

Бурбулис поднял глаза. Алешка хотел было что-то сказать старику, но Бурбулис надменным жестом, властно его остановил.

– Не «нет», а «да»! – усмехнулся он. – Впрочем, сказать «нет» – всегда проще, чем сказать «да», – но старик сейчас ничего не слышал.

– Сам Союз, – наступал он на Бурбулиса, – никогда бы не рассыпался, извините меня!

– Не буду спорить, – улыбался Бурбулис, давая понять, что разговор – окончен, но старик опять ничего не слышал:

– Он же – семьями соединен, людьми, а семья – это самая надежная веревка на свете. Галина Уланова, великая балерина…

– Пусть к нам идет, – сказал Бурбулис, закрывая портфель. – Двери открыты.

– Это имя – как Юрий Гагарин. Известно всей планете. Но иногда… особенно – после войны… в Кремле были, знаете ли… тихие такие концерты. В крошечном зале. Для Политбюро и для Сталина. Галина Сергеевна и Вахтанг – танцевали, Вахтанг Чабукиани, пели Иван Семенович и Михайлов, иногда – Изабелла Юрьева, а мой дорогой Сереженька Образцов показывал куклы.

– По-моему, Уланова… не подписывала «Слово к народу», – вспомнил Бурбулис.

– А если б подписала?

– Я бы ее не принял.

– То есть… я сбил себя с толку? – вдруг воскликнул старик.

– В смысле? – раздражался Бурбулис.

– Вроде бы декларировалась свобода.

– И что? – Бурбулис, не стесняясь, выразительно смотрел на часы.

– А люди опять разделились на тех, кто подписал и не подписал. Зачем тогда… все эти съезды? Народные депутаты?

– Честно? Чтобы подавать реплики. Как у вас в театре.

Старик опустил голову. Потом медленно встал, сделал шаг навстречу Геннадию Эдуардовичу и протянул ему руку.

– Извините, что отнял время. Рад был с вами познакомиться.

– И вам спасибо, – кивнул Бурбулис, нехотя пожимая его ладошку. – Мы, я вижу, стоим, пока, на разных позициях, но сближение неизбежно: демократические институты всегда хороши тем, что допускают право каждого человека на ошибку.

Борис Александрович стоял, опустив голову. Потом, вдруг, тихо сказал:

– Если б не вы, Советский Союз жил бы еще лет триста, как дом Романовых! Иосиф Виссарионович говорил, что Ленин так и не понял русского мужика, который живет только своим домом и, никогда, государством, то есть каждый мужик, настоящий мужик, это кулак, а вы, молодые люди, – старик обращался сейчас только к Бурбулису, – так и не поняли, что Советский Союз – это прообраз нынешнего Китая, там не в начинке дело – социалистический он… или еще какой-то. Он, чтоб вы понимали, и социалистическим никогда не был, потому что Ленин, выставив на пьедестал крестьян и рабочих, тут же ввел Торгсин. – Умные люди на то и умные, чтоб заботиться о тех, кто глупее их, иначе те, кто глупее, все снесут на своем пути. Ленин заложил ГУЛАГ (Сталин – построил, а Ленин – заложил), но счастливых людей все равно было больше. Их тогда было больше, чем сейчас. При равенстве счастливых людей всегда больше: если деньги – не ограничить, они потащат человека к новым деньгам. Но счастье – это не такая примитивная штука, когда человек может купить все что угодно и отдыхать где угодно, на любых континентах; счастье – это сложнее. Тонкие материи меньше всего зависят от денег. Я понимаю Марину Цветаеву. Марина говорила: «Я люблю богатых; они – очень милые и всегда улыбаются!» Ее всю жизнь ктото не понимал. Она – открыта для всех. Она хочет, чтобы люди были так же открыты. А тут – Милюков. Как говорил Милюков? – грозно спрашивал старик. – «Я окончил гимназию и университет, но Цветаеву – не понимаю!..»

Я отвлекся, но не совсем. Вот… бутылочка у вас. На столе стоит, – сказал Борис Александрович, кивнув на бутылку «Боржоми». – Какая разница этой бутылочке, что за водица в ней плещется? – Бутылка на то и бутылка, чтобы напиточек не разлился! Но если эту бутылочку сейчас… с размаха да об камни, она ж на такие осколки развалится, которые потом всех в кровь изрежут. – Всех! – повысил голос старик. – Особенно – на окраинах. СССР – не нормальная страна. Но войн – не было. А сейчас – будут. На каждом шагу будут войны. В XXI веке будет немного войн. Все-таки люди умнеют. А в СНГ… в вашем… повсюду будут войны. Так всегда бывает: сначала – демократия, потом – войны. Как во Франции. После Бастилии. Примите это за аксиому, молодые люди, от человека, который знает, что никто не ссорится на земле так, как ссорятся – иной раз – муж с женой, и так, как ссорятся между собой разные национальности, которых сама жизнь, казалось бы, давно отучила от ссор!..

Старик еще раз вежливо поклонился Бурбулису, незаметно поправил свой платок-подушечку и гордо направился к выходу. Бурбулис с кивком, отлаженным до блеска, сделал вид, что провожает его до дверей и, не попрощавшись с Алешкой, скрылся вдруг в комнате отдыха.

«Кто он, этот Бурбулис, – разозлился Алешка, – чтобы дед сейчас так волновался?»

Алешка вышел вместе с ним на Ивановскую площадь. Тут выяснилось, что у Бориса Александровича нет автомобиля.

– Суббота, знаете ли, – извинился он. – У моего шофера – выходной, он и так внуков не видит…

Незаметно пошел снег. Опираясь на палку, которая то и дело съезжала в разные стороны, старик сделал несколько первых шагов и чуть не упал.

Даже здесь, в Кремле, снег почти не убирали.

Алешка хотел было вернуться обратно, в приемную, и попросить машину. Да бестолку, наверное: никто машину не даст, уже поздно, по ночам – особый режим. –

Пойдемте, поймаем такси…

Он аккуратно взял старика под руку.

– Да как же так, Господи, вы ж раздетый… – заупрямился Борис Александрович.

– Ничего, идемте! Я закаленный! Я из Болшева!..

Дед тяжело опирался на его руку. Ноги скользили, но Алешка держал старика очень крепко. Они медленно спускались вниз, к Боровицким воротам, но тут, вдруг, подняв снежную пыль, мимо них пролетел кортеж Бурбулиса, и Геннадий Эдуардович, как показалось Алешке, весело помахал им рукой…

*46-й, Сталин из Кремля едет на Ближнюю дачу. Два автомобиля. Его, Сталина, и резервный, с охраной.

Вдруг Сталин резко меняет маршрут: Воробьевы горы, следом – Каширское шоссе.

Он часто менял (по ходу движения) собственные маршруты.

«Чтоб не попасть в мы-шэловку», – говорил Сталин.

Был жуткий ливень, на автобусных остановках толпы промокших до нитки людей. Широких навесов почти не было, это уж потом догадались – нужны павильоны и навесы.

– Остановитесь, – приказывает Сталин.

Капитан госбезопасности Турков, «личник» Сталина, застыл в ожидании распоряжений.

– Зови людей, Турков. Нам одной машины хватит. Всех развезешь по домам.

Турков бросается на автобусную остановку:

– Товарищи! Иосиф Виссарионович Сталин приглашает вас в наш автомобиль. Приказано доставить вас до дома!

Об этом тут же узнала вся Москва…

Спектакль? – Но какой!

А может, не спектакль?.. – Прим. автора

Глава восемдесят девятая

Давно, еще с 80-х, наверное, Касатонов дружил с Владимиром Бедулей, председателем колхоза «Советская Белоруссия». А кто в 80-е не дружил с Бедулей? Даже Рихтер играл в их новом клубе.

Шушкевич расправится с Бедулей в считаные дни: какие, к черту, колхозы; фермер – вот наше будущее… – Яблоневый сад, гордость «Советской Белоруссии», тут же пошел под дачи. Чехов предупреждал: ждите! Знаменитый – на весь мир – музей хлеба, которым так гордился Владимир Леонтьевич, тоже закрыли. Нерентабельно! Экспонаты сожгли. Немцы кинулись было купить. Шушкевич – отказал, Шушкевич – обижен: немцы у нас (побежденные у победителей) все сейчас покупают. Нет уж, – мы этот «хлеб» лучше сожжем; нам – дорого, а вам – накось, выкуси! Шушкевич негодовал: «Известия» пишут, у фирмы Туполева немцы сейчас забрали Ту-144. Наш первый – сверхзвуковой – пассажирский лайнер. Подумать только, скорость – один мах. А еще немцы купили Ту-114. В 1959-м Хрущев летал на нем в Америку, к Эйзенхауэру. Почти 20 лет Ту-114 стоял на въезде в Домодедово. Сейчас – продан: реликвия… А еще немцы купили «Буран», первый в мире космический самолет-беспилотник, великое детище академика Лозино-Лозинского. Ну и – космос! Как же не купить? ВДНХ (мэр Москвы Попов – не возражал) продает в Германию «капсулу» космического корабля «Восток ЗКА-2». В ней приземлилась овчарка Звездочка – последнее испытание, последний старт (за 16 дней) перед полетом Гагарина. Из Германии «капсула» переедет на «Сотбис». Купит «неизвестный». Почти за три миллиона долларов. Даже памятная доска с дома на Кутузовском, где жил Брежнев, оказалась в Берлине, в «Музее стены»… Он кто такой, этот Брежнев? Подумаешь, генсек! сейчас – новое время.

Новое время – новые песни*.

За Ту-144 немцы выложили всего 80 тысяч долларов. Зато – наличными!

Ну не молодцы, – а?..

…Касатонов гостил у Бедули минувшей осенью. Там, в Рясне, он неожиданно столкнулся с Андреем Вознесенским – автор «Антимиров» тоже приехал тогда поддержать старика.

В местной газете появилось эссе Вознесенского: «Выходит, зря… Владимир Бедуля, земляк Шагала, хочет, чтобы его колхозники внимали сложной игре великого Рихтера и хоральной ноте Ахмадулиной? Но здесь, в этом клубе, мне подали из зала записку с вопросом о творчестве Элиота… Не думаю, что все наши колхозники – поголовные эстеты, но ни на кого не похожий Элиот помогает им мыслить и поступать нешаблонно…»

Помогает, конечно. Но не всем: когда стадо баранов разворачивается в обратную сторону, впереди оказываются только хромые бараны…

Ту-144, «Восток», Брежнев, Ту-114… – все было на глазах у всех. Или из Домодедово никто больше не летает? А Кутузовский – закрыт?**

Невиданный, невероятный страх охватил Россию: сейчас так легко убивают людей…

…Однажды Касатонов спросил у Бедули: что такое интеллигентность? Владимир Леонтьевич молниеносно ответил:

– Думаю, внутренний запрет – думать одно, говорить другое, делать третье. Может быть – готовность помочь конкретному человеку, если ты – можешь помочь и если в этом есть горячая необходимость…

Лишний! – А он, Касатонов? Не лишний? Сейчас? Что его ждет?.. Что будет завтра? Если Ельцин, Шапошников, Чернавин – молчат, значит… кто говорит?

Правильно, Кравчук.

А Кравчук уже – все сказал!

…Все это время, пока Касатонов и Пенкин гуляли по палубе «Москвы», вахтенный офицер стоял – у них на глазах – по стойке смирно.

Какое жуткое слово, между прочим: «стойка»…

– Пригласите Богдашина, – приказал Касатонов.

С лета прошлого года капитан 1-го ранга Владимир Богдашин был командиром флагмана. Пенкин терпеливо ждал: сейчас все против Касатонова (да и сам он – против себя). Здесь, в бухте, очень много кораблей. С палубы «Москвы» кажется, корабли сейчас жмутся друг к другу, корабли ждут, что скажет их командующий, какой приказ он отдаст, ведь здесь, на кораблях, десятки тысяч русских людей. Прежде всего – русские! Куда полетят бескозырки – в небо на радостях или в волны, на дно? сначала – бескозырки, потом – корабли?

Касатонов с ужасом видел эту картину: моряки срывают с себя бескозырки и бросают их в море. А море, подхватив бескозырки, выкидывает их на берег, как в 41-м, поздней осенью, когда моряки погибали десятками тысяч…

По палубе строевым шагом шел командир «Москвы».

– Товарищ командующий! Капитан 1-го ранга Богдашин! Прибыл по вашему приказанию!

– Пройдемся, Володя, – предложил Касатонов. – Я вдруг вспомнил, как ты америкашку гонял.

Богдашин смутился:

– Было дело, товарищ командующий…

– Ты ведь его где-то здесь поимел?.. Касатонов кивнул в сторону скал.

– У Фороса, товарищ адмирал, – подсказал Богдашин. – В 33 милях от берега.

– А Горбачев, выходит, решил тебя… в тюрьму?

Игорь Владимирович знал, конечно, эту историю. О борьбе Богдашина и «Йорктауна» знал весь Черноморский флот, но Касатонову очень хотелось снова услышать эту историю; он обводил взглядом свои корабли, стоявшие здесь повсюду, такие грозные, тяжелые, и они, эти корабли, были – в его глазах – как умершие дети.

«Рано хороним! – закипало в нем, – рано!..»

Богдашин широко, во весь рот, улыбался:

– Я Горбачева не виню. Это товарищ Хронопуло, Михаил Николаевич, объявил, в сердцах, что я – преступник.

– Мотивация?

– Простая! Я в бою якорь потерял.

– В тюрьму, значит?

– В тюрьму…

…Это было 12 февраля 1988-го. Сторожевой корабль «Беззаветный» под командованием капитана 3-го ранга Богдашина таранил в Черном море американский крейсер «Йорктаун» – он демонстративно и нагло нарушил государственную границу СССР.

На борту «Йорктауна» были комбинированный ракетный комплекс «Гарпун» и – самое главное – новейшие вертолеты с широкими функциями, способные долететь до Москвы.

Сначала флагами, затем – сигнальными ракетами Богдашин предупредил командира «Йорктауна», что они зашли в территориальные воды СССР.

Никакой реакции. «Йорктаун» упрямо шел к мысу Сарыч. Там, на борту крейсера «Леонид Брежнев», шли палубные испытания новейших истребителей: они только что поступили на вооружение. Все американские РЛС в Турции работали (в этот момент) на полную силу.

Богдашин связался с Дюром, командиром «Йорктауна». Предупредил: поведение «Йорктауна» ведет к вооруженному конфликту между Советским Союзом и Соединенными Штатами Америки.

– Мы ничего не нарушаем, – усмехнулся Дюр.

И – ушел со связи.

Первыми в таких случаях открывают огонь пограничники. Командующий погранвойсками растерялся: американцы – наши друзья, в СССР – перестройка!

Кто же стреляет в друзей? Даже когда друзья несутся, без спроса, по морской территории Советского Союза…

Генерал-полковник Матросов лихорадочно искал Горбачева, но Горбачев – занят, не отвечает. Другой большой начальник, Виктор Чебриков, в командировке – улетел в Токио. Сейчас он – на борту самолета, дозвониться – почти невозможно. Есть, конечно, Рыжков, но премьер отмахнулся: «Не мой вопрос!»

– В 10:45, товарищ командующий, Дюр отвечает: «Курс менять не буду. Пользуюсь правом мирного прохода. Закон не нарушаю».

Совсем, думаю, совесть потеряли…

Что делать? Все молчат. Погранцы – не стреляют. Приближаюсь к «Йорктауну» на 50 метров. Дюр тут же выходит на связь: «Приказываю не подходить к борту!»

Это ты, думаю, Рейгану приказывай! У меня – отличный молодой экипаж. Все – по боевым местам. Даже спасжилеты, товарищ командующий, никто не надел…

Касатонов слушал вполуха. Все равно русский народ, – размышлял Касатонов, – создаст ту систему власти, которую он посчитает приемлемой. Почему Сталин в 50-х не защитил даже собственных выдвиженцев – Вознесенского, Кузнецова, Пономаренко? Тех, кто уже был, как Вознесенский, на первых ролях и тех, кого он, как Пономаренко, выдвигал на первые роли? Выдвигаешь – защищай. Не то сгорят, как мотыльки, – неясно, что ли? Узкий круг доверия, все держат нос по ветру. Укоренилось: никому нельзя доверять. И Сталин со «своими», с Политбюро, тоже хитрил.29 июня 41-го, на всю жизнь осталось – когда на «ближнюю» явились (без приглашения) Молотов, Берия, Маленков и… компания… он подумал сначала, что они, во-первых, сняли его с работы, во-вторых – арестуют. Сталин ошибся, но страх – остался. Всю свою жизнь Сталин исходил из «русской национальной логики»: «мы делегируем тебе всю власть, а ты, будь добр, позаботься о нас!» – Страна ждет сейчас появления гражданина. Но Касатонов – иначе воспитан. Он всю жизнь подчинялся, с детства. Сначала – отцу. Потом, в школе, учителям. Потом – флотоводцам. По лицу командующего Пенкин понимал: какое-то решение – уже принято. Да: «третья» оборона Севастополя всколыхнет весь мир. Привести в чувство Президента Российской Федерации и, заодно, Президента Украины. Здесь, в Севастополе, Касатонов – это еще от Владимира Афанасьевича осталось! – имел колоссальный авторитет. Спокойный, твердый, даже, по виду, добродушный, Касатонов производил сильнейшее впечатление на моряков. – Решился? Неужели решился? Развернуть пушки на Кремль? Чтобы Ельцин – под угрозой восстания – сохранил бы армию и флот для России?

Ну дела…

Все было сейчас против Касатонова, – да и сам он был против себя. А как? Воспитание! Повернуть пушки на Кремль… Присяга заставляет. Ельцин присягу не принимал. А Касатонов – принимал. – Они ведь сейчас и правда как при смерти, его корабли: Украина пустит их под нож. Как Гамсахурдиа – танки. Украина – дайте срок – вступит в НАТО. Да уже б вступили, хотя это непросто; все оборонные заводы должны будут перейти на стандарты НАТО, а это – новый (колоссальный) всплеск безработицы. От Кравчука, впрочем, можно ждать чего угодно. Додумались: переприсяга! Позор-то какой: сначала Господу присягнул, потом – Сатане…

Позор.

– Подхожу, товарищ командующий, еще ближе. На 10 метров. Всем своим видом показываю – будет навал.

– А американцы, Володя? – заинтересовался Касатонов.

– Так смеются, черти, – развел руками Богдашин. – Высыпали на борт. Фотки делают. Я ж – в семь раз меньше, чем они!

Пенкин не выдержал. Он обычно помалкивал, но тут – не выдержал:

– Страшно было?

Богдашин опустил глаза.

– Очень страшно, – признался он. – Ну и злость, конечно. Погодите, думаю… досмеетесь, хотя навал при 20 узлах…

– Какой «навал», – отмахнулся Игорь Владимирович. – Только таран!

– Кладу руль на 5 градусов вправо. Скользящим ударом якоря бью по «Йорктауну» в левый борт.

– Наотмашь бил?

– Так точно, товарищ командующий. К бою готов весь арсенал. Прохожусь, значит, по его леерам…

– Подожди, командир, – попросил Касатонов. – А если б «крылышки» взорвались? От тарана? И – в него?

«Крылышки» – это крылатые ракеты.

Богдашин распрямил спину и – вытянулся перед адмиралами.

– Такая опасность – была.

– Но это же… – опешил Пенкин, – Третья мировая…

– Исключено, товарищ контр-адмирал. Трусы они.

– На это расчет?

– Так точно. Чуть что – пятки сверкают.

– А вдруг Дюр – не трус? – наседал Пенкин.

– Тогда – Третья мировая. Но Дюр – трус.

Касатонов слушал очень внимательно. От такого напора он даже чуть-чуть растерялся.

– «Йорктаун» получил крен 30 градусов. Видим: носовая часть резко уходит влево.

– Ну а если б, – Пенкин не отступал, – торпеды схлестнулись бы с «гарпунами»?

– Риск был… – согласился Богдашин.

Он по-прежнему стоял перед ними по струнке.

– Так это ж… полморя в небо! – воскликнул Пенкин.

– Но я же – не пальцем деланный, – объяснил Богдашин. – Я тут же кладу руль вправо. Залезаю на американца носом. Вижу: висят четыре ракеты. Трубы от моего удара сломались. В торпедных отсеках начался пожар.

Касатонов не выдержал:

– Ну ты долбанул! А вертолеты? Площадка?

– Рухнула. Срезал я эту площадку. Одним ударом срезал, товарищ командующий! В море ушла. И вертолет – туда же!

– Отменно! – похвалил Пенкин.

– Так вертолет… не сразу утонул, – разулыбался Богдашин. – Плавал, как лодка. Мы… потом… сообразили. Он же – из композитов. А они легкие!

Касатонов – чуть-чуть отошел; Богдашин говорил сейчас так горячо, так твердо, что этот рассказ – согревал.

– Достали его?

– Мы, товарищ командующий? Конечно, достали. Днем позже, там же неглубоко.

– Отменно, командир!

«Служу Советскому Союзу», – хотел ответить Богдашин, но тут же осекся. Какому «Союзу», если его – больше нет?

Море – почти успокоилось, по небу вразвалочку двигались облака с синими донцами, проступавшими через рассеянный свет равнодушной луны. Хотелось спать, но Касатонов знал, что он все равно не уснет, до тех пор не уснет, пока не объявит о каком-то решении.

Не объявит он – объявит Кравчук. Разделается с ним, как со Скоковым, – долго ли умеючи?!..

– А тут, – раздухарился Богдашин, – на нижнюю палубу «Йорктауна» разом высыпает вся аварийная команда. Ну, думаю, пошел неуправляемый процесс. Внутри ракетного погреба. Все офицеры – бросились вниз. На ходовом мостике – никого.

– На связь вышли?

– Так им не до связи было, товарищ командующий. Тогда я громко, через мегафон, предупреждаю Дюра. Топить не буду! Приказываю немедленно уйти в нейтральные воды. Или – новый таран.

– А как таранить-то, – не понимал Пенкин, – если якорь оборван?

Богдашин стал очень серьезен.

– Да хоть бы руками, товарищ контр-адмирал! Разозлился я… понимаете?..

Над «Москвой» вдруг пролетела чайка. Ночь, птицы – не люди, птицы по ночам не летают, опасно. Может быть, она притаилась, конечно, где-то здесь, на палубах, при кухне, а сейчас – испугалась чего-то? Надо ведь, как все сейчас вздыбилось?.. И море, и люди, и птицы… – всем плохо, всем неспокойно.

Страна так глупо, так неосторожно играла в демократию, что доигралась – внезапно – до полного развала…

– А тут, в разгар боя, можно сказать, меня вызывает адмирал Хронопуло. На Военный совет.

Дюр – на обратный курс, а я, победитель, на катер. «Товарищи члены Военного совета, – говорит командующий, – перед вами – государственный преступник! Он якорь потерял!»

Касатонов изумился:

– Так и сказал… «государственный»?

– Так точно!

– Испугался?

– Не могу знать.

– Да не он! Ты испугался?

– Так точно. Посадят, думаю. А у меня – двое детей. Адвокат говорит: нет у нас такого понятия – «служить Родине». Юридически – нет. В суде будет… трудно доказать.

– Что доказать? – не понял Пенкин.

– Что я якорь потерял, так как Родине служил.

– Иди ты!.. – охнул Касатонов.

– Так точно. Законы, говорит, такие.

Пенкин встрепенулся: в воспитательных целях командиру «Москвы» надо что-то сейчас возразить. Политработу никто на флоте не отменял, но Пенкин так и не смог, не нашел слова, что-то ему возразить.

Богдашин так и стоял – по струнке. – Привычка, однако; палуба – это не кают-компания, на палубе только один разговор, всегда – только один: доклад!

– Интересно говоришь, командир, – подвел черту Касатонов. – Почему, хочу спросить, Юрий Владимирович энергично одобрил все действия по южнокорейскому «боингу»? Суд бы – наказал. А Юрий Владимирович – одобрил. Ясно же: инструкция. Это Михаил Сергеевич у нас всех запутал. Хронопуло как рассуждал? Инструкция – есть. Но, кроме инструкции, есть еще «новое мышление» и Горбачев. А то, что за «новым мышлением», за «перестройкой» уверенно не поспевали инструкции и нормативные акты, Генерального секретаря вроде как не касается. Недавно Рыжков так и говорил нам с адмиралом Балтиным: такая гонка шла – даже члены Политбюро перед голосованием получали новые статьи Конституции только за сутки. А иногда и – за час до обсуждения. Разобраться не успевали, ясное дело! А Горбачев все – говорил и говорил. Он больше для Запада говорил. Вот Дюр и явился – поближе к «Леониду Брежневу». С его самолетами!

– Какой правитель – такое и время, Игорь Владимирович, – подсказал Пенкин. – Россия Сталина и Россия Брежнева – это же разные страны, а корень один: глубокое внутреннее одиночество нашего народа. Наш народ всегда ложится под того, кто… наверху…

Касатонов ничего не ответил своему главному политруку. Скрывая слезы, он смотрел сейчас на Севастополь. Сделал даже два шага поближе к бортику, чтобы никто не видел его глаза.

Он смотрел на Севастополь, как если бы он провожал своего сына на фронт. Ему казалось: город все уже понял, все уже знает, что он сейчас – тоже не спит.

Третья оборона Севастополя. Первая – Корнилов, Истомин, Нахимов. Вторая – октябрь 41-го, Сталин. Третья – Касатонов…

– Генерал-полковник Лобов, товарищ командующий, – спокойно продолжал Богдашин, – вызывает меня в Генштаб.

– В наручниках? – съехидничал Пенкин.

– Пока нет, но в Чкаловском, прямо у трапа, стоит «уазик». И – чекисты, хотя все – в штатском. Как в «Утомленных солнцем», показывают – на заднее сиденье. И сами садятся: один по одну руку, другой по другую.

– «Куда едем?» – спрашиваю. – Молчат. Военная тайна!

Лобов орет: «А если б твои «гарпуны» взорвались?! Вся перестройка – под нож!» Ну и – снова в машину, только – в «Волгу». Везут на Политбюро.

– Сразу?! – не поверил Пенкин.

– Так точно. Лобов – впереди, на «Чайке», я – вторым номером. В Кремль! А я за всю жизнь ни разу здесь не был.

– Даже на экскурсии?

– Так точно! На меня Громыко накинулся: «Перестройка, перестройка!» А Горбачев – молчит. – Если перестройка, – спрашиваю, – значит, я с ракетами Челомея могу свободно гулять по Нью-Йорку? У меня в Форосе – дача товарища Генерального секретаря. Откуда я знаю, что он устроит? И где сейчас Генеральный секретарь? На объекте или… не на объекте?..

Это спасло. «Да, – говорит Горбачев, – американцы здесь пережали…» Ну и отпустили меня – иди куда хочешь. На флоте оставили, корабль – отобрали. Потом отправили в Академию. Через год адмирал флота Чернавин представляет к ордену Красной Звезды. Но не за «Йорктаун». В Указе – за освоение новой техники…

Богдашин замолчал. Ветер совсем стих, да и облака почти пропали. На небе легко зажигались звездочки – одна за другой, одна за другой…

– Вот, Александр Александрович, – сказал, наконец, Каcатонов, – какие у нас командиры! Интересно: Президент Кравчук знает? какой он нынче, Черноморский флот?

Пенкин не ответил. Про себя он решил еще утром: либо – мятеж, либо – рапорт; Тенюх, Морозов, Кравчук, вся эта оперетта – не для него.

Мятеж – это новый ГКЧП. На этот раз – против Ельцина. Тюрьма? Что ж, можно и посидеть… раз такая пьянка пошла. Все лучше, чем позор.

Тюрьма – это не надолго. А позор – до конца жизни…

– Как думаешь, Володя, – спросил Касатонов, обращаясь к Богдашину, – если торговля заводами ведется не по соглашению, а по принуждению, если для того, чтобы что-то произвести, ты обязан заручиться поддержкой людей, которые понятия не имеют, что такое производство, и если в твоей стране, командир, никто не доверяет друг другу… банк – вкладчикам, вкладчики – банку… возможен в такой стране рынок?

Богдашин опешил: ну и вопросы задает командующий флотом! Адмирал Касатонов – глубокий человек, это знают все. Он, оказывается, и про рынок что-то понимает?

Никто в России не понимал, что такое – рынок. О рынке судили по Соединенным Штатам, по Европе, но в этих странах – другие люди, они не так измучены, как в России. Никто не понимал, что рынок, его механизмы, зависят не от экономики, а от человека. Вся экономика зависит от человека. Какие люди – такая и экономика!

Суровые обстоятельства России здорово извратили человека. В том числе – и Советская власть.

Какой рынок? какой рынок, если человек – каждый человек – сам с собой разобраться не может? Психология крестьянина: земля – это земля, ее не может стать больше. Что остается? Перенести межу – все! Или – захватить. В такой стране может быть рынок?

Богдашин улыбнулся.

– Риторический вопрос, товарищ командующий.

– Вот! – согласился Касатонов. – Если люди становятся богаче не по итогам своего труда, а (исключительно) с помощью взяток, если коррупция дает колоссальные доходы, а честность – это прямой риск для жизни, если честность граничит с самопожертвованием… – да, командир Богдашин, ты прав: ответ… ясен.

Касатонов отвернулся. Он опять смотрел на берег. Там, на берегу, он оставлял сейчас Севастополь.

Богдашин воспользовался паузой:

– Разрешите, товарищ командующий? Если явятся к нам… незваные гости? Иностранцы? Прошел слух, что Президент Кравчук командирует в Севастополь Тенюха. Какой… – Богдашин помедлил, – …какой будет приказ.

Касатонов усмехнулся.

– Приказ, командир?

– Так точно.

– Стрелять. Выполнять инструкции. Если незваные… как ты говоришь… значит – стрелять! Два предупредительных. Потом – на поражение!

Богдашин стал очень серьезен. И – вытянулся. Еще больше, чем минуту назад.

– Есть, товарищ командующий!

Касатонов все еще смотрел на Севастополь; ему вдруг почудилось, что весь город сейчас – там, на берегу, на Графской пристани. – Нет, город – притаился, никто на пристань не вышел, конечно, только дураки и сумасшедшие идут на подвиг с горящими от восторга глазами (еще – актеры в кино), но Касатонов вдруг резко, одним толчком, стал сильнее, чем он был еще минуту назад, и – смелее.

Он медленно, с большим достоинством, повернулся к Богдашину:

– В 65-м эту инструкцию, командир, подписал первый заместитель Главнокомандующего военно-морским флотом СССР Касатонов, Владимир Афанасьевич, Герой Советского Союза. Инструкция касается всех кораблей военноморских сил СССР подводного и надводного базирования. Где бы они… ни находились. В любой точке земного шара.

– Ура, – тихо, вполголоса сказал Богдашин. – Ура!

Касатонов распрямил плечи.

– Что ты там… шепчешь… капитан 1-го ранга?.. – Игорь Владимирович сделал вид, что он – внезапно нахмурился. – Завтра это «ура!», командир, прогремит на всю Россию. – Слушайте приказ, командиры. По сообщению Президента Украины Кравчука, Президент Ельцин, находясь в Беловежской пуще, принял решение передать Черноморский флот Украине. Никаких директив на этот счет я как командующий не получал. Связаться с Президентом России, министром обороны и адмиралом флота Чернавиным нет никакой возможности, они сейчас – вне связи. Поэтому я как старший по званию и должности принимаю решение. Все корабли, дислоцированные в нашей операционной зоне, сегодня, с шести утра по московскому времени, торжественно, под Андреевским флагом, выходят в открытое море. Впереди – флагман, крейсер «Москва». Под Андреевским флагом и флагом адмирала Касатонова.

Приказываю: построить корабли в парадных расчетах. Выполняйте!

Пенкин побледнел.

– Мятеж, товарищ командующий, – уточнил он.

– Мятеж, контр-адмирал.

– Слушаюсь!

– Мятеж во славу России, – добавил Касатонов. – В течение дня, товарищи офицеры, ко мне обратились командиры военно-морских баз в Евпатории и Феодосии, командир 126-й мотострелковой дивизии, командир 14-й дивизии подводных лодок, а также – комбриги из Николаева и Измаила. Поступили запросы из Керчи, Очакова и Черноморского. У всех наших… товарищей… одна и та же позиция: верность присяге не позволяет морскому офицеру менять Родину. Я вспомнил рассказ маршала Конева. В 17-м году Конев – простой солдат, фейерверкер. Когда страна разделилась на зоны влияния белых и красных, бригада Кирасирского полка, где служил рядовой Конев, категорически отказалась украинизироваться. По единому решению, товарищи командиры… я вот, – Касатонов вытащил из нагрудного кармана полусмятый листок, – специально выписал… ибо, как объявил солдатам их командир, «украинизация явно не допустима для старого русского гвардейского полка…»

Вот так, офицеры!

– Спасибо, товарищ адмирал, – прошептал Пенкин. – Мы свободны?

– Да: мы свободны. Приказ отдан. С этой минуты мы свободны от тех обязательств, которые якобы давал Кравчуку Президент России Борис Николаевич Ельцин. Подчеркиваю: никто из должностных лиц или высших офицеров не ставил задачу – сохранить для России Черноморский флот. Нас горячо поддерживает вице-президент Российской Федерации Руцкой, но всю ответственность, товарищи офицеры, я беру на себя. На свои… – голос Касатонова дрогнул, – …на свои плечи. Если высшие должностные лица нашей страны пребывают сейчас… пребывают… – Касатонов не мог найти подходящее слово, – …пребывают, – повторил он, – в некоторой растерянности, значит, такую задачу – сохранить для Российской Федерации Черноморский флот – я ответственно ставлю сейчас… сам перед собой.

Пенкин дрогнул:

– И вы готовы… отдать письменный приказ.

Касатонов резко развернулся к Пенкину:

– Разумеется, контр-адмирал. Не сомневаюсь, что русский и украинский криминал вовсю предвкушает сейчас беспрецедентный передел нашей инфраструктуры, разветвленной вдоль всего Черного моря. Нечестные на руку люди мигом растащат абсолютно все, но это… это… это уму непостижимо, товарищи! Россию незаметно подвели к национальному унижению, но я как гражданин и как моряк сделаю все возможное и невозможное, чтобы предотвратить эту трагедию. Во избежание кривотолков подчеркну еще раз: приказ вывести все корабли Черноморского флота, надводные и подводные, в открытое море – исключительно мое решение. Как командующий, я несу сейчас полную ответственность. Гражданскую, военную и политическую. Приказываю немедленно передать мой приказ в войска и довести его до береговых служб. Все свободны.

– Служим Советскому Союзу! – прогремел Богдашин.

– Российской Федерации, – поправил Пенкин. – Советского Союза – больше нет…

– И еще, товарищи. Все, кто душой не согласен с приказом командующего, могут немедленно, в уставном порядке, подать рапорта. Приказываю все рапорта немедленно удовлетворить и организовать доставку несогласных товарищей на берег. Каждому, по возможности, выделить выходное пособие из резерва командующего флотом. И незамедлительно отправить на Родину.

– Есть, – отрапортовал Пенкин.

– Самое главное, Александр Александрович. Распорядитесь приготовить катер командующего. Когда корабли выйдут на рейд, я объеду все боевые экипажи и лично, во всеуслышание, объявлю, что Черноморский флот был, есть и будет российским.

Пенкин сделал полшага вперед.

– Разрешите, товарищ командующий? Полагаю, что когда корабли выйдут на рейд, КГБ Украины сразу возбудит уголовное дело по факту пересечения Черноморским флотом государственной границы Украины. Даже если мы будем находиться на рейде, КГБ заявит, что мы уже пересекли границу и находимся в нейтральных водах; соответствующие карты будут сразу уничтожены.

Касатонов задумался. Такая – простая – мысль ему в голову не приходила; добряк по натуре, он никогда не озирался на человеческую подлость.

– А ты прав, адмирал. Но мы выстроим корабли сразу у выхода и бухты. Напротив Графской пристани. На крейсере «Москва» проведем пресс-конференцию. Позаботьтесь об этом, Александр Александрович. Я официально объявлю, что флот не вернется на базы. До тех пор, пока Борис Ельцин не подтвердит нашу службу России. А как гаранта законности наших действий, я приглашу на борт «Москвы» вице-президента Руцкого, Александра Владимировича. И – немедленно с ним свяжусь!

– Ну а если… – потупился Пенкин, – если…

– Что «если»? – разозлился Касатонов. – Говори!

– Если арестуют?

– Меня?

– Так точно.

Касатонов пожал плечами:

– Если Кравчук или Ельцин… или Кравчук вместе с Ельциным, Борисом Николаевичем… предпримут попытку моего ареста, я застрелюсь из табельного оружия. В руки Украины себя не отдам. В этом случае командование флотом примет на себя капитан 1-го ранга Богдашин. Думаю, я успею представить командира Богдашина к званию контрадмирала.

Богдашин стал, вдруг, еще выше.

– Разрешите, Игорь Владимирович? Я уверен, на вверенном мне крейсере «Москва» не будет рапортов об отставке. Кроме кока, еще вчера сбежавшего на берег. Он уволен – вчера же – моим приказом.

Касатонов не сдержался, все расцеловались. Из глаз Касатонова покатились слезы. Плакал он второй раз в жизни. Первый – на похоронах отца: 11 июня 1989 года.

…Рано утром, когда Ельцин еще спал, серый от злобы Кравчук, у которого ночью из-под носа какой-то моряк увел в открытое море, подальше от берега, почти тысячу кораблей, – Кравчук без остановки, каждые пять минут (если не чаще) названивал в Ново-Огарево и требовал разбудить Президента России.

Еще чего! Война, что ли?

Да если б и война, – Президент должен выспаться!

Кравчук еще с ночи заготовил Указ об отставке Касатонова, но Касатонов опередил его на два часа двадцать пять минут: отказавшись присягать Украине, все корабли (все до единого) вышли в открытое море и заявили о верности Российской Федерации.

За два часа двадцать пять минут Украина потеряла триллионы долларов. – Ну как это так? На «неньке ридной» уже все рты открыли, а галушки – мимо летят. В другую тарелку! От гнева и страха (корабли-то вооружены) Кравчук растерялся. Он ни разу в жизни не был на флоте. Судил о флоте по старым советским фильмам – «Адмирал Нахимов» и «Иван Никулин – русский матрос». Фильмы – пугали, поэтому Кравчук хотел «разогреть» Ельцина. Что происходит? Все – присягают, а Касатонов – в море? А Указ об его отставке лишь подольет масла в огонь?!

Ельцин неторопливо, со вкусом, позавтракал. И по дороге в Кремль, из машины, вернул звонок Кравчуку.

– Он сумасшедший, Леня.

– Кто?

– Адмирал. Ты его не трогай. Знаешь, сколько там ракет? Мало не покажется. Это ж восстание! На хрена нам восстание? Сам подумай… Резонно же спрашиваю!

Кравчук почесал в затылке. Сговорились, что ли? Объегорили?.. – Ну, Ельцин! Погоди…

А Ельцин разозлился:

– Тебе ракеты нужны? Над затылком? Значит – тихо сиди. Севастополь взял?

– Взял. Он – твой. Ну а флот – мой. Я что, виноват… что он взорвался?..

— Кто?

– Касатонов этот. Сумасшедший…

– Сними его. Снять же трэба…

– Я – сниму. Но корабли – не вернутся. Ты для них – хуже Турции. Уйдут еще… куда-нибудь. Это ж моряки! Они у нас каждый день как на войне. С кем воюют – непонятно. Не дай Бог, если с нами. На хрена нам сейчас такой геморрой?..

Кравчук повесил трубку. Интересно, если бы вместо Горбачева в СССР был бы другой Генсек – Касатонов. Он бы отдал Советский Союз?

…На самом деле Ельцин был сейчас даже доволен. Кравчук в последние дни вел себя на редкость нагло. Распорядился очистить все чернобыльские поля от зараженной техники. Все эти грузовики, автобусы, легковушки, танки, трактора и бронетранспортеры, брошенные в Припяти и на полях. Кравчук приказал отправить их на переплавку, разбавив металл (один – к семи) нормальной сталью, чтобы из металлолома получились бы новые трубы. Плевать, что зараженные: они же на экспорт пойдут, в Россию-матушку, за валюту…

Украине очень нужна валюта.

*Через несколько лет спускаемый аппарат «Востока», Звездочки, перекупит (опять же – через «Сотбис») российский бизнесмен Е. Юрченко, глава инвестфонда имени Попова. И – вернет его в Москву. «Я надеюсь, «Восток» займет законное место в одном из наших национальных музеев…» – сказал Юрченко. Он отдаст за «капсулу» почти 10 миллионов долларов. – Прим. ред.

**На плановую реставрацию из Астраханской картинной галереи «уходит» огромное полотно Айвазовского. Через год возвращается (под видом Айвазовского) копия шедевра – чудовищного качества. «Новый» Айвазовский оказался аж на полметра короче, чем подлинник. Никто не заметил? – Как это?! заметили все. По воровским тропам, через аэропорт Северный в Чечне Дудаева, подлинник Айвазовского был переправлен в Италию, в частную коллекцию. Сотрудники музея так и не решились выставить «фальшак» в зале для посещений. Отправили его в запасники. О воровстве – никто не заявил. Здесь директор причастен, ясное дело, а она, директор, дочь Героя Советского Союза… – Прим. автора.

Конец первой книги

 

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии