Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая

Андрей Караулов: Русский ад. Книга первая

Не ищите факты, люди видят их
по-разному, лучше ищите дух.
Дух важнее, чем факты.

Г. Честертон

Я не знаю, как я пишу. Высоцкий сочинял песни, не зная нот; я пишу текст и понятия не имею, как такие тексты на самом деле пишутся.

Но я твердо знаю: я хочу описать все. Всю жизнь нашей страны в конце XX века. Если хватит сил – значит, и позже, когда Березовский привел Путина. Масштаб этой невероятной задачи меня не пугает. Мне очень важно рассказать о том, как же все было на самом деле; я хочу поделиться правдой, и меня не пугает, что моя правда будет, наверное, лишь слегка оперена художественной формой.

Очень хочется понять самое главное: почему жизнь подавляющего большинства людей на 1/9 части суши в какой-то момент превратилась в самый настоящий ад.

Россия – это страна измученных друг другом людей. Каждый гражданин Российской Федерации, кому Россия позволила спокойно дожить хотя бы до семидесяти, – счастливый человек. Очень счастливый!

Мы все виноваты в том, что у нас такая страна. А кто еще виноват, если не мы?

В России когда-нибудь народ был счастлив?

Кто ответит на этот вопрос? Я не знаю, какой получилась книга, но эта книга – дело моей жизни. Моя миссия, идущая от сердца. Я ведь многое видел собственными глазами, заглядывая – иной раз – в такие уголки, куда путь был просто заказан. Я был тем, кого должны были бы давным-давно прибить, потому что я, идиот, все время залезал туда и распихивал таких людей (если их можно, конечно, назвать людьми), до кого и в мыслях-то дотянуться страшно.

Сдуру я так часто рисковал собой, что в конце концов это стало чем-то вроде привычки.

Меня никто не пытался остановить, со мной брезгливо не связывались, но я всегда получал все, что хотел, прорываясь – внезапно – к такой правде, что меня самого накрывала оторопь. Эта работа, моя книга, настолько меня захватила, что, советуясь со всеми, с десятком тысяч людей, я на самом деле все равно слушал только себя и писал так, как считал нужным, не пугаясь лая диких собак – даже в те минуты, когда этот лай становился действительно невыносимым.

Андрей Караулов

Глава первая

Я не знал, что человек может
вынести столько страданий.
Федор Гааз, врач

На земле не осталось ничего святого. Солнце, ты где? Ты есть? Солнце, ты не мираж?

Жил народ, никому не мешая, но кто-то, видно, решил, что пора ему встрепенуться…

Русский народ – это общность, внутренне разобщенная огромной территорией. Никогда русские не любили друг друга. Механизм самоистребления заложен в каждом русском человеке: «Я – первый парень на деревне!»

От этого – все проблемы. Вечная гражданская война: всех со всеми и каждого с каждым.

«Я – первый парень на деревне…»

В России неплохо бы, конечно, иногда прятаться от России, вот только как это сделать?

Собачий холод, суровый климат, колоссальные территории – 50 областей из 82-х мало пригодны для жизни: это не наказание? Если русские стали – вдруг – не нужны человечеству (слишком часто, например, русские воюют на чужой территории), значит, надо их уничтожить?

А как? Если людям положить пенсии, на которые нельзя прожить, и зарплаты, на которые тоже нельзя прожить, смерть в России быстро победит жизнь. Начиная с 92-го, Россия каждый день теряет своих людей. Сначала смерть опережала жизнь на 180–200 тысяч человек в год, а чуть позже, когда механизм самоуничтожения полностью окреп, уже – по миллиону человек.

Миллион! Простая арифметика: если такая динамика и дальше бы сохранилась, через 100–150 лет (всего-то!) в России не осталось бы коренного населения. Массово появятся новые «граждане России»: соседи из других стран, которые легко и быстро, с удовольствием заполнили бы русские города*.

По числу самоубийств Россия, Беларусь, Литва, Украина, Латвия и Казахстан тут же выходят на первое место в мире, обгоняя других «чемпионов»: Шри-Ланку, Венгрию, Японию и скандинавские страны.

Принцип жизни современного человека: воровать – нормально, спрашивать о происхождении денег – неприлично. Предательство Родины в одиночку – преступление. Предательство Родины группой единомышленников – это бизнес.

В стране окончательно победила несправедливость. Цюрупа, нарком продовольствия, падал в Москве в голодные обмороки. Ну и что? Когда это было? Да и было ли? А?.. Кто знает?

Как убить цивилизацию? Можно, огнем и мечом, как Чингисхан когда-то в Тангутском царстве. А еще проще, выпустить вперед какого-нибудь идиота – офицера или генерала.

Макашова, например.

В 1936-м, когда Красное колесо крови пока еще не летело, как чумовое, по городам и весям страны, СССР потерял («естественная убыль населения») 2,8 миллиона человек.

В 1937-м, когда террор лихорадочно набирает энергию, когда вся страна – как Лобное место, потери – 3,1 миллиона человек. То есть погибает на 290 тысяч людей больше, чем в предыдущем, 1936-м. Следующий, 1938-й: почти 400 тысяч погибших.

Естественная смерть в России накануне реформ Гайдара–Чубайса – 1700 тысяч человек. А 1992-й? Смертность вырастает сразу на 117 тысяч. Впереди – 93-й, самый чудовищный. Маховик «реформ», лихо раскрученный Чубайсом, убьет – внимание! – еще 447 тысяч человек.

Итак, погибшие:

1937–1938-й, когда расстрелы: почти – 700 тысяч;
1992–1994-й, когда реформы: 850 тысяч человек.

Результаты? Да, это результаты. Устроили мы сами себе…**

В XX веке больше, чем Ельцин, убивали только Гитлер, Сталин и Мао («культурная революция»)! Янки в Сайгоне, Пол Пот и «красные кхмеры» в Кампучии… – даже эти подонки не пролили такую кровь, как Гайдар и его окружение, хотя камбоджийский диктатор-идиот Пол Пот, сдвинутый на «перевоспитании людей» в духе Мао Цзэдуна, – проклятое во всем мире имя.

За 1992–1994 годы реформы Ельцина, Гайдара и Чубайса убьют в России не менее миллиона человек***. Огромная страна с великой историей, родина Суворова, Пушкина, Менделеева, Чайковского, Достоевского, Льва Толстого, Вернадского, Харитона, Ландау, Бурденко, Демихова, Королева… – и никто не разглядел в Ельцине – Ельцина? Да?..

…Взгляд у Ельцина суровый, глаза твердые… – поначалу это даже нравилось. Прилетел ясный сокол, ждали-ждали и вот – дождались!

Он как дернет ноздрями, как поведет взглядом… – от Ельцина исходила первобытная свежесть, может быть, поэтому ему прощалось, что обычно он выступает с перепойной натугой, а перед «хождением в народ» (даже если он и не одет для парадного выхода) его физиономия непременно покрывается толстым слоем грима. «Штукатурки», как говорили в его окружении.

Ельцин стал первым из советских руководителей, кого гримировали для встречи с народом. Андропову, Брежневу, Хрущеву, а уж тем более Сталину в голову не приходило подводить брови и глазки перед встречей с трудящимися.

Нет, никто не сомневался, конечно: будет трудно, очень трудно, особенно с работой, это ясно. Но никто не верил, что народ опять, очень быстро, превратится в холопов.

Доля? Русская доля?

Она, как баба-ворожея, русская доля. Всегда против народа и всегда нагадает худое…

Революция – доля. Разбить Гитлера – доля. Миссия? Нет: это судьба. Пройти через перестройку, когда «перестройщики» сами не понимают, в какую темноту они весело, с радостным криком ведут людей, – тоже доля…

Когда Китай, полумертвый, отсталый Китай, где средняя крестьянская зарплата была – до Дэн Сяопина – 6 долларов в год… – в год, это не оговорка, в год, в год… – когда Китай отошел наконец от социализма и встал на нормальный путь развития, называя – по этическим соображениям – свою «перестройку» социализмом с китайским характером, так вот: китайские руководители, их лидер, великий Цзян Цзэминь, сделали все возможное и невозможное, чтобы в стране (и во власти) сохранилась «диктатура совести».

Если бы Гайдар и Чубайс сделали в России то же, что в Китае сделал Дэн Сяопин, им не было бы цены. Но Гайдар и Чубайс превратили Россию в другое государство – в Сицилию 1950-х. С единственной разницей. Россия – большая, поэтому «Коза ностр» – много. Не 5–6 семей, как в Сицилии. А около ста: большому кораблю – большое плавание!..

И человек покатился вниз.

Борис Ельцин не мог разрушить Советский Союз. В Свердловске он каждое утро приезжал в обком к восьми утра, в Москве было шесть: рабочий день первого секретаря состоял из звонков по ВЧ и обычным телефонам, совещаний, встреч, переговоров; Ельцин постоянно, каждый
день, каждый час чувствовал эту силу, эту великую мощь – Советский Союз.

Брежнев звонил редко, как правило – с утра. Всегда говорил одну и ту же фразу: «Знаешь, хочу с тобой посоветоваться…»

Первые секретари знали, что это такой прием; Брежнев очень хотел, чтобы аппарат ЦК, а тем более руководители регионов его любили. Он бесстыдно раздавал комплименты, мастерски, в два счета, заводил друзей, что не мешало ему, когда нужно, запросто выкидывать их за забор.
В Политбюро его так и звали: «балерина». За глаза, разумеется. Брежнев был не обидчив, а с людьми – привычка политработника – он всегда общался так, будто мечтает накормить их пирогами и денно-нощно болеет за них душой.

Он вообще был щедр на слова!

А приятно: тебе звонит Генеральный секретарь, просит совета…

Брежнев торжественно преподнес Ельцину золотые часы. Через год, на огромном, во всю площадь, митинге Ельцин эффектно снимет их с руки, чтобы вручить – «Леонид Ильич, понимашь, подарил…» – молодому строителю Эдуарду Росселю, потому что Россель не подвел, Россель –герой: он запустил, как и обещал, новый металлургический комбинат 19 декабря, в день рождения Леонида Ильича.

Да: Ельцин умел благодарить людей. Особенно тех, кто
может ему пригодиться.

Были у Ельцина и свои пристрастия. Из театров он предпочитал оперетту режиссера Курочкина, а из книг третий год читал только одну – «Горячий снег» Юрия Бондарева.

Наина Иосифовна, супруга, незаметно подсунула ему Льва Толстого: «Воскресение», из жизни женщин, это интересно. А «Горячий снег» – спрятала.

Ой, крику было…

Бондарев вернулся на свое место. На тумбочку у кровати. Но впопыхах была потеряна закладка, и Борис Николаевич так и не сумел найти страницу, на которой он остановился. Половину книги пришлось прочесть заново, иначе терялась сюжетная нить…

Он всех пугал, этот Ельцин, он делал карьеру. Как настоящий, верный партиец, Борис Николаевич дважды прочитал всего Ленина. И – ничего не понял. Он старался, он читал, как умел, когда медленно, когда быстро, по диагонали, но ничего не понимал, а спросить стеснялся. Ему постоянно казалось, что он отстает, здорово, пугающе отстает от своих коллег, других руководителей, что над ним смеются, прямо ему в спину смеются; его мозг был отравлен собственными неудачами.

Ельцин не мог отказаться от своего прошлого, хотя российские демократы, особенно Галина Старовойтова, дама с чудовищным даром самовыдвижения, твердили наперебой: Ельцин так эволюционирует, что заставляет вспомнить путь академика Сахарова.

Что ж, Ельцин отлично сыграл свой выход из КПСС и без труда убедил народ, что он бросится под поезд, если в магазинах поднимутся цены. Потом встал на учет в обычной поликлинике. Все телеканалы показали! Народ ему верил, потому что – полюбил. Кто ж знал, что цены при Борисе Николаевиче – все цены! – поднимутся в тысячу раз?

В те годы люди еще верили на слово. Русская черта, между прочим: опрометчиво влюбляться. С головой! А самое главное, гордо, без страха, идти за первым попавшимся в темноту. Кто в России знал Ельцина? Его прошлое? Его биографию? Но он же раскабалить хочет! От бездолья спасти! Никто почему-то – как много в Советском Союзе сильных умов – не думал в этот момент о том, что там, в темноте, скорее встретишь грабителей…

Было у Ельцина еще одно качество, совершенно неожиданное для бывшего Первого секретаря обкома: совестливость.

Совесть Ельцина оказалась странной, какой-то застенчивой, угловатой – как провинциальная девушка. Ельцин мог орать на людей, но Ельцин не умел ругаться. Он мог быть мстительным, злопамятным, беспощадным, но Ельцин не мог защитить себя от себя самого, все время нервничал, срывался, так и не научился держать себя в руках, все время наступал на одни и те же грабли… – вел себя как абсолютно необучаемый человек.

В 1977-м Ельцин легко, за ночь, погубил в Свердловске знаменитый Ипатьевский дом. Приказ пришел из Москвы, от Политбюро, но… за два года до Ельцина – 27 июля 1975-го. Просто Яков Рябов, в те годы – руководитель области, не торопился с исполнением.

А Ельцин сломал! Он, как мог, выслуживался перед Москвой.

Дом у инженера Николая Николаевича Ипатьева был крепкий, добротный; четыре бульдозера вгрызались в него со всех сторон, со всех сторон сразу – думали сковырнуть под корень, без остатка, вместе с фундаментом, а хрена: фундамент стоит до сих пор!

Решение Политбюро – это приказ, конечно, но Ельцин отлично знал уральцев. Если бы он собрал (сначала) бюро обкома и во всеуслышание, не стесняясь, сказал, что в отличие от Рябова он, Ельцин, боится, что «Ипатий» превратится в «культовый центр», особенно – у иностранцев, поэтому его необходимо снести, весть об этом – чудовищном – приказе мгновенно облетела бы город. Уральцы гордились, что в их городе грохнули царя. Разве можно лишить себя такой достопримечательности, как «Ипатий»? И бульдозеры тут же уперлись бы в живое кольцо людей…

Снёс. Может, орден дадут? Тут же телеграфировал Брежневу: с царем на Урале разобрались «под корень». Никаких следов!

Утром, спозаранок, Ельцин бродил по свежему пустырю, как по кладбищу. Что-то оборвалось в его душе, будто какая-то струна лопнула, – переживая, он всегда становился очень тяжел. В такие минуты у него на столе появлялась водка. Потребность в водке передалась Ельцину по наследству: пьяное зачатие, у них в роду пили все. Испокон веков! Водка доставала из Ельцина все самое подлое. А подлости нем хватало. И – бравады! Наездившись по «объектам», Ельцин обычно оставался у строителей на обед. И после четвертой или пятой рюмки демонстрировал – на бис – «двустволку Ельцина»: широко открывал рот и лил в себя водку из двух бутылок сразу…

В 82-м случился первый сердечный приступ. «Показательные номера» прекратились. Ельцин вдруг понял, что он не справляется с жизнью и поэтому пьет. Чем больше на него ругались люди, тем тупее он становился. Алкоголик? Мысль о том, что он – алкоголик, была для Ельцина совершенно невыносимой. Тайком от Наины он пытался лечиться («в кам-м-мандировке был», – объяснял он), но тут ведь месяц нужен, не меньше, а времени – всегда в обрез.

Болезнь усиливалась день ото дня и грозила ему полной тупостью. Болезнь скрывалась: Ельцин научился молчать, как-то так особенно… красноречиво… молчать; Ельцин больше молчал, чем говорил, все время держал паузу, а пока была пауза, он успевал подумать, найти какой-то ответ. Если ответа нет, значит – отшутиться…

…Когда в Москве был расстрелян парламент, стало ясно: Конституция в России ничего не значит. И суды в России работают не по законам, а как получится. Россия, сама Россия, легко позволяет делать с собой все, что угодно, поэтому Президентом в такой стране может быть кто угодно. Кто выскочит вперед с подвешенным языком, тот и Президент.

Жулики и бандиты – не исключение…

Настоящая Россия начинается там, где обрываются ее дороги. На 1/9 мировой части суши, на гигантских просторах между Уралом и Сахалином живет всего 30 миллионов человек. В Японии – 120 миллионов. Вся Япония – это половина Камчатского полуострова. Весь Дальний Восток – 7 миллионов. И их, дальневосточников, все меньше и меньше…

Планете не хватает земли! Японцы скупили в Австралии сотни тысяч гектаров, чтобы им, Японии, было где разместить свой народ, если с самой Японией что-нибудь случится, например – землетрясение. Юго-Восточная Азия прибавляет – из года в год – по 100–130 миллионов человек. А Китай? Где купит землю Китай? У кого? Тоже в Австралии?!

Совсем недавно, еще сто лет назад, никто даже подумать не мог, что земля может стоить дороже, чем золото! Гайдар и Чубайс были сейчас в самой поре. Оперились на ходу, поднаторели, главное – быстро учились, с полуслова. И сразу сообразили: без иностранного капитала власть в России не удержать. Геннадий Бурбулис, их непосредственный начальник, поставил перед правительством колоссальную задачу: в России должен как можно скорее появиться класс собственников. Максимум за полгода!

Если бесплатно, за копейки (или за ваучеры – какая разница?) скидывать сейчас в частные руки заводы, фабрики, земли, класс собственников действительно возникнет в рекордно короткие сроки – к осени 92-го года. Надо-то всего ничего: законом узаконить беззаконие…

Иначе вернутся коммунисты. Они обязательно вернутся, как только придут в себя. Их же миллионы, этих коммунистов, считай – вся Россия!

Гайдар и Чубайс штамповали новый класс – класс собственников – 24 часа в сутки, создавая иллюзию народноваучерной приватизации. Народ прошел через определенную процедуру: ухотерапия. Президенту Ельцину было сказано:

а) Если он, Ельцин, «не подпишется» на приватизацию по Гайдару–Чубайсу, никто в мире, даже Соединенные Штаты Америки, ему, Борису Ельцину, не помогут. Коммунисты выкинут его из Кремля и отправят на нары – хотя бы за Беловежское соглашение.

Жало социализма не вырвано!

б) Настоящей опорой Президента будет не народ, не рабочие и крестьяне, которые привели его к власти, а класс российских промышленников и бизнесменов. Его, Бориса Николаевича Ельцина, собственный класс, ибо собственник никогда не пойдет против того, кто дал ему деньги, власть и, главное, образ жизни, совершенно не похожий на советский;

в) «Медлить нельзя, Борис Николаевич, – кричали Гайдар и Чубайс наперебой, – иначе судьба Президента России в самом деле окажется еще страшнее, чем судьба Чаушеску…»

В глубине души Россия, конечно, не верила Ельцину. Его выбрали в Президенты ради интереса. Может, он впрямь на рельсы ляжет, если в магазинах цены поднимутся?

Гайдар и Чубайс нашли самые главные слова: государство – неэффективный собственник. С чего вдруг? Неизвестно. Но они убедили депутатов Верховного Совета: надо срочно спасать страну. Российская Федерация должна быстро стать государством частников. Не частный сектор, нет, нет и еще раз нет: государство частников.

Быстренько меняем один строй на другой…

Теоретик «гайдаризма», профессор Ракитов, говорил: мы, Россия, должны сменить ядро нашей цивилизации. А что такое ядро? Христианская вера? Значит, должна произойти смена веры. Смена всех ценностей. Что такое рынок? Уход государства из экономики? Но государство ушло отовсюду – раз и навсегда. Государство ушло из культурной жизни, отвернулось от молодежи, от стариков, еще раньше – от армии и флота, от врачей и учителей. Людей (трудовые коллективы) Гайдар и Чубайс одарили акциями. Их же предприятий. У россиян испокон веков особое уважение к бумагам. А здесь ведь особые бумаги, орлёные! Московский Кремль нарисован, гербы, печати… Дрогнули люди. Нет такой плотины, которая может сдержать напор денег. Танки пойдут – Россия выстоит. А вот перед акциями с орлами и кремлевскими башнями… – нет, никто не устоял. Подкосили людей бумаги со звездами! На самом деле – подкупили. «Господину народу» было сказано: отныне вы хозяева своих заводов и фабрик. Разбирайте акции, господа… бывшие товарищи. Кому одна бумажка, кому – две, кому – пять или шесть… гуляй, рванина!****

Раньше у страны были доходы, сейчас вместо доходов будут налоги. А доходы мы, подлинные хозяева государства… те, кому Гайдар и Чубайс назначили оказаться «новыми русскими», заберем себе: вот для чего была нужна эта революция…

Чтобы окончательно заморочить людям головы, Чубайс преподнес стране ваучеры: на один ваучер каждый человек может купить теперь две «Волги»!

Сбылась мечта трудового народа. Даешь рай на земле немедленно Кушать, правда, уже нечего, но ведь Чубайс говорит, что будут ваучеры, две «Волги», это ж какие деньжищи… – а?!

Итог приватизации: около 60% оборонных заводов нашей страны, в том числе сотни – сотни! – уникальных предприятий, вызывавших зависть Соединенных Штатов, Европы, Японии, Китая, были стерты с лица земли. Мы навсегда потеряли более 5000 собственных технологий. Равных им, особенно в оборонке, ни у кого в мире не было! Производство подшипников – под нож! Совершенно секретные институты в Подмосковье, в Новосибирске, на Волге – под нож! В Арзамасе-16, в цехах, где академик Юлий Борисович Харитон создавал когда-то атомное оружие, сейчас разливали грузинское вино, мастерски переделав – под чаны – тепловые емкости…

С таких колен уже не поднимаются!

Гайдар и Чубайс имели лишь самые общие представления о том, что производит «первая тысяча» крупнейших российских предприятий. Разбираться им было некогда. За полтора года работы и.о. премьера Гайдар побывал на пяти заводах (в основном в Москве), вице-премьер Чубайс – на двух.

Они могли бы вообще никуда не ездить. Им и так все было понятно и ясно – наперед!

Человек, думай о человеке плохо! И не останешься в дураках…

Если Егор Гайдар был тюхой – с тяжелейшей гипертонией и целым букетом наследственных заболеваний, скрытой истерией, например, то Анатолий Чубайс был создан, чтобы идти напролом.

Идеология «новых русских»: если человек не умеет продавать, воровать или обманывать, значит, он – неудачник…

В детстве Чубайс жил в разных городах. И – нигде не приживался. Противное чувство: всегда чужой. Чубайс был весь какой-то неухоженный, скользкий; не получалось у него быть среди сверстников, хотя он искал их дружбы!

Чубайс вырос на «Битлз». А его родная улица им. Полководца Суворова в «западенском» Львове предпочитала – под водочку – Владимира Семеновича Высоцкого.

Записи «битлов» Толя принес однажды в школу. И получил от товарищей в дыню, потому как Владимир Высоцкий – лучше.

Как же эти парни дрались! Драки в Одессе, во Львове, куда через несколько лет переведут отца Чубайса, военного политработника, были у детей единственным развлечением. Особенно зимой.

Дрались все: школа на школу, двор на двор, улица на улицу и даже район на район! В «сборную по рукоприкладству» отбирали самых сильных. Тех, кто боялся крови, карали очень жестоко. «Рубили на говно», как выражался Серега Артюхов, ровесник Чубайса и его главный враг на веселых львовских окраинах.

Чубайса «рубили»! Игорь, его старший брат, был покрепче «ржавого Толика» и воевал за двоих. Но относительно «говна» у Чубайса-младшего не было уже никаких иллюзий: он знал, как относится к нему передовая одесская молодежь.

Завуч Мария Вениаминовна, привычно изучавшая школьников с точки зрения их пользы для Родины, относила Чубайса к категории «невыясненных».

Почему он всегда в стороне? На кого Толя обижен? Почему он такой злой?.. Их школа славилась самодеятельностью. В «Снежной королеве» Чубайсу доверили роль Сказочника. Но он не являлся на репетиции: игнорировал детский коллектив.

И девочки, все как одна, тоже звали Толю «козлом». «Почему? – удивлялась Мария Вениаминовна. – Толя – умный мальчик, знает стихи, любит свою еврейскую маму и поэта Михаила Лермонтова… Ну а рыжий, так это природа… все козлы либо черные, либо серые, рыжими козлы не бывают, рыжие – это «огневки», лисы…»

За «говно» Россия (и все мы) ответим в итоге перед Чубайсом. Мы ответим сразу за все: за вечный холод в его съемных квартирах, за Серегу Артюхова и за то, что львовские мальчишки не любили «битлов»…

Отъезд Чубайсов из Львова (почти Европа!) в Ленинград, куда перевели с повышением отца, стал для Толи трагедией. Гордый, надменный, каменный Ленинград Чубайса не заметил.

В самом деле его здесь никто не увидел. Он заводил знакомства, все время посещал какие-то семинары, кружки, записался в «школу юного журналиста» при университете, даже ухаживал одно время за избалованной дочкой Гидаспова, первого секретаря ЛГК партии, но все смотрели на него как на прохиндея.

С горя Чубайс продавал цветы. «Точка» у него (Гидаспов помог) была очень хорошая: Московский вокзал, центр зала, напротив женского туалета. Не на завод же идти, черт возьми! Первые два года Толик торговал цветами, как баба, – с рук. Потом, когда дело пошло, у Чубайса появились «кадки». Контрабандный товар – пальмы из Югославии!

Скоро Горбачев разрешил кооперативы, и Толик схватил сразу четыре киоска: занялся «индивидуальной трудовой деятельностью», говоря языком «Правды» тех лет, где тихо и незаметно трудился его будущий друг и наставник – Егор Гайдар.

Чубайса с детства тянуло к деньгам.

– Купите цветочки!.. Купите цветочки…

«Пигмалион», Элиза Дулиттл, первый акт.

Чубайс понимал: значит, если они с Гайдаром все сделают сейчас быстро и грамотно, Бурбулис передаст им в «доверительное управление» весь бюджет Российской Федерации.

Более удачного исполнителя, чем Чубайс, было не найти: он умел работать как проклятый.

В рабочем кабинете Чубайса, в комнате отдыха, где собирались только его друзья и ближайшие сотрудники, висела огромная фотография «Битлз».

* За первые полгода 2019-го, когда эта книга готовилась к очередному
переизданию, смертность превысила рождаемость в России на 27%. Как
в самые страшные из 90-х. – Прим. ред.

** Когда в 2015 году автор этой книги и группа ученых-демографов, в том числе и «либеральных», оппозиционно настроенные историки, в частности – Б. Соколов, публично привели эти цифры, Чубайс ужаснулся. Тем не менее из лагеря бывших младореформаторов летели голоса: «Где доказательства?» Тогда автор «Русского ада» публично заявил, что он обратится к волонтерам с просьбой пересчитать (во всех регионах страны) могилы умерших в 1992–1999 годах. «Либералы» притихли. А ну как эти цифры будут еще страшнее?.. – Прим. ред.

*** Расчеты Центра демографии и экологии человека Института народно-хозяйственного прогнозирования РАН показывают: в 1992 году рост числа умерших людей только на 22% обусловлен вхождением в пожилой возраст поколения людей, родившихся во второй половине 1920-х годов (во время резкого подъема рождаемости), а 78% — ухудшение условий жизни, то есть «реформы». – Прим. ред.

**** Первые доходы «Газпром» выплатил своим акционерам только в
2001 году. По две копейки на акцию. – Прим. ред.

Глава вторая

– Дай суке, дай!.. Лупи гада!

Тур метнулся к обрыву, но запутался в снегу.

– Ухо-о-дит, бл…!
Грачев не договорил: вертолет министра обороны Российской Федерации резко крутанулся к скалам.

Зверь всегда чувствует приближение смерти.

– Залег, сука… Вишь-ка, залег! Вертай взад!.. Вертай машину, майор!

Оказывается – Грачев и не подозревал, – бить зверя с вертолета – феерическое наслаждение…

Министр обороны и его генералы расстреливали в Красной Поляне горных козлов из автоматов Калашникова.

– Сажай на склон! В снег давай, в снег! Клади машину, майор!

Барсуков развернулся спиной к окну. Кровь, кишки, клочья шерсти… Настоящий генерал и на охоте чувствует себя полководцем.

– Куда ж на склон, Паша, ты ж не Дэвид Копперфильд, твою мать… чтоб в Ниагару сигать!

В отличие от министра обороны Российской Федерации комендант Кремля генерал-лейтенант Михаил Иванович Барсуков ненавидел охоту.

– Слышь, а он как сигает? – не поверил Грачев. – Привязанный?

От министра обороны несло сапогами и водкой; когда Грачев наклонялся к Барсукову, Михаил Иванович задерживал дыхание, но это не спасало: от Грачева всегда несло черт знает чем.

Комендант Кремля не ответил. Он беспомощно смотрел сейчас куда-то на горы, на снег… Михаил Иванович так устал, что ничего не видел вокруг. Президент страны опять (в который уже раз!) приказал Барсукову «прощупать десантника», а у Грачева, черт возьми, отпуск до первого ноября, значит, здесь, в Красной, придется сидеть еще как минимум две недели… – ну это жизнь, а?

– Паш, круто ведь… глянь, блин…

– Да ладно те! Майор у меня ас! – кричал Грачев.

– Я что, пропасть не видел?..

– А ты че видел-то, кроме Кремля? – усмехался министр обороны.

Вертолет медленно спускался на склон.

– Давай, Ваня, давай! – заорал Павел Сергеевич. – На плацу его подхвачу, гада! На плацу возьму суку! Ванька, вперед!..

Шеф-пилот министра обороны Иван Шорохов расплылся в улыбке: главнокомандующий и сам орел, и полет у него орлиный!

Тур задрал морду – смотрел в небо. Люди всегда слабее, чем звери, но у людей ружья.

– Су-ка-а! – завопил Грачев. – На, гад, возьми, возьми!..

Вертолет крутился в горах как сумасшедший, не понимая, что же хотят от него эти люди.

Охота и в самом деле была для Грачева как сражение: ему не хватало крови.

Тур упал. Он, кажется, так и не понял, что его все-таки убили.

…Тушу не взяли, оставили шакалам. Грачев торопился на танцы: в Красной Поляне, где с конца прошлого века есть просторная деревенская изба, построенная еще для императора Николая Александровича, расположилась – рядом с избой – турбаза Министерства обороны.

От скуки (отдых всегда скука) Павел Сергеевич захаживал по вечерам на танцплощадку.

Офицерские жены не терялись:

– Разрешите пригласить, товарищ генерал армии?

– Разрешаю, – соглашался Грачев, если женщина была в теле.

Танцевал он скверно, как умел. И плевать, что где-то там, у батареи, прилип к лавке ее муж-подполковник, ногти кусает. Павел Сергеевич бывал так добр, что разрешал чужим женам и фотку на память. Жалко, что ли?

Вокруг Грачева хлопотал Азат Казарович Ассатуров, мэр Адлера – лысый, отвратительный человек, похожий на деревянную куклу. Грачев очень любил Азата и всегда брал его с собой.

– Слышь, Казарович! У тебя фантазия есть?

Грачев сидел в кресле, закинув ноги на соседний ряд.

– Конечно, есть, – вздохнул Азат. – С моей работой, товарищ министр, у меня че только нет… а фантазии этой до хрена. Диснейленд отдыхает!..

– Вот, – удовлетворенно кивнул Грачев, – а ты, Михал Иваныч, – он повернулся к коменданту Кремля, – на Памире водку пил?

– Где? – вздрогнул Барсуков.

– На Памире, – пояснил министр обороны. – Гора такая, Памир. Пил, я тебя спрашиваю?

– Скажи, Паша, а здесь… что, выпить нельзя? – взмолился Барсуков. – На хрена нам Памир?!

– Во! – подскочил министр обороны. – А ты метла, генерал! На горе возьмем и тута – тоже возьмем. Шорохов, помчались! Кружки неси.

– А где Памир-то? – спрашивал Барсуков.

– Майор, где тут Памир? А?.. Ты охренел?.. Какая Туркмения? Таджикистан? Погоди, а тут что? Я помню, что Кавказ,
ты из меня дурака-то не делай, в зубы дам!

Грачев не любил, когда его не воспринимали всерьез. Обижался, как ребенок. И действительно мог подраться.

– Какая ес-щё Ушба? Ско-ка? Метров ско-ка? Какие еще три часа, ты соображай! Во, это… что надо! Пять тысщ – очень хорошо. Поехали!

Летчики встрепенулись: министр наконец-то определился и поставил четкую боевую задачу.

– На Эльбрус идем, – радостно сообщил Грачев. – Тысща шестьсот над уровнем моря. По чарке примем – и сразу вниз. Баб привезут. Потом банька! А после баньки, как говаривал отец наш, жандарм Европы Суворов: «Исподнее продай, но выпей!..»

Девушек доставляли из Адлера. Адъютанты, один или двое, пропускали их сначала через себя, отбирая самых умелых и колоритных. Такую «схему» придумала когда-то Екатерина Великая. У императрицы, говорят, была даже особо доверенная дама, некто Перекусихина! Именно ей было даровано «право первой ночи». Переспав с гренадерами, Перекусихина составляла – для Ее Величества подробнейший отчет: кто на что способен и у кого что лучше получается…

Граф Орлов тоже прошел сначала через Перекусихину.

Экзамен выдержал!

Министр обороны Российской Федерации Павел Сергеевич Грачев всего лишь повторял опыт императорского дома.

– Какая разница, где напиться? – волновался Барсуков. – Объясни, командир!

Грачев улыбнулся:

– Ты… когда-нибудь портвейн крымский пил? Кислиночку помнишь? Не забыл?

– Тебе, министр, – понял Барсуков, – не Памир, тебе врач нужен…

Грачев мечтательно откинулся в кресле…

– Портит, портит власть людей… Ее ж, массандру эту, если грамотно употребить, во рту всегда кислиночка остается… Выпил – и вроде как сразу закусил!

– Ты это на Памире понял? А, командир?.. – поинтересовался Барсуков.

– В Афгане, брат! – объяснил Павел Сергеевич. – Водка в горах идет не так, как на земле! Аура другая. Полное выключение всякого присутствия!

– Тебе, Паша, чтоб нажраться… аура нужна?

– Дурак ты, Миша… – мечтательно улыбнулся министр обороны. – Я ж десантник, впечатление ищу! Ты не поверишь: гулял я тут с одним немцем. Тоже, как я, министр обороны. Я когда третью «Столичную» открыл, так он, сука, мертвым прикинулся! Скажи мне: если человек не может нормально выпить…

– …разве он – человек? – подсказал Барсуков. – Хочешь, Паша, анекдот расскажу? Встретились как-то Иван-царевич и Бэтмен. И сразу поженились. А что, Иван – парнишка неприхотливый, ему что лягушка, что мышь летучая…

– Это ты к чему? – насторожился Грачев.

– К чему? К слову, Паша…

…В глубине вертолета, у бака с горючим, сидели офицеры в черной морской форме. Один из них сжимал между ног небольшой кейс – ядерный чемоданчик.

Проститутка Машенька, шестнадцатилетняя девочка из Адлера (Грачев употреблял Машеньку чаще других), категорически не желала оставаться у Павла Сергеевича на ночь. Машеньке в первую же ночь показали, пока она трезвая, где на даче туалеты. Но Машенька так хорошо покурила травку, что тут же забыла, где туалет. Рано утром сонная Машенька лениво забрела в ту самую комнату, где дежурили офицеры с кейсом. Увидев постороннего человека (голую девку), офицеры выхватили пистолеты: по инструкции им полагалось стрелять на поражение.

Когда Машеньке объяснили, что этот кейс – ключ к ядерному оружию России, у нее, у бедной, случилась истерика.

На ядерное оружие Машенька, конечно, плевать хотела, но вот лежать на грязном полу личиком вниз (девочке, как полагается, заломили руки), во-первых – страшно, во-вторых – холодно.

Утром хмурый Грачев поблагодарил дрожащих от страха офицеров за службу Родине: молодцы, ребята, не добили ребенка!

Барсуков знал: не так страшен черт, как его малютка! Если офицер, тем более – министр обороны, обманывает (на каждом шагу) свою жену, значит, он может обмануть кого угодно.

В том числе – и Верховного главнокомандующего, Президента России.

Грачев говорит, что обожает супругу, своих детей… и – не отпускает от себя эту шалаву, гражданку Агапову, своего пресс-секретаря. О нынешних теледивах Тане Митковой и Арине Шараповой распространяется как о своих любовницах. Это он врет, конечно, но из-за Шараповой, был случай, Грачев два с лишним часа в «Чкаловском» держал свой «борт».

В поисках Шараповой взмыленный Попцов, руководитель российского телевидения, носился по буфетам и коридорам огромного здания на Ямском поле, а Агапова (она не ревнива) не отходила от телефонов. Арина, черт бы ее побрал, укатила в этот момент с подружкой в Тунис, отдохнуть, «перекинув» Грачева корреспонденту РТР в Париже –
старому чекисту.

Для мужчины очень вредно, когда вокруг него – одни женщины. Павел Сергеевич – простолюдин. Человек войны, герой гор. Ельцин уважал простолюдинов, но в конце концов насторожился: Грачев так эффектно складывал треугольником локоть со стаканом коньяка, чтобы провозгласить очередной тост за «здоровье Верховного главнокомандующего», что Ельцин стал – вдруг – сомневаться в его честности. А тут еще вице-премьер Полторанин подлил масла в огонь. На саммите в Ташкенте Ельцин и Грачев (одиннадцать часов дня!) вдруг загадочно переглянулись, вышли из-за стола и скрылись в соседней комнате.

«Главное – успеть», – понял Полторанин.

Точно! Локти углом, коньяк до края. На улице – тридцать два градуса жары, у Ельцина расписан каждый час: поездка в ближайший район, к чабанам, затем – авиационный полк, встреча с офицерами, потом – переговоры с Каримовым и так до ночи!

– Умереть хотите? – заорал Полторанин. – Вгонят прохвосты Президента в гроб!..

Грачев размахнулся и кинул стакан на стол; стакан не упал, бывает же такое, водка – даже не расплескалась…

– Борис Николаевич, че он… привязался, а?! Придирается, Борис Николаевич!.. Презервуар!

Ельцин морщился, если при нем кто-нибудь ругался. Но Грачеву – пока – все прощалось. «Взаимное раздражение, – уговаривал себя Барсуков, – не повод для ссоры! Президент велел «дружить с Грачевым». Значит, будем дружить»!

«А прикажет говно жрать – сожрем», – заявил как-то раз Полторанин. И Барсукову это понравилось. Не в том смысле, конечно, что он, генерал-лейтенант, был готов съесть все что угодно, а как гражданская позиция. Барсуков понимал: люди, окружающие Ельцина, порох не изобретут… А приказ Президента выполнят? В час икс? Это самое… жрать будут?

Всадник может быть без головы. А лошадь?

– Слышь, генерал! Ты о Грише Явлинском что думаешь?

Водка клонила Павла Сергеевича в сон.

– Лай из подворотни! – отмахнулся Барсуков.

– Он меня дебилом назвал.

– Пренебреги!

– А если в морду?

Барсуков вздохнул:

– Ты хам, Паша. Это мешает.

– Кому? – не понял Грачев.

– Кому? Демократии!

Грачев мечтательно откинулся в кресле и заложил руки за голову:

– Я, чтоб ты знал, генерал, художник в душе.

– Да ну?

– Да! Но я – фиганутый художник. У меня постоянный конфликт души и тела. Понимаешь?! Душа просит ананасы в шампанском. А организм требует водки. Ну и как мне быть?

– Тяжело, – покачал головой Барсуков.

– То-то и оно… – вздохнул Павел Сергеевич.

– Не знаю, брат, что тебе посоветовать, но в морду – не надо; Гриша обидится и ничего не поймет. Гений, бл…, которому нечего сказать! Он же как баба, слушай! Только у бабы на все есть ответ…

…Кремль часто терял Ельцина из вида. Обычно – после обеда. «Кор-р-ржаков, двери! – орал пьяный Ельцин, раскачиваясь на стуле. – П-подать двери! Я хачу выйти!..»

Функции руководителя государства незамедлительно – в такие часы – принимал на себя генерал-майор Александр Васильевич Коржаков, начальник охраны Президента.

Он садился за рабочий стол Бориса Николаевича и отвечал на телефонные звонки.

«А что? – рассуждал Барсуков. – Нормально! С утра Ельцин, потом Коржаков. Курс-то один – правильный!»

Справляется Коржаков. И не хуже, чем Президент, между прочим! Особенно – по наведению порядка. А ему все… майором тычут! Был майор, нынче – генерал: растут же люди! У Александра Васильевича волчья хватка. Интереснейший человек: плюется сквозь зубы на три сажени! А еще на гармошке играет и поет. Между прочим, певец Штоколов послабже будет, это же все отмечают. «Чтобы хорошо узнать человека, надо сначала схватить его за грудки!», – говорит Коржаков. Отлично сказано! И Президенту – огромная благодарность, потому что он сразу видит, какие у человека достоинства. Вот что значит опыт и мудрость. Подлость не прощает. «На правеж поставлю!» – кричит. Переживает за дело. Переживает очень, потому и пьет. А они с Коржаковым – это необходимое зло; рядом с таким добрым человеком, как Борис Николаевич, должны быть такие, как Коржаков. Настоящие генералы!..

…Михаил Иванович осторожно склонился над полуспящим Грачевым.

– Может, все-таки здесь примешь… генерал?

– Чего? – вздрогнул, не просыпаясь, министр обороны. – Я тут! Машину вертай.

– Чего?

– Вертай взад машину! Ясно? Устал я.

Вдруг стало слышно, как ноет мотор.

– Беспокойный ты… – раззевался Грачев. – Вроде бы русский, а отдохнуть не умеешь!

– Куда тебя дьявол несет, Паша? – взмолился комендант Кремля. – Генерал армии Грачев как образ безумной России. Ты ж не птица-тройка, черт побери, чтоб скакать сейчас с горы на гору! Ты у нас министр, ты… Фрунзе сегодня! Жуков! Рокоссовский! Водки хочешь? Здесь жри! Сколько влезет жри! Надо будет – цистерну подгоним! Зачем на Эльбрус? Какой, к черту, Эльбрус? На хрена?!

Грачев с удовольствием вытянул ноги:

– С-час возьмем и там возьмем. На снежку!

Осторожно, почти незаметно приблизился Азат.

– Скучно ему, понимаете? – объяснил он. – Не в себе Пал Сергеич без фейерверка! На горе-то на той мы ведь были уже, это Пал Сергеич запамятовал. Так что, Михал Иваныч, не волнуйтесь, пожалуйста, чудненько все выйдет, мигом обернемся, туда-сюда, как на ковре-самолете, и ребята адлерские – боги, а не ребята. Керосин на неделю схвачен, так что, если Пал Сергеич что еще сфантазирует, мы мигом подхватим, как при Советской власти!

Барсуков обомлел.

– Погоди, вертолет… что? Не из Москвы? Не федеральный?..

Азат ласково расплылся в улыбке:

– А че ж, Михал Иваныч, следы-то следить? Завистников – вона сколько! Машинка местная, газпромовская… за их счет гуляем, можно сказать. У них денег, как газа…

Барсуков не верил собственным ушам:

– Без спецсвязи? Без спецсвязи летим?!

– Ага, – сообщил Азат. – Налегке идем.

– Как без связи… А случись что? Война?!.. Или в войсках чего?

Азат отмахнулся:

– Да какая война, Михал Иваныч… Пауза у нас. Отпуск! Свобода, можно сказать!..

Барсуков так разъярился, что аж покраснел.

– Президент?! Президент, бл…, ждать будет?! Пока вы здесь… настреляетесь?!

Барсуков вроде бы говорил, но его слова были сейчас мало похожи на человеческую речь; он просто разбрызгивал вокруг себя слюни, в которых прыгали буквы.

Азат не отставал, он так и крутился вокруг Барсукова:

– Э, Михал Иваныч, отличненько все будет!.. Какая война? С какой еще дурки? И с кем воевать-то, я извиняюсь? С хохлами, что ли?..

Барсуков не ответил. Пометавшись по вертолету, он склонился над спящим Грачевым.

– Па-а-авлик… П-пав-лик… Открой глазки, а?.. Открой!

Грачев мгновенно поднялся над Барсуковым.

– Открыл. И дальше что?

Они стояли лоб в лоб, как звери.

«Вертолет перевернут», – испугался Азат.

– Говори, генерал, – повторил министр обороны Российской Федерации. – Я, когда маленьким был, тоже ссал против ветра.

Барсуков заходился от злости:

– Ты… дурак? Скажи, Паша, ты дурак?

– Сам как считаешь? – насторожился Грачев.

– Теряюсь в догадках, товарищ генерал армии!

Грачев усмехнулся:

– Все мужики в России делятся, Миша, на две категории. Долбо…бы и мудозвоны! Че ты глаза выпучил? Ты – в первом батальоне. Я – во втором!

– Кончай, знаешь… – тяжело вздохнул комендант Кремля.

– Не кончай, а заканчивай! – поднял палец Грачев. – Какой ты нервный хлопец, однако! Нервный, Миша, это не тот, чтоб ты знал, кто пальцами стучит по столу. Нервный – тот, кого это раздражает. Понял меня?

Барсуков молчал. Вертолет вынырнул из облаков и летел над какой-то долиной, тоже уходившей в небо. Горы всегда очень красивы, Барсуков вдруг подумал, что скоро ночь, а вертолеты – как птицы, вертолеты по ночам не летают, по ночам никто не летает, кроме людей, только люди и их самолеты, но даже самолеты по ночам не летают в горах.

– Да, я негодяй, – вдруг сказал Грачев, – я… негодяй, генерал, но тебя об этом предупреждали. Запомни, Миша: лучше хер в руке, чем п…да на горизонте! Понял? Вот тебе моя философия! И Борис Николаевич наш, ты… башкой не крути… – Грачев пальцем ткнул Барсукова в горло и поднял его подбородок, – …не крути, не крути, слушай меня… спокойно и благодарно.

Борис Николаевич, что б ты знал, я ж при нем в люди вышел. И те парни, которые сейчас его в люди продвинули, в нем не ошиблись. Точный ход! Грамотный! На таком уровне ошибок не бывает. И я всю грязь готов уличную вылакать, чтобы лежать сейчас у его ног: мой ум большой простор любит, а с таким государем, как наш, мы, чтоб ты знал, сука, все быстро поднимемся, понял меня?!

Он был пьян. Грачев почти не пьянел, пил много, все время, но никогда не пьянел, словно напиться не мог, все ему мало! Но сейчас он был действительно пьян, и его красные, налитые кровью глаза не предвещали, конечно, ничего хорошего.

– Так что ты, Миша, – издевался он, – когда в Кремль этот поганый помчишься, чтобы обосрать там меня злонамеренно, так всем серьезным людям и говори: Пашка-афганец за Бориса Николаевича грудью готов напролом. Как Сусанин когда-то… какую-то сволочь водил.

– Поляков, кажется, – угодливо подсказал Азат.

– А почему, знаешь? – разъярился министр. – Знаешь, почему… сволочь паркетная?! Потому что он мне армию дал. Я ж теперь как Барклай-де-Толли! Ты п-понимаешь, Миша, что такое Барклай-де-Толли? Кутузов – он же не дотянулся. Он отродясь министром не был, я проверял!

А Пашка – министр… Есть Ельцин – значит, Павел Грачев тоже есть. Как штык стоит и ждет приказов. Нет Ельцина – и Грачева тоже нет, говно я без Ельцина, даже со звездами!

И лучше меня, Барсуков… чтоб ты знал… никто ему жопу уже не лижет. У меня каждый солдат – полицейский. Я в строй сейчас любого поставлю! Джохарка Дудаев, сука, полгода у вас просит: дайте, суки, мне генерал-лейтенанта! И не будет больше проблем с Чечней. Но вам, спиногрызам кремлевским, паркетом вонючим отравленным, где вам понять простого генерала?! Я ж, когда в мундире перед зеркалом сейчас фигуряю, сам себя, сука, не узнаю. Офигеть же можно, одно золото! Ты к-кулак видишь? Миша?! Трогай, не бойся. Вот где, бл…, у меня страна! А что ты, бл…стка, здесь тогда делаешь? Откуда взялся?! Зачем пришел? Прелки катишь?.. А?! Прелки?! Прелки, сука! Отвечай! Ты где был, когда Всевышний яйца мужикам раздавал? У м-меня в войсках нет измены, понял?! Ты измену у себя в Кремле исщи… быстрее найдешь… в Кремле все на измене стоят, но ведь ты же, Миша, на позитив не настроен!

На Грачева сейчас было страшно смотреть. Он орал так, что вертолет мог развалиться на части, а керосин – взорваться.

Барсуков вдруг подумал, что если Павел Сергеевич выпьет сейчас хотя бы пол-кружки (он пил только кружками), это будет конец. Его, Барсукова, конец. Такого Грачева уже никто не остановит, даже близко не подойдет, он всех перестреляет, всех абсолютно, потом примет на грудь еще полкружки и спокойно заснет.

Грачев словно читал его мысли.

– Азат! Водки! Где моя походная кружка?! А если ты, генерал, – он пренебрежительно повернулся к коменданту Кремля, – будешь меня с Борис Николаичем ссорить, я те ананасы мигом отрежу! Так десантура моя поработает, сам Склифосовский офигеет, точно тебе говорю! И башку, Миша, тебе обратно никто не пришьет, потому как суровых ниток не хватит! Настоящий политик, генерал Барсуков, должен быть как товарищ Сталин. Потому что в России только у Сталина получилось. Все остальные – ни бэ ни мэ, а Сталин – герой! Беспощадные люди всегда герои. Мало их, беспощадных, потому и героев мало: пятьдесят лет этот старик в гробу лежит, сгнил уже полностью, а от себя, Миша, никого не отпускает!..

…Вертолет качало из стороны в сторону, но эту качку сейчас никто не замечал.

– Цари, слушай, – Грачев, кажется, чуть-чуть успокоился, – не справились, просрали Россию. А осетин, Миша, бывший бандит, в Грузии коронованный, не промахнулся и в самую точку попал, потому что чувствовал народ, сука, как никто другой.

Барсуков видел, что Грачев вроде как пришел в себя, и решил поддержать разговор:

– И что ж он понял, по-твоему, Павел Сергеевич?

Прозвучало подобострастно.

– Придумали, сука, образ русского человека, – заорал вдруг Грачев, – с тех пор все и мучаемся! А русский мужик только силу и уважает… – Азат, бл…, где водка?! Илья Муромец, Миша, он кто, по-твоему? С двумя подельниками, Добрыней Никитичем… и там еще парень какой-то крутился, фамилию не скажу, потому как не знаю, но в России любят, когда на троих! Так что ты, Миша, измену в Кремле у себя исщи. В войска не лезь. Там, где Павел Грачев, измены нет. П-понял? А?.. Скажи, Азат! – Грачев резко обернулся к Ассатурову, – Я правильно говорю?

Подскочил Азат с бутылкой водки:

– Так точно, товарищ министр обороны!

– Дай сюда, – отобрал бутылку Грачев. – Я сейчас, – скосоротился он, – еще яснее скажу…

Темнело… а вертолет все летел и летел, только пропеллер устал и работал с трудом; воздух, похоже, был как студень, и вертолет с ним уже не справлялся.

– Россия – страна приколов, верно? – улыбался Грачев. – Гикни майора, Азат. Министр обороны, скажи, сюрприз приготовил!

Барсуков влип в кресло. Вертолет вдруг поднялся совсем высоко.

– Ты, Михал Иваныч, сейчас в вираж уйдешь! – разухабился Грачев. – Пора и тебе, наконец, порох понюхать. Скажи – не согласен, так я тебя сразу убью. Запомни: русский порох хорошо пахнет. Наркотически!..

Барсуков молчал. Он даже глаза закрыл, чтобы не видеть сейчас министра обороны.

Почему в России столько убийц? Чуть-чуть свободы, в самом деле – чуть-чуть, и кто же, кто вылезает – вдруг – из человека? Уж на что Жуков был сложный человек, это все говорят, но разве он выкидывал кого-то из вертолета? Чтобы стать поближе к Хрущеву? Или к Сталину?

– Уходишь вниз, придурка дворцовая, – приказал Грачев. – Сразу по моей команде. С красивой улыбкой на холеной морде лица. Майор! Слышишь? Приказываю: выдать генерал-лейтенанту парашют. Только такой, бл…, парашют, чтоб в районе земли распахнулся. Не то я знаю вас, сволочей! Веселуху устроите, а у генерала Миши и так морда трясется!..

За Грачева было стыдно, конечно, и все отводили глаза. Даже Азат: он не любил Барсукова, он вообще не любил тех, кто из Москвы, от них – одно беспокойство, но Грачев – и это уже опасно – превзошел сам себя. От него еще и перегаром несет, как от кучера!

– Ты смотри, майор, не шути, – разошелся Грачев. – Кремлевские потом комиссию создадут. «Момент истины» называется. Как нет? Парашютов нет? У меня тоже? Ты че, капуста?! На землю, короче, лейтенантом вернешься!

– Паша… – взмолился Барсуков. – Остановись!

– Не спорь со мной, – поднял палец Грачев. – Выпил я. Понял? Будешь жить до тех пор, пока у меня хорошее настроение!.. Министр Грачев – запомни это! – любит только водку, деньги и баб. Впрочем, баб и водку тоже можно деньгами! Ты, ком-м-мендант, мне отдых испортил. С какого х…ра? Майор Шорохов, слушать приказ: чой-то рожа у тебя… такая довольная? Выбираешь, короче, сугроб пожирнее. Зависаешь над ним в сорока метрах. Генерал-лейтенант Барсуков, мужики, сейчас повторит подвиг Маресьева. Пешком пойдет прямо на скалы!

– Своим ходом? – не поверил Азат.

– Майор! Там снег… метра два есть?

– Так точно, – доложил Шорохов.

– Класс! – обрадовался Грачев. – Везет же им, из Кремля!

Барсуков отвернулся к иллюминатору.

– Смотри, Азат: Михаил Иваныч сок пустили… – улыбался Шорохов.

Действительно: по белой, гладко выбритой шее коменданта Кремля бежал пот.

– Ты, Миша, умрешь неприметно, – успокоил его министр обороны. – И некролог о тебе мало кто до конца дочитает. Так что прими на дорожку, родной. Не стесняйся! Там, под облаками, холодно и волки. Водку тоже возьми. Последний путь, так сказать, – как без водки? Целый ящик бери, с ним в руках прыгай, он тебя быстрее на землю подтянет!

…Барсуков любил Ельцина, служил Ельцину верой и правдой, но он так и не привык к тому, что рядом с Президентом сейчас – черт знает кто.
Даже страшно представить себе, как все эти люди воевали в Афганистане…

Что делать? Дать в зубы – пристрелят. Напился, скажут, генерал Барсуков в вертолете, ну и – выпал в снег. Трагический случай. Министр обороны получит выговор. Ельцин его все равно не снимет. Менять не на кого, Ельцин совершенно не знает военных, все они для него – на одно лицо.

Салют из карабинов, траурный полк, гимн Российской Федерации и поминки, больше похожие на банкет…

– Есть высота, майор? – хохотал Грачев. – Готовьсь к десантированию!..
Вертолет завис над сугробом. Азат принес водку. Действительно, целый ящик!

Грачев, казалось, был полностью удовлетворен. Он весело смотрел на всех сразу. Длинный полет – всегда скучно, очень скучно, но от былой скуки сейчас не осталось и следа.

– Ладно, Михаил Иванович! Черт с тобой, отдохни… Сколько можно над тобой издеваться? У вас в Кремле жизнь как в презервативе. Душно, небось? Скажи: душно?! Потому-то вы все потные ходите. Согласен со мной?

Барсуков молчал. Он тупо, не отрываясь, смотрел в иллюминатор и – чуть не плакал. В какой-то момент Михаила Ивановича стало просто жаль, да и Грачев, кажется, пришел в себя и чуть-чуть успокоился.

– Ты, Миша, если хочешь душу спасти – сразу ко мне обращайся, – предложил он вдруг вполне миролюбиво. – Но учти: если я тебя… или другого какого Гапона кремлевско-го в своих войсках встречу, сразу грохну. Я, родной, шутить уже не умею, в Афгане отвык, а потом – когда Гайдара увидел. Так что выпей сейчас и расслабься. Урок закончен, господа. Все свободны!

…На земле была паника. Руководители Оперативного управления Генштаба так и не привыкли, не смогли, к тому, что их министр может сорваться с места и улететь черт-те куда, да хоть бы и в другое государство. Сели удачно, на западный склон. Красавец Эльбрус был тих и спокоен, как все большие горы, вечные старики. Первым в снег бросился Грачев, за ним посыпались ординарцы, потом вылез Азат. Водку пили из кружки, а воздух, как полагается, был у них закуской.

Молодец майор Шорохов, догадался, не заглушил мотор. Иначе бы не завелись – воздух-то разреженный, кислорода не хватает. Так бы и сидели в горах. Связи нет, а где министр обороны – никто не ведает…

О Барсукове забыли. И хорошо, что забыли. Не ровен час, Михаил Иванович и в самом деле ушел бы с Памира пешком: нравы в вертолете – тюремные, а командир выпимши – это к беде…

Продолжение следует…

 

 

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии