Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (продолжение)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая (продолжение)

Глава третья

Продолжение. Первую и вторую главу можно найти по ссылке.

Озвучку он ненавидел. А кто из актеров любит озвучку? Уже год, как съемки закончились, все давно разошлись по домам, ты давно забыл, что же было там, на съемках, русское актерство – всегда с душой, там, где душа, там и самозабвение… – разве можно повторить самозабвение?

Великая Елена Полевицкая, играя в «Грозе» Катерину, так однажды вошла в роль, что выбежала из театра на берег реки – топиться. В эту минуту она действительно была Катей Кабановой! Насилу остановили: Полевицкая очнулась только на крутоярье, на берегу Ангары (это был Иркутск, а не Калинов Островского), март месяц, морозы, на Ангаре – лед…

Не ровен час, бросилась бы в полынью… Очевидцы говорили потом (даже статья была в местной газете), что Елена Александровна вечером того же дня пила водку в ресторанчике, где все было очень дешево и очень скверно, то и дело подтрунивая над собой: доработалась! Так вжилась в роль, что утратила ощущение сцены…

Смоктуновский тоже болен этой болезнью – перерабатывает; первоначальный замысел у Смоктуновского разрастается от репетиции к репетиции. Ему бы остановиться, отдышаться, а он, этот рудокоп, роется в этом человеческом муравейнике… копает, копает, копает… словно в муравейнике можно хоть что-то найти, кроме самих муравьев!

От нечего делать Леночка, звукорежиссер «Мосфильма», рисовала на монтажном листе каких-то чертиков. Режиссер Наумов отправился на проходную встречать Армена Джигарханяна, а Иннокентий Михайлович задремал: дорога на «Мосфильм» его утомила.

Болит сердце, болит! Кажется, кто-то крепко держит сердце Иннокентия Михайловича в своей руке и все время сжимает его как резиновую грушу. Сожмет – отпустит, сожмет – отпустит, сожмет – отпустит…

Смоктуновский только что перенес инфаркт. Врачи сразу сказали, что этот инфаркт у него не первый, значит, все другие инфаркты Смоктуновский перенес на ногах.

За что же муки такие? История Полевицкой его не удивила: в «Царе Федоре» с ним часто происходило то же самое. Нет, он не выскакивал, как сумасшедший, из театра и не искал в Москве берег Волги, но он часами валялся у себя в гримерке после спектакля – совершенно разбитый. А если б выпил сейчас, не дай Бог, хоть рюмку водки, как это делал – все время – через стеночку от него Евгений Валерьянович Самойлов, ему бы стало, наверное, еще хуже и еще тревожнее…

Как говорил Перец Маркиш, «вы сами берете себя за руку и ведете себя на казнь…» А Армен – гад, конечно, все время опаздывает, хотя вчера, в санатории им. Герцена, клялся, что явится на озвучку «как петух по солнцу».

Иннокентий Михайлович глазам своим не поверил, когда в его санатории (он долечивал инфаркт) вдруг нарисовался Армен. Санаторий знаменит: в 66-м здесь, в Домодедово, умерла Анна Ахматова. Накануне Анна Андреевна долго гуляла с подругой по парку, потом вдруг тяжело облокотилась на ее плечо, присела на скамейку и попросила
о помощи…

– Отходились мои ноженьки, – прошептала Ахматова…

Скамейка цела, и она похожа на гроб. К ней с тех пор никто не подходит, ее ни разу не чинили и ни разу не красили. А он подошел. Сел…

Зачем?

Из любопытства, наверное…

Там, в санатории, Армен сразу устремился за его столик. Заказал ужин (за такие отбивные судить надо) и принялся говорить, говорить, говорить… Кого угодно заболтает!

В новом фильме Наумова именно Армен Борисович его главный и, по сути, единственный партнер.

Иннокентий Михайлович – он все всем видит подвох – подумал, что Наумов специально подбросил к нему Армена! Ясно же, что Смоктуновский пошлет их с озвучкой: какая, к черту, озвучка, если он только что перенес инфаркт? Озвучить может и кто-то другой – трудно, что ли? Это же – кино!

А фильм и в самом деле странный. Впрочем, сейчас все фильмы странные. И все они – где ты, «Мосфильм»! – сделаны на скорую руку… кино, не похожее на кино!

Деньги нужны. Иннокентию Михайловичу очень нужны деньги. В его семье сейчас никто не работает. Сын пристрастился к выпивке и, похоже, сидит на наркотиках. У Маши, его дочери, тоже не все ладно. Иннокентий Михайлович устроил Машу в Большой театр, но она так быстро толстеет, что ее почти не выпускают на сцену…

– Держи свои нервы в порядке, – приказывает Соломка, его жена.

– Держу, держу, – усмехается Смоктуновский, – держу…

Как же он любит Суламифь Михайловну! Иннокентий Михайлович дремал с полчаса, не меньше; может быть, и хорошо, что Армен опаздывает?

– Доброе утро, Иннокентий Михайлович, – улыбнулась Леночка.

Сладкая дрожь приятной волной пробежала по телу:

– Доброе… – Он притворно растворился в улыбке. Иннокентий Михайлович всегда с удовольствием улыбался тем, кто был рядом с ним, обращался к нему… Улыбался и – никого не видел, смотрел куда-то поверх голов. Улыбка нечаянно, как бы случайно, вдруг застревала у него на губах; Смоктуновский так сроднился с этой своей «масочкой», она так быстро и ловко выскакивала, как черт из табакерки, из каких-то его глубин, что он уже и сам не понимал, между прочим, почему он сейчас никого к себе не подпускает? Вообще никого. Никого из людей!

На самом деле Иннокентий Михайлович улыбался Леночке вполне искренне, как если бы в его спальню вошла сейчас Соломка – с завтраком на подносе, где не только чашечка кофе (он очень любил кофе), но и настоящие французские круассаны, лучше с шоколадом, хотя если круассаны – настоящие, в них должен быть не шоколад, а мягкое горячее какао…

В последнее время Иннокентий Михайлович серьезно увлекся Любой Полищук (он даже не стеснялся встречать Любу после спектаклей в «Эрмитаже»), но по большому счету это все, конечно, ни о чем не говорит: актеры – они как поэты, трудно им без увлечений, без влюбленности, без мечты!

– Простите, Леночка, я храпел?

Он ласково посматривал на девушку. Рыжая, с косой, и коса завита на голове, как пшеничный колосок…

– Вы не храпели, а сопели, – поправила его Леночка. – Сладко-сладко!

– Сладко? – оживился он.

– Прям… по-детски.

Иннокентий Михайлович растекался в истоме:

– Знаете, Леночка… Есть такие улитки, они спят три года! Представляете?! Спят! Я тоже хочу быть улиткой. Я уже как улитка. Я всегда как улитка. Улитка – мой кумир.

– А вы поспите еще, – предложила Леночка. – Армен Борисович будет минут через сорок, не раньше. Он звонил.

Почему Джигарханян все время опаздывает? Привык, что ему все прощают?

На съемки «Короля Лира» актер Олег Даль, игравший Шута, мог явиться и «под шофе». Козинцев прощал ему все что угодно. Со времен «Гамлета» Иннокентий Михайлович критически относился к Козинцеву: сценарий фильма (Козинцев был автором сценария) называл «идиотическим» и был уверен, что музыка Шостаковича их «Гамлет» безнадежно испортила.

Почему же Далю все сходит с рук?

– Вы не понимаете, – объяснял Козинцев, – он не жилец.

Ну хорошо: Даль устал от жизни и жить – не хотел. В конце жизни он сам довел себя до чудовищного состояния и прожил-то всего-ничего: 39 лет. А Армен? Так, как Армен Борисович любит жизнь, ее никто не любит, даже такой жизнелюб, как известный адвокат Добровинский!

– Нахал, – поморщился Смоктуновский. – Вы подумайте, Леночка: господин Черчилль напивался два раза в день. До 87, до инсульта, ел все, что хотел, даже когда его сажали на диету. Дышал только дымом. Сигару не выпускал. Прожил 90 лет! А знаете… – Иннокентий Михайлович сделался вдруг как заговорщик, – …знаете, почему? Он всегда спал после обеда. Каждый день! Как… улитка. Черчилль и правда похож на улитку, вы… вы не находите?..

Даже засыпая, Иннокентий Михайлович всегда засыпал не сразу: ворочался, ворочался, ворочался, думал о чем-то о своем, его разгоряченный, уставший за день мозг никак не мог отключиться. У Смоктуновского – сверхчувствительность птицы. Ему всегда интересно с самим собой. И – всегда хорошо. Нескучно! Ему есть о чем поговорить с собой и о чем поспорить…

Спорил он с собой постоянно. Когда знал ответ и когда не знал. А вот, если бы та «Гроза» Полевицкой, если б это был не спектакль, а фильм? Съемки фильма? Разве здесь, на озвучке, в этой тупой, изнуряющей студии, где вокруг тебя – только змеиные головы микрофонов… разве здесь – здесь и сейчас – можно повторить тот актерский взлет?

Полная гибель, между прочим! Всерьез!

Да, сыграть можно все что угодно, любой «взлет» и любое «падение», ибо «искусство представления» и «искусство переживания» не отделены – наглухо – друг от друга; в какие-то минуты актер (любой актер) что-то «представляет», в какие-то – что-то «переживает». Но если роль вдруг так закрутила тебя, что сцена (была и нет) просто улетает у тебя из-под ног… – послушайте, господа режиссеры, такие минуты не повторяются!

Смоктуновский знал: он раздражает коллег. У него – слабый голос. На сцене его почти не слышно. В «Царе Федоре» народный артист СССР Евгений Весник, известный хохмач, однажды, как и Смоктуновский, перешел на шепот.

Режиссер Борис Равенских остановил репетицию:

– Прекратите бормотать, Евгений Яковлевич!

– Почему? – удивился Вестник. – Ему можно… – он небрежно показал на Смоктуновского, – а мне нельзя?!

Малый театр не принял Иннокентия Михайловича. Герой-любовник, которого вот-вот выставят за дверь!..

Так же было, между прочим, и у Товстоногова. На репетициях «Идиота» актеры издевались над ним как могли. Особенно – Полицемайко, «народный СССР»:

– Послушайте, голубчик! Вам не надо ничего играть. «Идиот», голубчик, это прям-таки для вас написано! Покажите себя и свою физиономию… и все, голубчик, спектакль – уже есть, так что не мучайте, пожалуйста, ни нас, ни себя…

Сволочи! Все актеры – сволочи!

А он? Тоже сволочь?..

…Леночка была сама любезность:

– Кофе, Иннокентий Михайлович? С молочком?..

– О да, конечно… – разулыбался он. – Хотя подождите… что вы! Мне нельзя кофе, врачи говорят – перепил. Для желудка скверно…

Сказав это, он вдруг так опечалился, будто услышал смертный приговор. Леночка с опаской посматривала на Иннокентия Михайловича. Коллеги предупредили ее, что он – немножечко «того», тюкнутый.

– Скажите, а вы поете? – спросила Леночка.

– Я?.. – удивился он. – Как ворона.

– Надо же… – смутилась девчонка. – А как актеру жить? Боярский сказал, выживают сейчас только те, кто поет.

– В переходах? – испугался Смоктуновский.

– В каких переходах, Иннокентий Михайлович? На корпоративах.

– Значит, я не выживу… – согласился Иннокентий Михайлович и опять закрыл глаза…

…Там, где Смоктуновский, – сцена, экран – есть интеллектуальная изощренность. Он не играет, он как бы просачивается в роль. Его герои, даже самые обычные люди, такие как Колонцев в «Запретной зоне», несводимы к простой сумме или единству обличий. Дело здесь не во «вхождении в роль», как иногда пишут критики, а во вхождении – всякий раз – в мысль. В такое эмоциональное состояние, когда ты уже – совсем-совсем не ты: «другой стал человек», как говорит в «Царе Федоре» князь Василий Иванович Шуйский.

И кто знает, кто объяснит, что происходит с актером, с его психофизикой, с его «подкоркой», наконец, когда актер стоит, как Полевицкая, как бы на пороге «двойного бытия»: между жизнью и смертью?

Андрей Александрович Миронов, commediante in fortuna, в Риге, на гастролях, не доиграл «Женитьбу Фигаро». Упал прямо в руки графа Альмавивы – Саши Ширвиндта.

Бедный, бедный Андрей! Уйти в 46 лет от аневризмы мозга… Замечательный нейрохирург Эдуард Канцель, случайно оказавшийся в тот вечер на Рижском взморье, скажет потом, после операции: череп Андрея был полностью залит кровью. И в этом адском бульоне плавали кусочки его мозга…

Смоктуновский и Миронов вместе работали в «Берегись автомобиля», прелестной картине Эльдара Рязанова. Он играл Деточкина сразу после «Гамлета» и вдруг подумал, что Миронов был бы, наверное, хороший Гамлет! Не в том театре работал… – ему бы в Питер, к Товстоногову, но у Товстоногова уже были Юрский, Олег Борисов, так что… вряд ли бы срослось…

На словах: «Да! Мне известно, что некий вельможа был к ней одно время неравнодушен…» Фигаро–Миронов вдруг стал пятиться назад, прислонился спиной к витому узору беседки и еще раз, уже не совсем членораздельно, попытался сказать те же самые слова:

– Мне известно… некий… вельможа…

К нему подскочил Ширвиндт.

– Голова, Саша… голова… – тихо бормотал Миронов.

Вместе с директором театра Ушаковым в «скорую» юркнула дочь Андрея Александровича – Маша. И когда «скорая» подлетела к больнице, Миронов попытался, не приходя в сознание, опять договорить те слова из монолога Фигаро, которые он не успел сказать на сцене:

– Ее… разлюбил… она оказывает… предпочтение мне…

Мозг разорван, мозг! Но актер Андрей Александрович Миронов отстраняет собственную смерть:

– …она оказывает… предпочтение мне…

Смерть, отойди! Еще четыре слова, недоговоренные там, на сцене… только тогда я умру…

Что происходит с актером, когда он вдруг забывает на сцене, что он актер? Кто ответит на этот вопрос?…Армен – блестящий партнер, легкий! Может сыграть все что угодно, хоть бы и всех прохожих на улице, но он – совершенно неорганизованный человек. В нем есть небрежность и отсутствует главный мотив: линия жизни. Ему не интересно (да и некогда) прикладывать к душам людей барометр. Его заводят только те страсти, которые соответствуют его характеру, и этот небрежный взгляд на людей когда-нибудь его подведет, вопрос времени…

Там, в санатории, Армен Борисович действительно говорил с ним только об озвучке. Нет темы важнее! Фильм Наумова – странный, – соглашался Армен, – но эпизод, где молоко фонтаном бьет из товарного вагона, – это же грандиозно, Иннокентий, грандиозно… как же без Смоктуновского? Очень важна интонация в эту минуту, а Смоктуновский – это и есть интонация! Да и продюсеры платят только «по результату». Не возвращать же деньги из-за какогото там инфаркта?..

Уболтал, короче. А сейчас – пропал. Это нормально?

Глава четвертая

Ельцин чувствовал, что превращается в зверя. Он с великим удовольствием отправил бы на тот свет Хасбулатова, потом – Руцкого, Зорькина, Анпилова, но Хасбулатова – раньше других. И они, вся эта компания, Ельцина не пощадят: они давно приготовили ему гильотину.

Ельцин не смог победить зло в себе самом. Президент обязан расправляться с теми, кто хочет (а желающие есть всегда) расправиться с ним, с лидером нации. Ну хорошо: Хасбулатов приговорен. Он, Ельцин, его приговорил. Коржаков и Стрелецкий, ближайший сотрудник Коржакова, все сделают как надо. Они умеют. Недавно проскочила оперативная информация, что на Ельцина готовит покушение некто Солоник. Киллер номер один, как докладывал Коржаков.

Ну и где он, этот Солоник? Недавно нашли его труп.

Под Афинами.

Вот бы туда, под Афины, еще и Руслана Имрановича! Только что скажет – в ответ – «друг Билл»? Увидев Руслана Имрановича в гробу! Американцы могли бы в два счета убрать Ельцина. Американцы – это не Солоник. Никакая охрана от них не спасет. И Президентом России быстренько (они бы помогли) стал бы выгодный для них Чубайс.

Кеннеди убили, а уж Ельцина-то… – трудно, что ли?

Борис Николаевич все время думал об этом.

Экономика катастроф. Если Россия впишется в «золотой миллиард», то есть отдаст американцам все, что им нужно, и все, что им нужно уничтожить, тогда можно ничего не бояться.

Только так. В 1917-м, в канун революции, американцы закидывают в Россию Льва Давидовича Троцкого. Немцы доставили Ленина. Поезд был за их счет. А американцы – для подстраховки – доставили (в те же дни) Троцкого. Под видом туриста Лев Давидович прибыл в Петербург на американском корабле.

Какой проект, это ж надо! Ленин и Троцкий подарили американцам, норвежцам, японцам и англичанам: бакинскую и грозненскую нефть, весь русский Север, начиная с Чукотки, и весь Дальний Восток. Это Троцкий убедил Ленина «подкупить Антанту» – сохранить свою власть любой ценой. 24 октября 1918-го нарком иностранных дел Чичерин запрашивает Вильсона:

«Господин Президент, какой именно дани требуют от русского народа правительства Америки, Англии и Франции? Требуют ли они концессии, передачи им на определенных условиях железных дорог, рудников, золотых приисков и так далее или территориальных уступок?»*

Некоторые соглашения – концессии – действовали на территории Советского Союза до 1960-х годов. Фирма «Hokushinkai oil concession» – аж до осени 1975-го.

500–600% годовой прибыли! Золотые прииски, руда, нефть и нефтепродукты, лес, пушнина, воздушные перевозки и – даже! – сало, зерно, яйца, пух… Этих концессий было с полтысячи: «Руссобрит», «Руссанглолес», «Русснорвеголес», фирмы Гарримана, «Деруметалл» – и т.д. и т.д.

Да, вопрос с Хасбулатовым был в принципе решен. Спровоцированный инфаркт? Что проще, да? Горбачев дважды прямо говорил Чебрикову, что он, Горбачев, не знает, как ему умнее избавиться от коварного Гейдара Алиева – самого популярного человека в Закавказье. И вдруг у Алиева инфаркт. Как по заказу! Гейдар Алиевич так и говорил Ельцину: по заказу. Алиев – выжил, но от такого удара сердце было, конечно, подорвано. Короче говоря, нужен мятеж. Война. (Хотя бы на сутки.) Сначала надо выкинуть Руцкого из Кремля. Кто сказал, что кабинет вице-президента должен быть именно в Кремле? Руцкой, счастливый организатор массового восторга, сразу кинется в Белый дом. Других адресов у Руцкого нет. Ну и хорошо – вот они, два лагеря: Кремль и Белый дом!

Президент (демократы) и коммунистический парламент во главе с Хасбулатовым и Руцким. Военные против Президента-реформатора. И он, Борис Ельцин, – в каске и с автоматом.

Как Сальвадор Альенде когда-то: вождь, презирающий смерть…

И начинать надо с Руцкого. «Черный полковник», враг реформ!

Враг «Божьей милостью»…

Самое главное, телевизионный репортаж на всю планету: «черные полковники» бросают ему, Президенту России, вызов. Но как их завести… как? Где тот бикфордов шнур, который давно надо было всадить в эти чертовы задницы? Президент-демократ лично ведет демократические отряды на штурм Белого дома, где окопалась недобитая советская военщина…

Пометка в дневнике Ельцина: «Макашов. Больше идиотизьма!» (Ельцин писал с ошибками, как умел: тридцать-сорок ошибок на каждой странице). Очень важен Руцкой, он популярен. (Пометка в дневнике Президента: «Нада покозать его еврейские корни».) Главное, картинка будет очень хорошая. Все как у людей, понимашь: публичный процесс. Зачем Хрущеву был так нужен суд над Берией? Суд, где Берию никто не видел (да и жив ли он?). А председатель коллегии, главный судья – маршал Конев. Нашли юриста! Как зачем? Главное для Хрущева – создать видимость: у нас сейчас все по закону, прошли сталинские времена!

Еще раз: суд и приговор. Хасбулатов и Руцкой тихо идут на эшафот. Вокруг – ликующие крики демократической толпы. (Пометка в дневнике Президента: «Площадь: использовать Новодворскую».) Ну а потом рокировочка: вместо Хасбулатова – Юрий Рыжков, вместо Руцкого – Галина Старовойтова…

Власть иссушает людей. Но она иссушает только тех, кто к этой власти не готов!

Ельцин так и не решился быть счастливым человеком. Избравшись Президентом, он слишком поздно понял, что на карту сейчас ставится его жизнь. Не для того он из года в год упрямо делал партийную карьеру, чтобы поставить – вдруг – на карту свою жизнь и жизнь своей семьи.

Кто от лютой доли не принял креста…

Ельцин хорошо помнил этот день, точнее, вечер: 22 сентября 1991 года.
Все началось именно тогда, 22 сентября.

С записки Бурбулиса, Государственного секретаря России.

Ельцин не любил читать. В Кремле знали: бумаги, которые идут к Ельцину, должны быть короткими, максимум – три-четыре фразы, не больше.

Нет уж, еще чего: коротко писать Бурбулис не умел.

Ельцин подошел к столу и осторожно, бережно взял в руки красивый компьютерный текст и прочитал слова, специально подчеркнутые Бурбулисом: «Совершенно очевидно, что, столкнувшись с фактом создания нового Союза, Президент СССР будет вынужден немедленно подать в отставку…»

«Верно, – подумал Ельцин, – удар под дых. Три республики сразу, в одно касание, образуют новое государство: Союз Независимых Государств, как пишет Бурбулис, хотя о названии, конечно, надо будет еще подумать…»

А может, не три республики? Больше? Может, Назарбаев, Снегур, хотя Снегур, конечно, своеобразный парень, лишен любви к Родине, ему только власть нужна…

Назарбаев хотел, чтобы Горбачев сделал его вице-президентом Советского Союза! Еще лучше – премьер-министром. Горбачев вроде бы не возражал, но он думал об Александре Яковлеве, потом, позже, о Собчаке.

Кто в итоге стал вице-президентом? Правильно: Геннадий Янаев!

Сентябрь 91-го: холодный, с ветрами, как в Ледовитом океане.

Двоевластие в стране, Горбачев и Ельцин.

Двоепапие…

Ельцин встал и подошел к окну. Ночью Кремль был чуден, красив и казался большим-большим пряником.

«Странно, – подумал Ельцин, – я ведь никогда не был честным человеком, не получилось… у меня…»

Он грустно смотрел в окно. Отъехала чья-то «Волга», и Ивановская площадь совсем опустела. Ельцину было стыдно за самого себя; много их сейчас в нем, опасных и недоговоренных мыслей. Коммунистический сфинкс, взлетевший над Россией, как Медный всадник, – обхохочешься! Кобзон поет-надрывается о «мордатом кучере», который тащит – по пьянке – свои сани к обрыву, а Киреев в «Литературке» восклицает: «Ельцин, Ельцин! Горе ты наше, всенародное!..»

Как человек, как лидер Ельцин был решительнее, чем Горбачев, но Горбачев в Кремле чувствовал себя как рыба в воде, а Ельцин – как слон в посудной лавке…

Для Горбачева народ – пламя в камине. А Ельцин? Люди для Ельцина – это принудительный ассортимент. Он очень хочет славы. Такой славы, па-нимашь, шоб на весь мир. Главная мечта Ельцина – «шоб над ним никого не было!» И уже заложено: есть Россия Ельцина (он – и его окружение) и есть другая Россия, вся остальная.

Главная проблема России Ельцина – вся Россия вокруг!

Еще одна жуткая тема, больная: Китай. Начиная с 1991 года Китайская Народная Республика получила в подарок от Российской Федерации более двухсот тысяч гектаров русской земли.

Не по какому-то тайному (и великому) замыслу, если бы! Это личный подарок Бориса Николаевича «другу Цзян Цзэминю». От широт душевных, так сказать. Просто слабоголосые китайцы сейчас ближе всех к его огромному уху. И они со слезами просят «о великой милости» – о землях, им жить негде, тесно… А у Ельцина так: кто ближе к нему, тот и друг!

– Трон пропьет!.. – хохочет Цзян Цзэминь.

В своем кругу…

Больше всех пострадали – от Ельцина, его подарков – Хабаровский край, Амурская область, Еврейская автономия (и без того крошечная); это же не пустыни какие-то и не пустошь, это рабочие земли, Амур, леса…

Ельцин хотел было преподнести Китаю в подарок еще и Хасанский район в Приморье, но местный губернатор Евгений Наздратенко объяснил Ельцину, что тысячи людей выйдут в знак протеста на улицы. Да как это так? Какой еще подарок?! Хасанский район – 17 тысяч человек. Они теперь… китайцы, что ли? А если они хотят остаться в России, в Приморье, где им жить? Кто даст квартиры? Хотя бы комнату в бараке?

Ельцин отступил, но поручил все-таки Евгению Примакову, опытному дипломату, поговорить с Наздратенко, успокоить его и – склонить.

Хитрейший человек, между прочим, Евгений Примаков.

Генерал-лейтенант ГРУ (политическая разведка), только кто об этом знал? Для демократов – демократ. Для КПСС – разведчик и генерал. Когда Горбачев звонил Примакову на квартиру, он от страха разговаривал с Горбачевым стоя. Примаков жмурил на солнце заплывшие глазки, понимал, конечно, что Наздратенко – прав, убеждать его бесполезно, но – взял под козырек. Примаков ужасно боялся Ельцина; он боялся любого начальника, с которым работал.

Наздратенко слушать не стал: он сразу отправил милейшего Евгения Максимовича в пешее эротическое путешествие, на эти самые… веселые буквы и предупредил, что если бы не возраст Евгения Максимовича и не его многочисленные заслуги перед Советской властью, был бы он сейчас без зубов – Наздратенко старатель, и рука у него железная!

А тут вдруг к Борису Николаевичу подкатил министр иностранных дел Козырев. И предложил ему «быстренько продать Карелию».

Кому? Финляндии, разумеется. Подсказка, правда, была от американцев.

Цена – 15 миллиардов долларов.

«Это много или мало?» – задумался Ельцин.

Для тщательной проработки вопроса (не продешевить бы!) была срочно создана рабочая группа: вице-премьер Шахрай, министры Федотов, Козырев и его заместитель Федоров; он и расскажет – сдуру – обо всем журналистам, а журналисты поднимут скандал…

…Горбачев позорил Ельцина несколько раз. Сначала Октябрьский пленум, потом – кино по телевидению о запое Бориса Николаевича в Америке, потом – Успенские дачи, когда Ельцину пришлось публично, с трибуны соврать, что его столкнули в водоем…

На самом деле Ельцин отправился в гости. На дачу к своему старому приятелю, бывшему министру Башилову. Но не к нему, разумеется (зачем ему Башилов на ночь глядя?). А вот его сестра-хозяйка – другое дело! Башилов в командировке, значит, дача свободна. Красивая женщина, сестра-хозяйка на его даче, и они уже вроде бы обо всем договорились; Ельцин взял букет цветов, отпустил машину, а все другие букеты (он возвращался из Раменок, от избирателей) Борис Николаевич по дороге выбросил в канаву.

Протиснулся через дырку в заборе, чтобы на КПП его никто не видел.

И – вперед, на 53-ю дачу!

Твою мать! Его никто не ждет. Как так, понимашь?! Даже трахнуться не получилось!

Со злобы, Ельцин саданул кулаком по стеклу и поранил руку. Стекло разлетелось вдребезги!

Ну и куда ему теперь, если он на ночь приехал? Ельцин отправился на пруд, хотел смыть кровь, но не удержал равновесие и упал в воду.

Такси? В лесу какое такси? А вода ледяная, сентябрь, он быстро замерз. Ну и двинулся на КПП, в дежурку; только там можно было согреться…

Увидев совершенно мокрого члена Центрального Комитета партии, да еще в крови, у «комитетчиков» от волнения аж… дыхание сперло. Мощная сцена, однако: из леса выходит пьяный Ельцин, чем-то похожий сейчас на отца Федора из бессмертного романа «Двенадцать стульев», и требует телефон.

Кому позвонить-то? Разумеется, Коржакову. Тот, слава Богу, был дома, то есть – у телефона. Ельцин приказал ему немедленно приехать. А Коржаков, испугавшись, тут же позвонил Наине Иосифовне:

– С Борисом Николаевичем что-то случилось…

Они примчались с разницей в минуту: Наина Иосифовна и Коржаков. Увидев жену, Ельцин вконец растерялся:

– Покушение, понимашь! Мешок на голову! С моста бросили…

Какой мост, если глубина в реке – метр?

А что сказать-то? У бабы был?..

Отбиваясь от Горбачева и КГБ, Ельцин окончательно убедился, что он не очень умен, поэтому страх оказаться в дураках был у него очень силен: не напороть бы! Документ лежал на столе. Ельцин знал, что Бурбулис – рядом, у себя в кабинете. Бурбулис никогда не уезжал домой раньше, чем Борис Николаевич.

В 1987-м, после Пленума, Ельцин на нервной почве попал в больницу. И ему здесь все время давали какие-то таблетки. Убить не могли, боялись, а вот отравить мозг – это запросто! Об академике Евгении Чазове, отвечавшем в Кремле за здоровье членов и кандидатов в члены Политбюро, говорили, что когда Чазов учился в медицинском институте, клятвы Гиппократа еще не было!.. А странная катастрофа под Барселоной, когда маленький самолетик с Ельциным чуть было не убился при жесткой посадке на землю?..

Ельцин молча смотрел на Ивановскую площадь. Она вся была в сизых лужах, и снег взмесился, как грязь.

«Вот ведь, Иван Грозный тоже ходил по этим камням…»

Ночи в Кремле были очень красивы! Ельцин любил власть, любил побеждать. Чтобы побеждать, ему были нужны враги. Стиль руководства Ельцина – почти сталинский; он сформировался на стройке, среди прорабов. Как строитель Ельцин ничем не отличился. Разве что пятиэтажки с «ускоренной кладкой фундамента», это было его «ноу-хау». Но одна из пятиэтажек перед самой сдачей вдруг сложилась, как карточный домик. Хорошо хоть, никто не погиб… От уголовного дела и тюрьмы его спас тогда Константин Николаев, Первый секретарь Свердловского обкома КПСС. Именно он заступился за Ельцина перед Брежневым и Пельше, Комитетом партийного контроля… С тех пор Ельцин не любил вспоминать, что он когда-то был строителем!..

Кремль, Кремль… – как же тут тяжело!

Может быть, потому что могилы вокруг?

…Ельцин вернулся к столу. Прямо перед ним в огромной раме чернела картина: река, обрыв и два дерева, похожих на виселицу.

«Надо будет снять», – подумал Ельцин.

Странно: здесь, в Кремле, он уже месяц, а картину не замечал. Ельцин бросил взгляд на записку Бурбулиса, потом нажал какую-то кнопку на большом телефонном аппарате. Правое ухо у Ельцина было абсолютно мертвое (простудился в Свердловске), и поэтому, как все глухие люди, он говорил обычно на редкость громко.

– Геннадий Эдуардович… я, понимашь, посмотрел… наработки. План хороший. Но… – Ельцин помедлил, – мало что получится, я считаю.

Бурбулис стал в ответ что-то быстро-быстро говорить, но Ельцин тут же его оборвал:

– И… знаете шта?.. Идите домой!

Ельцин положил трубку. На часах – половина первого ночи.

Он встал, снова подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу.

Продолжение следует…

*В ообмен на легитимность Советской власти Ленин весной 1919-го
заявил, что Совнарком готов поддержать международное признание
правительства Колчака и согласиться на аннексию войсками Антанты
Мурманска, Архангельска, Владивостока… да хоть бы и всей России!
Ленин предложил Соединенным Штатам (и Буллит, их посол в Москве, радостно телеграфировал об этом в Вашингтон) оставить большевикам только Московскую и Петроградскую губернии, Тверь и Ярославль.
Черт с ней, с Россией, иными словами, лишь бы себя сохранить и
хоть какую-то власть… – Прим. авт.

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии