Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга вторая (часть четвертая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга вторая (часть четвертая)

Первую часть второй книги читайте по ссылке Часть вторая Часть третья

Глава сто девятая

Коржаков не понимал, что ему делать с Руцким. Какой, к черту, «вираж», как шеф просит? Они же — великие, наши начальники, камни не носят, других заставляют, а могли бы, наверное, могли бы, глядишь и руки не отвалятся…

Попав в опалу, Руцкой умоляет Ельцина о встрече. Но шеф (вот характер, — да?) запрещает любые контакты с Руцким. Пусть хоть гражданская война начнется, — не важно!

Для врага, — говорит, — либо пуля, либо веревка.

Вот и весь сказ, бл. Уральский!

А Руцкой, между прочим, каждый день набирает очки. Чем хуже дела в стране, тем лучше Руцкому! — Хорошо хоть, с Зюгановым договорились, повезло. Он что хочешь за деньги отдаст. Да хоть бы всю Коммунистическую партию!

Тайный договор с Зюгановым тут же скрепили, разумеется, хорошим рублем. — Геннадий Андреевич, правда, не удержался, еще и дачу попросил. То есть, две дачи: ближнюю и дальнюю.

Ближняя — это в Подмосковье, поближе к работе. А дальняя — исключительно на старость, в родных, так сказать, местах, близ Мценска. В Спасском-Лутовиново у Зюганова — большая пасека. А под видом пасеки — домик в аренде. На его помощника, товарища Тарнаева записан.

О нем и просит, хочет «легализовать». Все его детство, говорит, прошло в усадьбе Тургенева.

Врет, конечно, но лестно ему, лестно: жить хочет рядом с Тургеневым, в километре от его дома-музея, забор в забор. Просит разрешить ему вырыть для себя не большой пруд. Это его мечта: жить на берегу. Понято, что пруд получится безоглядный, как целое озеро. — Борис Николаевич — брезглив, таким, как Зюганов, руки не подают, это ж — Репетилов из «Горе от ума», Владимир Вольфович — Загорецкий, а Зюганов — Репетилов, два сапога пара, хотя Владимир Вольфович, между прочим, и здесь обошел Зюганова, причем — на всех поворотах!

Он когда-нибудь иссякнет, а? Жириновский? Больших скоростей человек! Увидев Коржакова, тут же бросается на колени. Хочет стать министром рыбной промышленности:

– Поговорите с Борис-Николаичом, — а..? Ну что вам стоит! Я ж по правилам живу, обедню не испорчу, а в долгу — не останусь, это ж… главное правило!

«Актерам, художникам и бургомистрам надо время от времени грозить пальчиком», – рекомендовал Гитлер и Александру Васильевичу такой взгляд на жизнь очень даже нравился.

Это хорошее, когда ты — страшен. Жить и работать надо так, чтобы тебя — все помнили. (И сволочи — тоже.) Как не воровать-то, извините, если счастье сейчас само в рожу прет?

Зюганов о даче мечтает, а Жирик — о миллиарде, но договор со всей этой братией, с коммунистами, железный. Если Хасбулатов и Руцкой бросят народ на баррикады, то коммунисты, все как один, на улицы — не выходят.

Это наказ партии. Зюганову выделят эфир Первого канала в программе «Время», и Зюганов… главное, чтобы он, гад, не поперхнулся… объяснит своим товарищам, что их час — еще не настал, что настоящая борьба с «компрадорским режимом» Ельцина у них впереди (он позже скажет, когда она начнется), ибо такие граждане, как Хасбулатов и Руцкой, настоящим коммунистам-ленинцам — совсем не товарищи и самое главное сейчас — не поддаваться на провокации…

Выдающаяся находка! С Гайдаром — не повезло, а с Зюгановым — везет! Банкиры липнут сейчас к Геннадию Андреевичу, как мухи к дерьму. Прежде других подоспел Ходорковский. Он сейчас — обязательно первый. Схватив «Юганскнефтегаз», самую крупную компанию не только в России, но и в Азии, Михаил Борисович, не будь дурак, сразу нацелился на Китай. В Москве, Ходорковский финансирует сразу две партии, «Яблоко» и КПРФ. Разные «полюса», так сказать: не одна партия победит, так другая! И Зюганов (через компартию Китая) может очень легко, главное — быстро, без бюрократии, привести «Юганскнефтегаз» в Дацын.

Китай развивается колоссальными темпами, Китаю нужна нефть. Ходорковский имеет намерения протянуть в Китай — это очень выгодно! — сразу две нефтяные «нитки».

Прямо из Югры. Китай ближе, чем Нижний Новгород, Чебоксары или Саратов, его деревеньки; они как топились дровами, так и топятся!

Вот она, птица-тройка 1992 года… Если и рвется куда, то в Дацын, где китайцы расплачиваются за нефть исключительно «зеленым овсом» — c портретами Линкольна.

Да: Ходорковский сейчас — самый шустрый. Сколько в Верховном Совете стоит сегодня голосование за ликвидацию в России поста Президента? Если в руках у Михаила Борисовича сейчас — аж две партии (можно и третью прикупить, четвертую… — жалко, что ли?), разве это… все… не «бескровный переворот»?

Был Президент Ельцин и — все, раньше был, теперь нет, парламент упразднил этот пост. У него, у парламента, вся власть в государстве. Парламент назначает — и снимает — министров, утверждает премьер — министра, бюджет, силовиков, руководителя Центрального банка… да здравствует, короче говоря, Парламентская республика!

Если бы Руслан Имранович («съездюк», как называл его Коржаков), был бы чуть-чуть посмелее (или подлее?), он бы и сам, без всякого Ходорковского и таких, как Ходорковский, подвел бы депутатов к этому простому решению…

По своим размерам, кабинет Коржакова в Кремле напоминал комнату в «хрущевке». Тесно до невозможности: приемная — большая и светлая, человек двадцать поместится, может и больше, а кабинет — крошечный, Барсуков прозвал его «пеналом Раскольникова».

У самого Михаила Ивановича, в его апартаментах — комендант Кремля, как-никак! — все было «на широкой ноге». С одной стороны — высоченные окна. С другой — огромные книжные шкафы из красного дерева. Их, похоже, доставили сюда из каких-то музеев. Шкафы — разные, один выше другого, стоят впритык, в ширине — не совпадают, не сходятся, века-то разные, века и страны, но каждый шкаф — произведение искусства.

Просто выставка шкафов! Книг — не много, в основном — альбомы по истории Кремля, рабочий стол у Барсукова — тоже старинный, царский, а сбоку, на одной из ножек стола, намертво прикручена табличка: «Тов. Ф.И. Мальков».

Говорят, это по его приказу здесь, в Кремле, переписали — и пронумеровали — всю «царскую» мебель. Мальков слышал, похоже, о погромах в Зимнем, боялся грабежей, воровства и, конечно, Троцкого, который тащил к себе, в Кремлевский дворец, «сундук на боку Боровицкого холма», как называл его Достоевский, в бывшие покои великих князей, «собственную половину», где он обосновался вместе с семьей, все «самое красивое».*

Барсуков не отставал. Вся его квартира в новом («правительственный»!) доме на Осенней улице в Москве была забита редчайшим антиквариатом, списанным «по случаю», то есть — по его приказу, из музеев Кремля.

…Конечно, сходиться надо бы не в «пенале», а в кабинете у Барсукова. У Александра Васильевича — не развернешься, даже стола нет, только письменный, а у окна, будто назло, приткнулась еще пальма-рахит — полузасохшая, но вроде бы — еще живая.

Нет, — Михаил Иванович не чинился, сам шел к Коржакову, хотя Коржаков младше его не только по возрасту, но и по званию…

Скучно до ломоты в зубах, — декабрь, а солнце — яркое-яркое; коньяк в такую погоду — не очень, лучше бы винца, конечно, но Коржаков вино не признавал, особенно — вермут или портвейн.

Это Ельцин приучил его к коньяку. Ему, конечно, новому царю-батюшке, все равно, что пить, только все другие напитки, даже царская водка (очень, кстати, приличная), не «царские»!..

– За Пашу, получается, поручится не можешь?..

Коржаков взял бутылку и лениво плеснул в стаканы «по капле». Барсуков с утра не плохо «взял» вместе с Ельциным у него в кабинете, а сейчас – только половина двенадцатого.

– Паша? — вяло откликнулся Барсуков. — Гондон!

От зажмуренных глазок Михаила Ивановича плавно исходила истома.

– Хороший образ, – вздохнул Коржаков. — Гордится, бл, что он в детстве на помойках кошек сетками ловил.

– А на хрена? — не понимал Барсуков.

– Мучали, получается, — объяснил Александр Васильевич. — А потом, — вздохнул он, — выпускали…

Выглянуло солнце, сквозануло по кремлевской стене и — тут же пропало.

Коржаков имел подробнейший доклад, как в Адлере, в вертолете, Грачев измывался над Барсуковым. Сам Михаил Иванович не сказал ни слова: стерпел и проглотил. Первый раз, что ли? Хотя… вот так — первый раз. Коржаков доложил Ельцину. И что? Кривой заход получился; Ельцин уверен, что если его ближайшие генералы так ненавидят друг друга, то это — совсем не плохо.

– Морячка, морячка надо было ставить… – горячился Барсуков. Он с удовольствием (спасибо коньячку) зажмурил глаза и откинулся на спинку стула. – Феликса Громова! Необыкновенный был бы министр. И – не предатель, что приятно…

Коржаков не отвечал; лень говорить. Те, кто больше молчат, чем говорят, те дольше живут. Слова — это мысли, а мысли — это всегда нервы. Все болезни — только от нервов! Зачем же тратить нервы на Барсукова?

Они выпили. Коньяк в этом кабинете наливали как чай.

– Утром надо быть особенно осторожным… – бормотал Барсуков, закрывая глаза. – Одно лишнее движение, и ты — снова спишь…

– Не примет моряка армия! — твердо сказал Коржаков.

– А Пашу — что?.. Приняли? — Другое обидно, Миша. Шеф — ко всем безразличен. Кроме себя. Если выпьет, то и к себе…

– Что делать… — лениво отвечал Коржаков.

– Что? Бороться!

– Как?

– Как-нибудь.

– Может, научишь..?

– Я — нет. А вот Миша Ходорковский — тот научил бы.

– Миша? — прищурился Коржаков. — Ты слыхал, что он, получается, чуть не прикупил Дом Пашкова?

– Да ладно!

Барсуков так удивился, что чуть-чуть протрезвел.

– Я обломал. Говорю шефу: вы — въезжаете в Кремль. А Миша с балкона вам радостно, получается, машет рукой…

– Может…

– Может, — согласился Коржаков.

– Не, я… о другом. Может, мы заберем?

– Мишу?

– Дом.

– Он купит, а мы заберем?

– Подарит.

– А не подарит, то все заберем? И Мишу, и дом?..

Барсуков засмеялся: он прекрасно понимал эту «тему»!

– Я тут… спрашиваю у одного. А тот, как раз, у Ходора сидел, в банке. Вроде и платят хорошо, а малый — сидел-сидел и — сбежал! — Чего? — спрашиваю. — Как «чего»? — говорит. — Сижу, представь, на совещаниях, слушаю Ходорковского, Невзлина. А про себя — считаю…

– Деньги?

– Нет. Статьи Уголовного кодекса, которые нам теперь гарантированы…

Коржаков засмеялся:

– Лихо!

– Лихо, — ага… — согласился Барсуков и опять лениво зевнул…

Здесь, в этом кабинете, они все чаще и чаще говорили сейчас о банкирах. Илья Медков, «Прагма-банк», Гусинский, Потанин и, конечно, Ходорковский: «Менатеп» Ходорковского — мафия по сицилианскому «образцу». Здесь — все очень жестко, а убивают — легко, без заморочек, не по-сицилиански, уже — по-русски. Дон и его консильери ни за что не тронут членов семьи, особенно — детей, приговоренного (за какие-то провинности) к смерти «солдата» или «капитана». Это не «по понятиям»! Главное для сицилийской банды — жить «по понятиям». — А «Менатеп»? Только что, неделю назад, Ходорковский с удовольствием застрелил мэра Нефтеюганска Владимира Петухова. Вторая жертва Ходорковского — юрист местной мэрии, Слава Кокошкин.

Молодой парнишка; в это утро, они, Кокошкин и Петухов, случайно столкнулись на улице. И бок о бок, весело болтая, шли к зданию мэрии.

Схватив «Юганскнефтегаз», Ходорковский отказался платить все местные налоги. Город встал. Учителя, врачи, воспитатели детских садиков и яслей… — все жили за счет местных налогов, из Москвы давно уже нет никаких поступлений, время нынче такое…

Коржаков знал: некто Копанев, ближайший помощник Ходорковского, явился в кабинет Петухова с дипломатом в руках. В дипломате — миллион долларов.

Ну и — вылетел в коридор. Вместе с дипломатом, с миллионом долларов!

Петухов обратился в Москву, на телеканалы. Он умолял — всех — только об одном: снять фильм (хотя бы — сюжет) об этой народной драме. Весь Нефтеюганск — голодает. Люди давно, считай — всю перестройку, кормятся здесь только охотой, рыбалкой и шестью сотками, огородами (если они есть). Но оставшись без пенсии, одинокие старики в Нефтеюганске обречены на смерть. Питаются чужими отходами, на улицах — сотни нищих.

Побираются милостыней.

Кто ж подаст, если жрать нечего?..

…Стреляли с крыши соседней с мэрией пятиэтажки. Петухов был убит прямо в лоб. А Слава остался инвалидом; пуля попала ему в коленную чашечку.

Уголовное дело появилось только когда весь Нефтеюганск вышел на улицы.

Его никто не хотел возбуждать…

Убит и убит, — что ж теперь? В Москве, в Генпрокуратуре, юриста Кокошкина (с пулей в коленной чашечке) даже не признали «потерпевшим по делу».**

Петухов был убит в день рождения Ходорковского.

Как — подарок. Новая русская традиция: башка врага на серебряном блюде в день рождения главаря банды.***

И как красиво было там, на банкете в «Метрополе»! В центре стола — Ходорковский. И — веселый, со смехом тост Леонида Невзлина: «Господи, прими всех врагов «ЮКОСа»…»

На паркете у окна опять нарисовалось солнышко. Влетело на паркет, улыбнулось и — тут же растворилось в грязном окне. — Декабрь… а солнце такое, что весь снег вот-вот поплывет. Брусчатку на Красной площади давно не меняли, то там, то тут выбоины, а в них — лужи. В каком-то альбоме, Барсуков увидел старую гравюру: «Январь в Москве»: кремлевский холм, пасутся коровы, нам коровами — Троицкая башня!

Январь? Коровы? Ничего себе!

– Давай выпьем, чтоб прежние зарплаты вернулись… — предложил Барсуков.

Он все время косился сейчас на полупустую бутылку. Допить бы побыстрее — и на обед. Но Александр Васильевич не любит, если его торопят. Он же — из крестьян, а крестьяне — люди основательные, никогда не торопятся, любят качество.

Вот и сейчас: Коржаков жмурится как кот на солнце, размяк, того и гляди переползет со стула на диван и закинет ноги, чтобы до вечера (раз такая пьянка пошла) вообще не вставать.

– Политику, Миша, всегда делает, получается, только кучка людей… — тихо пробормотал Коржаков. — Понимаешь… да?.. понимаешь меня?..

Бедный; он так разомлел на солнце, что хотел, похоже, заснуть. Хорошо ему, Коржаков — всесильный. Если Коржаков останется с Ельциным, следующим Президентом России будет тот человек, на кого он, Коржаков, покажет пальцем. Борис Николаевич — только-только пришел; власть он ни за что не отдаст, всех перестреляет (да хоть бы — и всю страну), но — не отдаст, такой у него характер. Ельцин — примитивен, его жизнь — это карьера, но по закону у Ельцина — только два срока, они быстро пройдут.

Ельцин ревнив, его особенно раздражает Собчак. Ему не приятно видеть Собчака на посту мэра Петербурга, в нем — скрытая угроза, но на тот случай, если с Ельциным, вдруг, что-то случится (для Коржакова лучше, конечно, если это «что-то» случится как можно раньше, уже — через год-другой), у них с Барсуковым есть свой человек — Олег Сосковец, бывший союзный министр. Он всю страну на себе вытянет, Ельцин ему — в подметки не годится.

Сильных мужиков — не мало, Господь не обидел Россию. Малей, Ишаев, да хоть бы — и тот же Лужков, хотя Лужков — больно уж самостоятельный, усилен Батуриной, а Батурина — себе на уме.

Единственный человек, кого Коржаков по-прежнему отгонял от Бориса Николаевича как назойливую муху, был Березовский. Они сошлись на книге; Березовский прикинулся издателем «с колоссальными связями в Европе и в Америке».

— Издатель — это деньги, — объяснили Ельцину.

Кто говорил? Лев Суханов, работавший помощником Ельцина со времен Госстроя, и некто Юмашев, Валентин Борисович, заведующий отделом писем журнала «Огонек», — его, сдуру (что б только Суханов — отвязался) рекомендовал, вместо себя, Андрей Караулов: после трех интервью с опальным Ельциным в журнале «Театральная жизнь», где Караулов был «на договоре», Суханов подрядил его (за хороший гонорар наличными) сочинить «мемуары Ельцина».

Издатели неслись к Ельцину со всего света, прежде всего — из Америки…

Караулов сходу придумал название. «Сочинение на заданную тему» — был когда-то такой фильм. Название понравилось, но переделали — в «Исповедь». Андрей быстро, за несколько часов, отредактировал (и дописал) первую главу: черновые наброски, сделанные, со слов Бориса Николаевича, самим Сухановым. График работы, однако («Не сегодня…» — «А когда?» — «Завтра. Или в конце недели…») был какой-то нервный и Караулов — заартачился.

В работе у него была другая исповедь — Юрия Чурбанова, всесильного зятя Леонида Ильича, бывшего первого заместителя министра внутренних дел СССР. Караулов раз двадцать, не меньше, приезжал в Нижний Тагил, в «ментовскую зону», где Чурбанов, бедняга, строгал напильником «вазы для мороженного» — креманки. Чурбанов, внутренние отношения в семье Генсека, полные драматизма, были гораздо интереснее, чем Ельцин!

Гадая, как бы ему «залезть в Кремль», Березовский уговорил Юмашева (его «амуры» с Татьяной, дочерью Бориса Николаевича, были в самом разгаре) быстренько сварганить Ельцину «новые мемуары».

О чем? Да хоть бы о строительстве в Свердловске пятиэтажек… — нет, что ли, тем?

С Ельциным играли со всех сторон. Березовский не скупился; вся его жизнь разделилась — почти сразу — на два этапа: «до» Ельцина (куры, машины, издание книг) и «после» их первой встречи, новых мемуаров — «Записки Президента».

Березовский принес Ельцину «не большой задаток»: 100 000 долларов наличными.

Прямо в кабинет! Ельцин обомлел. Тут же спрятал деньги в свой личный сейф. Боялся, наверное, Березовский передумает, как принес, так и унесет! — Когда власть сконструирована и не рождается из самой гущи народной жизни, как в революцию, как в 17-ом (ведь это сама жизнь должна бы, по идее, вырывать на поверхность самых умных, самых решительных людей из народных масс), так вот: если власть — сконструирована, да еще и — на скорую руку, что же, спрашивается, ждать от всех этих… «винтиков» и «шурупчиков»?..

Они – люди? Если их фамилия – должность?

…В сентябре, еще тепло было, Борис Николаевич решил проинспектировать (вместе с Наиной Иосифовной) Центральный рынок в Москве.

— И купить, понимашь, ба-а-льшой арбуз… — мечтательно говорил Ельцин.

Он ужасно любил арбузы и сам придирчиво, с сознанием дела, их выбирал.

А у Березовского в эти часы что-то «взрывалось». У него всегда что-то «взрывалось». Каждый день! Инстинкт такой, наверное, натура: маленький суетливый человек, вызывающий большие катастрофы. — Короче, требуется Ельцин. Кровь из носа! Но все упирается в этот утес — Коржаков. Как же он мешает, Господи! Владимир Гусинский, в тот год – дружок Березовского, предложил Борису Абрамовичу «завалить Коржакова к черту». Но боевик Серега Соколов, руководитель частной структуры, охранявшей Березовского, высмеял обоих:

— Тогда уж — сразу Ельцина!

Вроде бы отрезвились, включили головы. Отложили пока решение вопроса…

Центральный рынок «зачистили» с самого утра. По крышам соседних домов разбежались снайперы, а хитрые спаниели, натасканные на взрывчатку, перевернули – своими носами – весь Цветной бульвар.

Только Борис Абрамович хитрее, чем весь коржаковский сыск!

…Какие прилавки, кого только здесь нет: Борис Абрамович еще с вечера, лично, присмотрел дородную деревенскую бабу невероятных размеров. Самое главное: баба торговала арбузами.

Вот повезло! В последний год ему все время везет. Кто только не бил Березовского! И так — всю жизнь. Демократия все изменила, — Борис Абрамович преподнёс торговке 10 долларов. И — пообещал еще 20. Вместе с грузчиками, постоянно «прописанными» на рынке, Борис Абрамович заночевал здесь же, на рынке, в «Доме колхозника», и рано утром, с арбузами подмышкой, то есть — обманув всех «коржаковских», он проводил бабу до самого прилавка.

Помогает человек, — разве плохо? А рожа какая? Лакея!

За прилавком, Березовский бодро, как петушок, юркнул бабе под юбку.

Накось, Коржаков, выкуси!..

Кличка Коржакова — «сапог». Или — «сапоги».

Чертовы «сапоги»…

Сидеть под юбкой, конечно, не очень удобно. Баба — пахнет. Накануне вечером, Березовский предусмотрительно снарядил Галю, свою любимую жену, в Петровский Пассаж. Специально для бабы на рынке, Галя приобрела (140 долларов!) приятные нежные панталоны розового цвета.

Одни расходы! Но черт их знает, шалав Центрального рынка, что они носят! Предупреждал же писатель, Антон Чехов: «Вся Россия – казарма!»

Ноги у этой торговки — как шагающий экскаватор. Не приведи Господь, если она забудет, что у нее между ног сидит Березовский, и ненароком их сдвинет.

Эти ноги — как челюсти у акулы. Хорошо хоть желудок у нее вроде бы справный и не плюется газами как дырявый мотор. Задохнуться же можно; юбка — как целлофановый пакет. Тут и Бронштейн не поможет (в Москве уже появились клиники для богатых, но богатые еще не догадались, что большинство из них, из клиник, это чистая авантюра).****

Там, под юбкой, на палящем солнце, мироощущение Березовского заметно пошатнулось. Под юбкой, он увидел такую изнанку жизни, точнее – человека… — о! (Он потом две ночи не спал.) Баба возвышалась над прилавком, над рынком, как Эйфелева башня — над Парижем. Борис Абрамович хотел пить. Панталоны купил, пропитал их «Красным Октябрем», а вот взять с собой бутылочку воды, лучше бы — две, не догадался.

Зато под прилавком валялись грязные арбузные корки. Это спасение; он — вылезал, жадно хватал, как щенок, эти корки и — тут же залезал обратно под юбку. Не дай Бог, коржаковские «сапоги» что-нибудь заподозрят. Они ж здесь — уже повсюду. И кто-то, кстати, тоже «косит» под грузчиков. — К чему тогда все эти муки?!

…Ельцин приехал к вечеру, на закате, когда солнце — уже спустилось до крыш.

Наина Иосифовна сразу потащила его в арбузный ряд.

— Осторожно, Боренька, — просила она. — Здесь не совсем чисто…

Она любила демонстрировать свою заботу о Президенте страны.

Улучив момент, Березовский выскочил из-под бабы как собачонка. Смело, как ни в чем не бывало, шагнул навстречу Президенту, тут же порадовал его заготовленным анекдотом и — приступил к делу.

«Не ждали говно – вот и оно!..» — сплюнул Коржаков.

…Кремль, Кремль, великий Московский Кремль, Красная площадь… нечто «поразительно татарское, восточное, византийское», как говорил Анри Барбюс… Кремль — совершенно особое, сказочное место.

Обручальное кольцо Москвы! Кремль так и останется для людей — всех людей — вечной сказкой. Между Кремлем и Москвой есть своя дистанция. Этот красивый, чуть-чуть застенчивый холм-утес со сказочными башнями, никого (на самом деле — никого) к себе не подпускает. Вокруг – одна старина: дом Пашкова, Манеж, Университет… даже ГУМ, елки-палки, выглядит старше своих лет… — Но разве Кремль можно назвать стариком?

– Ты посмотри, — вдруг разошелся Коржаков. — «Амур-золото». В революцию — ноль. Вся добыча, получается, рухнула, как будто золота на Амуре с притоками стало вдруг меньше. В 27-ом, — Ишаев из Хабаровска даже справку прислал, — прииск дает всего 500 килограмм. А через год, когда сюда, на Амур, Сталин пригнал аж 310 тысяч рабочих, какая, бл, добыча?

– Тонн 20, я думаю…

– 80, генерал.

– Умели! — вздохнул Барсуков и медленно, красиво, допил свой стакан.

Совсем недавно, Михаил Иванович посетил Рим, где экскурсовод, молодая русская женщина, подробно рассказала Барсукову, что музеи Ватикана основаны Юлием II, их история началась с великого «Лаокоона», воспетого Лессингом и что Михаилу Ивановичу покажут сейчас Джотто, Рафаэля, Леонардо да Винчи, Липпи, а еще — Бельведерский дворец, музей Кьярамонти и музей Пия-Климента…

Усталый Барсуков слушал-слушал и, вдруг, не выдержал:

– Это ж надо, девушка, сколько у вас в голове разной хрени…

Когда он пил, у него будто лягушки в животе просыпались: они крякали, гудели и рыгали, стараясь переплюнуть друг друга.

– У кого-нибудь в мире есть такие результаты? — наступал Коржаков. — Ты кого, получается, выше ставишь? Сталина или Горбачева?

– Оба говно, — раззевался Михаил Иванович.

– А теперь посмотри, каких наркомов Сталин поднял. Какие глаза у этих людей!

– Ты считаешь, если бы мама Горбачева вовремя пошла на аборт, мы бы сейчас в другой стране жили?

– Конечно! Ты в курсе, генерал, что у нас на Байконуре творится?..

– Я?

– Ты.

– Я в курсе того, что я обедать хочу.

– Допьем и пойдем, погоди… На Байконур при Советской власти деликатесы, получается, бочками возили. А сегодня — талоны. Это — вместо зарплаты. Покоряйте космос, граждане! Егор Тимурович — дикий. Забыл, получается, вставить Байконур в какую-то там… ведомость. Итог: военные свалили, а казахи тут же вырубили здесь отопление. Вроде как мы им, Россия, остались за что-то должны. Сейчас люди разводят на улицах огромные костры, греют в кастрюльках воду, разливают ее по бутылкам и на ночь обкладывают в кроватях детей…

– Бутылками?

– Ага! Чтобы те, получается, не бузили. У всех, кто хоть что-то волокет в экономике, есть ощущение неумолимо надвигающейся катастрофы, но ты представь, что на Байконуре творится? В яслях? Или в роддомах? С подъездов на улицах все двери — уже сняты.

– На дрова.

– И – оконные рамы. В городе, получается, нет больше ни одной скамейки. На дрова пошел весь Зеленый театр. И, как мне доложили, даже беседка на Амударье. Где Сергей Павлович объявил ребятишкам, что полетит Гагарин.
Я, значит, Гайдару звоню. — Совсем парень, охренел?

– Молчит?

– Губами чмокает.

– Давай выпьем?

– Не поможет. Люди ложатся спать, а под кроватью у них — топор.

– Убивают?

– За кусок.

– Любой?

– Любой, Миша.

Барсуков схватил бутылку и разлил остатки коньяка.

– Пошли обедать!

– Сейчас пойдем…

*Был такой художник – Иван Владимиров. Автор картины «Погром винного склада». Взяв в ночь с 25-го на 26 октября 17-го Зимний дворец, солдаты и матросы, вдохновленные разгулом, революцией, сразу нашли здесь винные погреба.
В них — пятая часть всех коньяков и вин Петрограда. Лучшие коньяки и вина Европы (американских вин в России никогда не было, как — впрочем — и грузинских, ибо грузинские вина — это опасно, все они, кроме «Лыхны», с добавленным сахаром), так вот: лучшие коньяки и вина Европы испокон веков находились в Зимнем дворце. В его подвалах. Сначала «восставшая голытьба», герои Первой мировой, уничтожали, по всем палатам, портреты государей и просто портреты, били посуду, но тут — о чудо! — были обнаружены винные погреба.
100 000 бутылок! Коньяки, арманьяки и бренди, хересный и греческий, «Метакса» 30-летней выдержки, молдавский дивин… — это была самая значительная (и дорогая) коллекция Европы.
Ну и вина: французские, испанские, итальянские… И, конечно, Массандра.
– Даешь романовские остатки!.. — орали матросы.
Подвалы охраняли гвардейцы Преображенского и Павловского полков. Их смяли (могли и в клочья разорвать) в течение нескольких минут. Не сговариваясь, оба полка так и не решились стрелять. Наоборот, — откинув ружья, они братались с матросами. А потом, на радостях, упились вместе с ними.
Чему, интересно, радоваться?
Вмешался Троцкий. Узнав о «беспорядках», он отправил в Зимний надежных рабочих.
Надежные рабочие продержались, измучившись, не долго. И тоже упились — мертвецки!
Троцкий разъярился. Послал на Дворцовую броневики. Не выходя из подвалов, матросы перекинули «товарищам по оружию», на площадь, такое количество коньяка (а тут, вдруг, и «Смирновская» нашлась), что все экипажи — тоже перепились.
Командир бронеотряда, хорунжий Тирба, скончался — после двух литров «в одну харю» — прямо на площади, целуя Александрийский столп.
Тогда Троцкий отправил «на место безобразия» пожарные расчеты. У них приказ: залить погреба водой.
Вместе с пьяными, потому что выносить их — некому.
Расправив брандспойты, пожарные остановились. Что умнее? Залить погреба? С людьми? Или — собственные глотки?..
Выбрали последнее.
Троцкий обомлел. Что будет, если «пьяные бронетранспортеры» развезут все эти бутылки по казармам? Передадут в полки? На боевые корабли. Вмешался Ленин — из Смольного пришел приказ «замуровать погреба». В два кирпича! Но обезумевшие революционеры все равно лезли в подвал — через решетки и канализационный коллектор. А оттуда, из погребов, коньяк стекал — ручейками — в сточные канавы. Отряды рабочих (слухом земля полнится!) неслись к Зимнему со всех районов города. В подвалы, конечно, уже не пробиться, там люди штабелями лежат, друг на друге, но зачем они нужны, эти подвалы и лестницы, если коньяк сейчас течет по канавам? И пить его можно (да хоть бы — и вместе с мочей) удобно устроившись «на берегу»? — Прим. автора.

** Нет, признали. Но — через 20 лет. После сюжета в «Моменте истины» Караулова, где пронзительно, с болью, говорила, не выбирая слов, Фарида Петухова, вдова Владимира Аркадьевича; в последний путь его провожал весь Нефтеюганск. — Прим.ред.

*** Некоторые — так и дарили. Например, в Кущевке, Краснодарский край. На «днюхе» Коли Бешеного, главаря «банды Цапков», его подручные, Роман Мануйлов и Вадим Палкин, торжественно, под гимн Российской Федерации, вносили в зал — на серебряном подносе — чью-то голову. — Не муляж, — Боже сохрани. Отрубленная голова, утром — еще живая.
Как говорил Коля Бешеный — уважаешь главаря, так обрадуй его! — Прим. автора.

**** Лечение у Бронштейна будет стоить Ю.В. Никулину жизни. — Прим. автора.

Глава сто двенадцатая

Солнце, зараза, бьет прямо в глаза, так и хочется зажмуриться, но не от коньяка, конечно, от солнца…

– Знаешь формулу успеха, генерал? — вяло отозвался Коржаков. — Встань, получается, пораньше, работай допоздна и найди нефть. — Уразумел?

Барсуков полулежал в своем кресле. Здесь, в этом кабинете, у Барсукова было «персональное» кресло. Он не любил этот кабинет, а кресло — любил. Хотя какая, черт возьми, разница в каком кресле пить, на каком стуле сидеть? Главное, что коньяк у них — «Георг V», лучший в мире коньяк…

– Так я о Паше и говорю!.. — встрепенулся Барсуков. — Министр обороны на измене стоит? Почему тогда он – министр? не скажешь?.. Шеф колеблется, — понимаю. А мы здесь на что?! Паша – практикующий десантник. Прыгнул он с парашютом, ну и, сам понимаешь… не повезло десантнику. Так я ему, бл, такие похороны организую, у меня от горя даже собаки выть будут. По всей стране!

Коржаков лениво допил свой коньяк.

– Завалишь, получается, Пашу — хрен с ним. А кто придет? Вон Старовойтова, Галина Васильевна! Страсть, получается, как хотела! В министры обороны. Шефу, сука, эта идея так понравилась, он, получается, с ней целый вечер носился…

– Слыхал-слыхал… — отозвался Барсуков.

– Да? Ничего ты, генерал, не слыхал! Я, получается, здорово тогда его пуганул. Что было бы, спрашиваю, с «Войной и миром», если б Лев Николаевич вместо Кутузова бабу показал?..

Барсуков засмеялся.

– Выпьем?

– «Никогда не позволяйте женщине править страной», — попросила великая Цыси, китайская императрица. И это, получается, были ее последние слова.

– Отравили?

– Умерла. Вон, Чебриков, Виктор Михайлович. Хорошую идею, между прочим, подал Горбачеву.

– С Рустом?

– Когда Руст по брусчатке шоферил..? — кивнул Барсуков.

Затрещала «вертушка», потом, наперегонки с «вертушкой» ВЧ, но Коржаков на них даже не оглянулся.

– Горби, получается, аж сорок генералов вымел. Вместе с Соколовым! Они ж задолбали его просто в конец. Все новые пушки и танки хотели. Он — и психанул, Руста прислал… Ему ж дозаправку соорудили под Тверью. Промежуточный, получается, аэродром. Улетел в красных шароварах, в комбинезоне, прилетел — в черном. Это он в кабине, бл, переоделся? Ты видал его самолетик?..

– Феноменальная история, — согласился Барсуков. — Выпьем?

– «Шереметьево-3! – вопил Горбачев. – Где ПВО? Где Соколов?! Шереметьево-3, а не Красная площадь столицы!»

На Каменном мосту, сука, все провода тогда сняли. Чтоб черт этот не зацепился!

Коржаков ни на минуту не забывал, зачем он позвал Барсукова; он (и пьяный, и трезвый) ни о чем не забывал. А говорить — не спешил. Дело у него деликатное, а деликатные дела лучше оставлять «на потом»!

– Кроме Паши, между прочим, есть Чечеватов, — оживился Михаил Иванович. Коньяк его сегодня не брал; на закуску у Михаила Ивановича были всегда бутерброды. С рыбой или с колбасой — не важно, главное — что б с маслом. Если есть масло, много масла, ни за что не опьянеешь, — проверено! Одна беда: бутербродами не насытишься, даже — целым подносом, а Коржаков, кажется, забыл, что сейчас — обед…

– Чечеватов — это, Миша, смешно. Главная черта — холуизм.

– И что?.. — удивился Барсуков. — А мы… с тобой?

Может он, все-таки, окосел?

Александр Васильевич никогда не реагировал на такие подначки.

– Чечеватый, получается, шефу офигенно понравился, — продолжал Коржаков. — Шеф в войсках был, в Хабаровске, ну и Чечеватый, значит, хорошую баньку придумал.

– Умеют… — вздохнул Барсуков.

– Умеют, ага… Курная изба, а не баня! И так он, получается, отхлестал Бориса Николаевича клиново-березовым веником, что шеф тут же в расположение вошел.
«Будешь, — говорит, — Чечеватый, в Москве, не стесняйся! Сразу давай в Кремль, прямо ко мне, у нас тоже банька есть, теперь я тебя парить буду…»

…Где-то там, за кремлевской стеной, вдруг истошно визжала женщина. Она так визжала, что все вороны сразу в небо рванули. Давно замечено: Красная площадь ужасно тянет к себе сумасшедших. — Женщина, наверное, была в ГУМе, потом — вышла на Красную площадь и, сразу, с кем-то сцепилась…

– Та-ак, – смеялся Барсуков, – та-ак…

– Сообразил бы, — усмехался Коржаков, — выпил человек, ну и берется, получается, с одиночеством… А Чечеватый — сразу в Москву, на говне, пока, значит, не передумали, решил сметанку сбить. Затарился, получается, коньячком и – к Спасской башне.

Вратари изумились: ни заявки, ни пропуска! А Чечеватый нервничает, права качает: я, бл, генерал-полковник, меня сам Ельцин приглашал, мы с ним в баню идем!

Ребята позвонили в психушку и менты, получается, всю ночь выясняли, где этот кретин спиз…ил, сука, мундир генерал-полковника… И тут, — представь! — выяснилось, что Чечеватый действительно командует Дальневосточным округом, напрасно они накатили… Бывает, однако; Сталин, вон, тоже в людях ошибался.

– Да ладно!

– Ага. За Финскую, получается, Пашу Рычагова расстрелял.

– Летчика?

– И какого, слушай! А знаешь, когда расстрелял?

– Нет.

– В феврале 42-го! Сталин, получается, был принципиален до одури.

– На хрена?

– Не крутился…

– …как некоторые…

– Как все. Ну и шмальнули Пашу в 42-ом, когда каждый летчик, получается, был на вес золота. Стали, бл, проверять моторы, а они — взрываются. Ну и Сталин орет на Малышева, который — нарком:

– Будь трижды проклят, иуда!

И Малышев — падает. У телефона. Инфаркт!

Это тебе, генерал… ничего не напоминает?

– Еще как! — засмеялся Барсуков. И сам плеснул себе коньяку.

…Вместе им не жить — Хасбулатову и Ельцину. Слишком уж похожи они друг на друга. Сверхлюди, так сказать. Ельцину было лет 10-12, не больше, когда он (у себя в деревне) сбил из ребят не большой отрядик и увел их в лес, чтобы здесь, в лесу, стать над ними абсолютным хозяином.

Кончилось это трагически: ребята заблудились, их долго искали, Ельцина на год исключили из школы, а могли бы отправить в колонию «трудных детей». Но Боря Ельцин осуществил свой план: он нашел людей, полностью ему подчинившихся. А ведь Ельцин — еще школьник! Он (это натура такая) не умеет выстраивать человеческие отношения; он умеет их только рвать. Нет и никогда не было человека, с кем Ельцин мог бы ужиться или подружиться; даже Наина Иосифовна (а куда деваться русской бабе?) вынуждено привыкла к его кулакам.

И вся политика Ельцина — на кулаках. Горбачева он уже отметелил. Ельцин болезненно относился ко всему, что умаляло его. А тут — Горбачев! Позор на Успенских дачах. Или — бесконечная пьянка в Америке, во время визита, — Горбачев и Ненашев то и дело крутят ее по телевизору… — Таких людей, как Ельцин, советская система на «верх» не выпускала. Горбачев сделал роковое исключение. Вот Ельцин и развернулся!

Кто следующий? Верховный Совет?..

– В 91-м, — продолжал Коржаков, — я… знаешь с кем… целый час говорил?

– Не знаю.

– С Кагановичем!

– Да ладно?!.. — изумился Барсуков.

Он уже — допил свой стакан и снова поглядывал на бутылку.

– С Лазарем Моисеевичем, — гордо подтвердил Коржаков. — Слепой старик, слушай, на костылях. Спрашиваю: Лазарь Моисеевич, вам, получается, 94. Товарищу Молотову, когда он в ящик сыграл, было за девяносто, хотя товарищ Молотов — все говорили — выглядит как огурчик.

– Без костылей?

– Конечно! Как огурчик, — повторил Александр Васильевич, — в струне. Пока Черненко в партию его не вернул. В члены КПСС.

– Понимаю…

– Мобилизовался. А достигнув, получается, цели — сдал. И — помер.

– О…уеть…

– Дальше смотри. Булганину – ровно 80. В 70 с чем-то он, красавчик, приударил за Галиной Павловной Вишневской, наплевав, получается, на страдания ее великого мужа. Клименту Ефремовичу – за 80. А товарищ Калинин, Миша, сам не знал, сколько ему, потому как он паспорт несколько раз терял. И спросить не у кого, потому как супруга — в тюрьме…

– О…уеть… — подтвердил Барсуков.

Такой разговор ему уже нравился!

– И ни у кого, — говорю Кагановичу, ни у кого из вас, дорогой Лазарь Моисеевич, нет инсульта или инфаркта. Молодыми загнулись Жданов и Щербаков. Но Жданов, получается, на стакане сидел, а Щербаков, когда Сталин от Гитлера чуть умом не тронулся, предложил ставить Молотова. И всю жизнь трясся потом, что товарища Сталина предал, хотя Щербакова, похоже, никто не выдал, даже Берия…

– Слушай, а колбаски какой… нет? — вдруг попросил Барсуков, кивая на опустевший поднос. Пообедать, похоже, уже не получится, после трех у Барсукова — сплошной «протокол», а Барсуков — основательный человек; основательные люди очень любят поесть…

– Смотри, генерал, — Александр Васильевич так сейчас разошелся, что (даже!) проснулся. — Война, — так? дикие нервы, получается, и — вечный страх перед товарищем Сталиным. Чистки, расстрелы, антипартийные группы; все живут на разрыв. Никаких там… свежевыжатых соков, получается, океанской рыбки и устриц под водку или водичку из родника, рекомендованной митрополитом, как будто митрополит, бл, главный в стране эколог! — Ну и кто же вы были? Товарищи наркомы?.. — Коржаков встал и сделал несколько приседаний, выставив толстые руки вперед. Руки у него именно толстые, даже не руки — ручища; со стороны вся эта «физкультура» смотрелась, конечно, смешно и грустно, но Коржаков — коварен, все его простодушие — от лукавого, в КГБ Коржакова учили презирать людей (учили и научили), Коржаков гордился собственным коварством. Такой вид на себя напускал, что было ясно: от этого человека — жди беды, только беды. — Вон, Егор Тимурович… считает, что он — смысл мироздания. Но если Егор Тимурович нервничает (а нервничает он по любому поводу), его сразу транспортируют в ЦКБ: лечащий врач, кислородные подушки, охи и ахи, — такое ощущение, что он — уже надорвался и помереть, сука, может в любую минуту.

– Его б в окопы, — строго предложил Барсуков. — Там бы он похудел.

– К нему даже зассых, получается, на ночь не подгоняют, я проверял. Может, жену боится, — как ты считаешь?..

Завершив приседания, Коржаков открыл дверь в приемную.

– Хрусталев! — приказал он. — Жрать!

Как и у Сталина когда-то, у Александра Васильевича был свой Хрусталев. Он отвечал за распорядок дня руководителя Службы безопасности Президента.

Барсуков вздохнул:

– Хорошие жены, слушай, продлевают жизнь, зато дурные — наполняют ее впечатлениями!

…Всякий раз, когда Коржаков… да еще и «за коньячком»… устраивал Барсукову «экзамен на верность», он, внутренне, тут же зажимался и был, как говорится, начеку. Если разговор — долгий, это всегда «экзамен на верность»; с Коржаковым иначе не получается, одно слово — цепной пес!

В «девятке» Коржакова ненавидели: умный и вредный. (Очень умный и очень вредный.) В 85-ом, генерал Плеханов с удовольствием «сплавил» Коржакова только что избранному Первому секретарю МГК КПСС: Ельцин славился своим пренебрежением к людям.

Плеханов не сомневался, что своенравный Коржаков сгорит — в охране Ельцина — как мотылек.

Не сгорел.

Крестьянам при любом барине выживать надо. Нет у крестьян другой деревеньки…

Люди, работавшие в Кремле с Ельциным, если и пересекали когда-то Ивановскую площадь, то на ознакомительном обходе. Помощник Президента Юрий Батурин, будущий космонавт и герой, бросился перед Ельциным на колени, узнав, что Президент России выгоняет его из Кремля. — Ельцин побагровел, отшатнулся, когда Батурин страстно целовал его ботинки. — Черт с ней, с его должностью, но ведь из Кремля гонят, из Кремля!..

В последнее время, отношения Александра Васильевича и Михаила Ивановича здорово прохудились. Коржаков не мог простить Барсукову бильярд Геринга. В 45-ом он был украден в Потсдаме, в замке Геринга «Каринхалл» военным комендантом Берлина Телегиным и торжественно, под чарку, преподнесён маршалу Жукову.

Интересная цепочка, — правда? Геринг — Телегин — Жуков — Сталин.*

Новое время — новые песни! с возвышением коменданта Кремля Барсукова, бильярд Геринга оказался на личной даче Михаила Ивановича. А на «дальнюю», чтобы Ельцин не узнал о подмене, из Москвы, из дома приемов МИДа на улице Алексея Толстого, привезут другой бильярд — тоже трофейный.

Коржаков доложил Ельцину. Так и сказал: Барсуков, мол, негодяй!

Ельцин искренне удивился:

– А шта-а, па-нимашь, здесь такого?…**

Коржаков не раз говорил Ельцину, что если у чиновника появляются деньги, служба сразу теряет для него всякий смысл! — Только если не Барсуков, с кем Коржакову пить? С Просвириным, что ли?..

– Получается, тем наркомам было все по плечу, — заключил Коржаков. — А нашим – все по х!..

– А Каганович-то? — напомнил Михаил Иванович.

– А Лазарь Моисеевич, — кивнул Коржаков, — говорит: вы, молодые люди, ничего о нас не понимаете. Вот, бл, совсем ничего!

– Так и сказал..? — оторопел Барсуков.

– Почти! У нас, молодые люди, был результат. У товарища Сталина! И каждый год, 7 ноября, мы видели с Мавзолея ликующий народ. Мы построили, получается, великую страну. До нас страны не было. В осколках была. Разлетелась в Гражданскую! Мы — сделали! И такой, Миша, драйв был у этих наркомов, что вся онкология — сразу проходила. Вместе, бл, с варикозом, гипертонией и сердечной недостаточностью!.. — У нас, скажи, есть результат? У правительства? Помнишь, как Ельцин в трамвай заскочил?

– Казань?

– Казань, Казань… — он допил свой стакан.

– Я так и не понял, кстати, что там случилось.

– Обосрался… что…

Выпив, Коржаков протер губы ладонью, сжатой в кулак.

– Это когда он… в трамвае спасался?

– Митинг, толпа наступает, мы — держим, как можем, но нас, получается, с гулькин хрен. А толпа — растет и растет, до трибуны — два шага. Шаймиев — бледный, Ельцин — бледный, толпа прет и прет, у нас просто рук не хватает и остается только стрелять.

– Как в Новочеркасске!

– Сначала — в воздух. Но это, бл, конец демократии. Это, бл, Горбачев в Тбилиси!

– И в Баку.

– И в Баку, — согласился Коржаков. — Борис Николаевич — что? всю жизнь строил карьеру, чтобы здесь, получается, в Казани, умереть смертью храбрых?

– На руках у Шаймиева.

– Да! Если не стрелять, то толпа его просто порвет. Да и нас заодно! Ельцин, значит, видит все это дело, ну и — бочком, бочком… «Задавайте, — кричит, — вопросы Минтимеру Шариповичу!» Толкает его вперед к микрофонам, а я только слышу, что где-то там, у нас за спинами, громыхает трамвай.

– А митинг — стихийный?

– В том-то и дело, поэтому улицу — не зачистили и не перекрыли.

– И Борис Николаевич… — засмеялся Барсуков, — вперед, значит, Шаймиева?

– Кулаком в спину, хорошо — не ногой! «Спрашивайте! — кричит. — Не стесняйтесь! Берите суверенитет!..» А сам, вдруг, как побежит, Миша…

– И в трамвай?

– Вскочил, получается, как Соврас без узды. Честное слово!

– На подножку?

– Я уж не помню, слушай, мы — по джипам и – за ним..! Но ты представь, что в трамвае творилось! Сидят, значит, люди, кто газету читает, кто… еще что… а тут, вдруг, врывается взмыленный Президент Российской Федерации:

– Да-рогие россияне! Проверяю как у вас, понимашь, трамваи работают…

Барсуков не ответил, отвернулся к окну. Однажды, когда они так же, как сейчас, выпивали с Коржаковым, он спросил у него как это так получилось, что это они, Коржаков и Барсуков, с их умом и талантом охраняют сейчас Ельцина, пустомелю и пьяницу, который ни разу в жизни ни с кем не посоветовался, а слушать может только себя одного… — вот как так случилось, что они, с их профессией, всю жизнь, из года в год, охраняют тех, кто их мизинца не стоит?

«Когда Ельцин помрет, — пьяно рассуждал Барсуков, — быстро, в тот же день, выяснится, что никто в стране в нем совершенно не нуждался. Он приехал в Москву, совершенно не готовый к этой работе. «Ельцин — это чистая доска, — говорил Сахаров, — там — ничего нет…»

Коржаков удивился тогда: Барсуков слушал Сахарова? « — Не слушал, а прослушивал, — уточнил Михаил Иванович. — Главное, Ельцин абсолютно уверен, что советоваться ему — ни с кем не нужно, он сам все знает и сам все вытащит.» Как сказал маршал Жуков однажды: «Высшего образования не имел, потому что в нем не нуждался!»

Коржаков тогда ничего ему не ответил. Как-то странно на него посмотрел и — свернул пьянку. На утро, придя в себя, Михаил Иванович подумал, что он напрасно затеял весь этот разговор. Александр Васильевич — из тех людей, кто говорит одно, думает другое, а поступает — совершенно иначе. Через день (а может — и пару дней) Коржаков, вдруг, назвал Михаила Ивановича «Микояном». Тот — оторопел:

– С чего это я — Микоян?

Коржаков усмехнулся, ничего не ответил, но вечером, за коньячком, когда Михаил Иванович, что называется, «схватил его за жабры», рассказал, что у них, в «девятке», есть легенды, которые передаются — по сарафанному радио — из уст в уста. Одна из них — вот: на следующий день после смерти Сталина, Микоян в клочья разорвет его портрет. И где?! В Волынском, в зале заседаний.

– Что вы делаете? – закричал Хрусталев.

– Усатого рву! – объяснил Микоян.

…Как бы так тихо, по-умному, вытащить Россию из рук Бориса Николаевича (…не вырвать, Боже упаси, нет, тут же все полыхнет; Ельцин такую драку устроит, мало — никому не покажется), а… вытащить, именно вытащить из-под Ельцина трон, быстренько, в 24 часа, лучше всего — под какой-нибудь праздник, Новый год, например, что б народ сразу, в тот же день, забыл бы о Борисе Николаевиче, отправить его на пенсию, а власть над Россией — забрать себе? В свои руки? Не так, как сейчас: ты, мол, пей, а я — по рулю… Нет, — твердо и навсегда. Или в России никогда не бывает «твердо и навсегда»?..

* В покаянном письме на имя вождя, Жуков сам, своей рукой, — письмо сохранилось, — перечислил все, что он (украл или купил) в Германии. 55 картин европейских мастеров и 44 гобелена из Потсдама и других дворцов Германии, большая коллекция старинного оружия, 4 000 метров шелка, панбархата, парчи и шерстяных тканей, более 300 шкур, включая морского котика и обезьян, — всего семь вагонов различных товаров, тканей и, главное, художественных ценностей.
«Все это валялось в кладовой, и я не думал на этом строить свое какое-то накопление», — оправдывался Георгий Константинович.
Одних аккордеонов с «прусской» инкрустацией было 16 штук.
– Зачем столько? — удивлялся Сталин. — У него 32 руки… что ли?
Бильярд Геринга оказался на «дальней» даче вождя. А куда его девать? Не возвращать же в Потсдам! Вот и получилась линия: Геринг — Телегин — Жуков — Сталин.
Кто-то из маршалов (Конев?) притащил из Восточной Пруссии дойную корову. Нет в СССР нет таких коров, как у немцев, а теперь — будет! На одной (отдельно взятой) даче. В московском зоопарке оказался любимый крокодил Гитлера, который, — бывает же! — попал сначала в Англию (это — отдельная история), а потом был «депортирован» в СССР.
Телегин пошел дальше всех. Он украл личный автомобиль Гитлера. Да разве только… автомобиль!? По пути, — записал в дневнике Серов, в тот год — уже генерал армии, «посмотрел список изъятых у Телегина вещей… где были перечислены сотни метров шерсти, 12 аккордеонов, десятки наименований одежды, мехов, обуви и т.д. Я был удивлен: член центральный ставки фронта, партийный работник — и так наворовал. Мы в Германии получали по 10-12 тысяч марок в месяц, но столько накупить было не возможно…»
При обыске, у Телегина было изъято 16 кг изделий из серебра, около 250 отрезов шерстяных и шелковых тканей, 18 охотничьи ружей, очень много бесценных антикварных изделий из фарфора и фаянса, меха, гобелены — работы французских и фламандских мастеров XVII и XVIII веков, картины и — т.д.
Телегин был арестовали по личному указанию вождя. Решением Военной коллегии Верховного суда СССР, он был приговорен к 25-ти годам исправительно-трудовых лагерей. Вышел на свободу в июле 1953-го, после смерти Сталина. И — тут же пришел к Серову: «Я прошу вернуть отобранный вещи…»
Я «ему, — вспоминал Серов, — говорю: «Ну зачем тебе 12 аккордеонов?» Он отвечает: «У меня играет и сын, и дочь». Я отвечаю: «Ну возьми 4 аккордеона». Телегин не хочет.
Далее спрашиваю: «Зачем тебе сотни метров материалов? Возьми 200 метров, и тебе хватит до конца жизни». Не соглашается. Тогда я ему сказал: «Обратись в ЦК партии, мне дадут согласие, и я — верну…»
Не вернули. На даче Телегина под Москвой оказались, между прочим, и три (не больших) фрагмента из неповторимой «Янтарной комнаты», из Царского Села, хотя сама «Янтарная комната» сгорела в Кёнигсберге, в замке Тевтонского ордена, в апреле 45-го, во время пожара. И спалили его (точнее — допалили) бойцы Советской Армии, вусмерть перепившиеся по случаю освобождения города…
Знаменитое «трофейное дело»: Сталин тут же всех «раскулачил». Маршал Конев, говорят, лично отбирал в Германии, в музеях, полотна фламандских мастеров. Ему очень нравились лошади, еще больше, чем маршалу Буденному, «первому коннику страны». Старые фламандцы великолепно рисовали рысаков, и маршал пришел в совершеннейший восторг: они — как живые! У генерала Крюкова, подарившего своей жене, Лидии Андреевне Руслановой, вождь «всех времен и народов» отнял два вагона немецких картин, антиквариата, серебра, несколько бесценных гобеленов из Бельгии, украденных немцами в 40-ом, автомобили «Horch 951A», два «Мерседеса», «Ауди» и огромное количество старых книг… — Крюков боготворил Русланову, а Лидия Андреевна прекрасно разбиралась в антиквариате и бриллиантах, хотя сроду нигде не училась (лишь несколько классов церковно-приходской).
В ходе обысков дома и на даче у Крюкова и Руслановой, были изъяты: 208 бриллиантов, 107 кг серебряных изделий, 132 картины музейной ценности, 35 старинных ковров, множество антикварных сервизов, 700 тысяч рублей наличными, скульптуры, меха, 312 пар модельной обуви, 87 костюмов и — многое другое.
Сталин, говорят, аж рот открыл. Можно представить его состояние? Сама Лидия Андреевна считала, что Сталин припомнил ей разговор в Кремле, на торжественном приеме в честь второй годовщины Победы над Германией (потому, мол, и арестовал).
У Руслановой была страстная поклонница — Зинаида Волынская. Из — «прежних». Вроде бы — княгиня. На день рождение, Зинаида Андреевна подарила Руслановой диадему императрицы Марии Федоровны. На приеме в Кремле, диадему заметил Сталин. Он, ведь, когда-то банки «брал», как никак!
– Как ха-рошо, товарищи, — громко сказал вождь, — что каждая… ка-а-аждая, — подчеркнул он, — са-ветская женщина может позволить себе такие драгоценности…
Лидия Андреевна глубоко оскорбилась.
– Каждая — не может, Иосиф Виссарионович, — гордо возразила она. — Это бриллианты царицы!
Подвыпивший Сталин злобно сверкнул глазами и — отошел в сторону.
– Ну все, — прошептал Крюков. — П…дец…
Он не ошибся, «трофейное дело» шло уже полным ходом, Сталин — настоящий коммунист, а каждый «настоящий коммунист» еще и «настоящий чекист», как говорил товарищ Дзержинский, которого Лаврентий Берия, впрочем, считал душевнобольным человеком.
Все, что генералы и маршалы приволокли из Германии, Сталин отправил в пользу государства, в музеи и многое, кстати (не все, но многое) позже будет возвращено в ГДР.
Но бильярд Геринга — это, как говорится, особый случай. Бильярд Сталин оставил себе, отправил на «дальнюю дачу», хотя на «дальней даче» он уже почти не бывал. — Прим. автора.

** Когда Андрей Януарьевич Вышинский, председатель Юридической комиссии при СНК СССР, прилетел в Германию (по приказу Сталина, он привез Протокол капитуляции «фашистского рейха»), так вот: Андрей Януарьевич специально прихватил с собой Степана Гиля — бывшего шофера Ленина.
«Сходя с ума по «иномаркам», Вышинский сразу, в первый же день, отправился на поиски (для себя и своей семьи) экзотических «хэтчбэков», как называл он их в разговорах с Гилем.
Образованный черт! Один «Мерседес-Бенц 540», Андрей Януарьевич выбрал для себя самого. Другой «Мерседес-Бенц 540», принадлежавший, к слову, жене рейхсминистра продовольствия Дарре, он преподнес своей супруге — Капитолине Исидоровне. Ну а третий «Мерседес-Бенц 540» (как же понравилась ему эта марка!) был подарен… любовнице, Ольге Зверьковой. Она, кстати, сопровождала министра в этой поездке.
«Трофейное дело»? Вышинский — не проходил, хотя о машинах, он их не скрывал, знали все. Его даже никто не допрашивал! И многие другие… из «отметившихся»… не проходили. Когда Жуков попал в опалу, Василий Сталин, например, сразу разыскал Андрея Бучина, шофера Жукова, напоил его и «слезно» попросил помочь ему забрать «для себя» знаменитый — на всю столицу — жуковский «Паккард». К «Паккарду», правда, не было в Москве запчастей деталей, но генерала Сталина этот факт не смущал. — Прим. автора.

Глава сто пятнадцатая

– По статистике, Миша, — усмехнулся Александр Васильевич, — проводники поезда Москва – Владивосток к концу рейса проходят, получается, свидетелями по трем-четырем уголовным делам…

Он, на всякий случай, залез в холодильник, но холодильник был пуст.

– Неужели правда? – оторопел Барсуков.

Спьяну, он все принимал за чистую монету.

– Рассказать, генерал, анекдот? — Коржаков убрал со стола пустую бутылку, почесал в затылке, открыл сейф и достал из него не большую «чекушку» водки. — Встречаются, бл, две блондинки. «Где работаешь, подруга?» – «На вертикали власти». – «Это как?» – «В стриптиз-клубе, получается. У меня шест и полная власть над мужиками!»

– Смешно…

Увидев водку, Барсуков не обрадовался. Он уже понял, что Коржаков позвал его для какого-то очень серьезного разговора, но почему он, этот разговор так и не начался, Барсуков не понимал.

«Не доверяет, что ли..?» — вдруг подумал он.

Только этого еще не хватало!

– Вон, те же наркомы… — начал Коржаков, разливая водку. — Конкретные люди, получается! Они — что? Искали, как Бурбулис у нас, «национальную идею»? Он же второй год ее ищет!..

– А чего искать-то? — не понял Барсуков, поднимая стакан. — Служи России, как служили Устинов или Королев, вот тебе — и идея…

– Ну так! — поддержал Коржаков. — А у нас — одна болтовня. И — умоотупляющая канцелярия. Вся экономика, бл, на взятках стоит, только плати — за квоты, аккредитацию, продление и не продление! У них же мозги спекулянтов, ты на Мишу Федотова посмотри! — у Полторанина, когда он о Мише слышит, аж скулы сводит. На АПН, — представь! — глаз положил.

– На здание?

– Конечно.

– Скользкий!

– Наступишь – поскользнешься, — в глазах Коржакова сразу появилась ехидца. — Но есть людишки поинтереснее, Миша. Один такой крот… в приемной у Бориса Николаевича сидит.

Знаешь кто?

– Кто?

– Трианон!

– Кто-о..?

– Трианон. Помнишь, фильм был? Про Трианона? Боря Клюев, получается, очень хорошо его показал.

– Шпион?

– Еще какой, Миша. Американский! Докладываю. У нас… в приемной Президента России… такой же парашютист сидит. И шеф, между прочим, питается его мозгами!
Барсуков аж рот открыл.

– Иди ты…

– Работает, получается, на итальянскую разведку. То есть, сам понимаешь… — и он многозначительно развел руками.

– ЦРУ.

– Еще какое «РУ»! — согласился Коржаков. – И «Большую шляпу», кстати, тоже они придумали.

– Да ладно…

– И, получается, финансируют! Шефу, через теннис, бабу всунули…
Барсуков даже чуть-чуть протрезвел.

– Виктория?..

– Она.

– Так она же… с Витей Илюшиным…

– …тренируется, — верно! Ты, получается, правильно назвал эту ответственную фамилию.

– Ё..!

– Ё-ё, генерал, — согласился Коржаков.

– И Виктория, выходит…

– Выходит. По всем статьям… выходит! Вислогрудая баруха, да бедра ядрены…

– Подбираю челюсть с пола, — нахмурился Барсуков. — И чего мы ждем?.. — он по-военному быстро (привычка!) приходил в себя. Наручники… и — осколок неба с звездочкой вдали!..

Наложив два пальца друг на друга, Барсуков показал Коржакову тюремную решетку.

– Шеф, получается, факты потребует… — зевнул Александр Васильевич. — Пароли и явки.

Он расправил плечи и опять прошелся по своему кабинету-пеналу.

– А у нас?

– Зеро.

– Хорошо, — что будет если шеф о Вите с бабой как-то… как-то… — замялся он…

– Что «как-то»? — не понял Коржаков.

– Ну… с другого бока узнает…

– С какого «другого»?

– Кто-нибудь вбросит. Что будет с тобой? «Прошляпили», — скажет…

– «Большую шляпу».

– Он же любит у нас издеваться!

Коржаков задумчиво глядел на Красную площадь. Изнанка кремлевской стены производила тяжелое впечатление: грубые кирпичи — вечно сырые и, от этого, черные, на кирпичах — мох. А Красная площадь всегда хороша! чисто, просторно, людей — почти нет, в Москву сейчас мало кто приезжает, зима, все-таки, да и в ГУМе, похоже, делать нечего, ГУМ деньги любит, а где их взять-то сейчас? те, у кого деньги, предпочитают «Галери Лафайет» или «Виктора Эммануила».

Ему бы радоваться, Коржакову: вчерашний майор правит страной! — Нет; он, конечно, гордился собой, сейчас все гордятся собой, Руцкой — гордится, Коржаков — гордится, оба готовы (действительно готовы) к смертному бою друг с другом. Но Коржакова не покидала тревога; он был слишком умен и слишком хитер, чтобы взять, вдруг, и успокоиться: вон, мол, куда я взлетел!

Он делал все возможное и не возможное, чтобы правда о Ельцине не ушла бы в народ. За всю историю России, никогда цари не пили так, как Ельцин. — Допился, похоже: работает два часа в день. И — снова пьет. Коржаков сейчас действительно командует министерствами. Не всеми, конечно, Гайдар слишком глуп и слишком истеричен, чтобы подчинить себя набережной, то есть — Коржакову, ибо набережная — это (прежде всего) Коржаков. Сначала — Коржаков, потом — Ельцин: рокировочка! — Говорить гадости о Ельцине для Коржакова стало, вдруг, развлечением. Но как ничтожен, черт возьми, человек, который уже давно перерос собственного начальника, а уйти от него, от этого начальника, нет, однако, никакой возможности! Вот каково это? пить с ним, прислуживать, стоять перед ним по струнке и убирать за ним пустые бутылки, иногда — вместе с блевотиной. — Коржаков — ушел бы. По его характеру — ушел бы. Но как тут уйдешь, если в твоих руках сейчас — вся страна?

Если угодно, судьба страны?

Черт с ним, с Гайдаром, — Черномырдин, например, сидит у Коржакова на коротком поводке. Да разве только Черномырдин? — С Яковлева надо брать пример, с Яковлева, Александра Николаевича! Не постеснялся же бывший Член Политбюро ЦК КПСС и Секретарь ЦК, сделал — на днях — сенсационное заявление. И какое! Он, оказывается, всю жизнь страдал. И всю жизнь лицемерил. Всю жизнь, из года в год, изо дня в день. Особенно — в те самые годы, когда он возглавлял агитационный отдел ЦК КПСС. Писал книги, статьи, давал интервью и проводил совещания…

Только сейчас, когда проклятый Советский Союз распался, Александр Николаевич стал по-настоящему счастлив. Ему не надо больше кривить душой!

Вся жизнь, оказывается, была кривой…

Коржаков повернулся к Барсукову:

– Скажи, генерал: как сложилась судьба кембриджской «пятерки»?

– Разведчиков, что ли?

– Разведчиков. Трое рванули в СССР. А другие?

– Другие..?

– Да, получается. Двое других?

Барсуков опешил:

– Да откуда я знаю!

– В Англии остались, Миша.

– Арестовали?

– Пальцем не тронули.

– Да ладно…

– А ты — проверь. Вон у тебя… какие альбомы стоят. Открой и проверь!

Барсуков задумался.

– Позора испугались?

– В том-то и дело. Один из них был родственником королевы.

– Но Витя же…

– Витя — как родственник.

– Бл…

– Хорошее слово, — похвалил Коржаков. — Если у человека, получается, все мозги пропиты, как ты предскажешь его реакцию? Витя — родная для всех, придворная проститутка.

– Думаешь, папа… Витю… не тронет?

– Мы тронем. Если он не опередит.

– Витя?

– Послушай! — взорвался, вдруг, Коржаков. — Освальд — говно-стрелок, хотя и морпех. Стрелял в Уокера через окно с 30 метров и — не попал.

– Уокера? Он же в Кеннеди стрелял.

– В Кеннеди — через полгода. Там с утра тучи висели, шел дождик. А на Жаклин — шапочка. И никто не знал, получается, как им лучше промчаться по городу — с открытым верхом или, раз дождь, по уму.

– Ну да… что это за заговор, к черту, если он от погоды зависит.

– А по летчику… на, бери! – Коржаков подошел к столу и вытащил толстую папку. — Твое!

– Мне?

– Читай, — зевнул Коржаков. — С Витей, получается, я сам разберусь. А здесь — ты нужен.

– Интересно.

– Читай! И — обедать пойдем.

…В папке был один-единственный документ: Бурбулис информировал Коржакова, что ответственный работник АП Арзамасцев вышел на контакт с журналистом Карауловым. Он тесно, со школьных лет, связан с неким Дмитрием Якубовским, «носителем важной информации» о Руцком, Дунаеве и Баранникове. В этой связке якобы присутствует некий Бирштейн, Борис Иосифович — бизнесмен и, по информации Караулова, записной агент Лубянки.

Об искренности намерений Караулова говорит его последняя статья в «Независимой газете», где он подробно рассказывает, что мало известный гражданин Якубовский, 28 лет, чуть было не стал «полномочным представителем всех российских спецслужб» в правительстве Гайдара.

– Гена подогнал… — зевнул Барсуков.

– Не выспался?

– Разморился.

– Если по верхам — все вроде бы сходится, но нужен, получается, разведопрос.

– Как интересно все… — Барсуков не отрывался от папки.

– Читай, читай, — ухмыльнулся Коржаков. — Дальше — еще… веселее…

Бурбулис сообщал, что Караулов «небрежно проинформировал Арзамасцева, что у Дмитрия Якубовского есть документы, подтверждающие, что вице-президент Руцкой в Цюрихе, в магазине некоего Багенштосса, только что приобрел два «Мерседеса-600».

Покупку провели через некий фонд — «Возрождение».

Президент фонда — Борис Ельцин. По документам, «Мерседесы» проходят как подарок Руцкому «от бизнеса Швейцарии».

Ни что иное, как завуалированная форма взятки!

Кроме того, Баранников и Шумейко незаконно налаживают сейчас продажу на Запад редко-земельных металлов и различной химической продукции, скорее всего – полимеров. Якубовский связан с бывшим министром по производству минеральных удобрений СССР Николаем Ольшанским, ныне — председателем правления государственной ассоциации «Агрохим».

Ольшанский часто бывает в Цюрихе. Прикрываясь службой, Ольшанский является владельцем корпорации «Яйбера Холдингс», зарегистрированной на Кипре. Оборот компании — полтора миллиарда долларов по году. Чистая прибыль — 300-400 миллионов, иными словами Ольшанский проводит через «Яйбера Холдингс» всю «минералку» России.

Он так же делает ставку на Руцкого, как на будущего Президента страны. Бирштейн — это курьер Ольшанского. Как курьер, он курсирует между Ольшанским, Баранниковым и Руцким…

– Прочитал?

Барсуков тер в затылке.

– Зоопарк, слушай… Руцкой – вор, Дунаев — вор… но Баранников, Баранников… кто бы думал!

Барсуков хорошо относился к Баранникову; они часто играли в бильярд.

– Ты Караулова знаешь? — вдруг спросил Коржаков.

– Эгоист, не человек, а грязный веник. Сдвинут на сенсациях.

Коржаков встал и задумчиво прошелся по кабинету.

– Службу, Миша, светить не будем. Пусть кто-нибудь смотается в Канаду и распишет Якубовского по полной программе.

– Андрюшу пошлю, — кивнул Барсуков, — Макарова. И еще — Ильюшенко. Пусть поработают!

– Я-то… бумаге поверил, — вздохнул Коржаков, кивая на папку. — Но проверить — положено. Может, и впрямь что получится…

Опять зазвонил телефон. И опять Коржаков не снял трубку.

– По Руцкому есть и еще один… клиент веселый, — добавил он. — Некто Юзбашев, Миша, водочный король. В прошлом – цеховик.

– Пушкино?

– Из Пушкино, — уточнил Коржаков. — За Руцкого ответит здоровьем, Руцкой у него — «крыша». Заход — с двух сторон: Юзбашева – глушим, а пацана карауловского — обстучим. Он в Россию рвется…

– Якубович?

– Якубовский. На России — сыграем.

Барсуков хотел что-то сказать, но в этот момент распахнулась дверь. На пороге, с подносом в руках, вытянулся Хрусталев.

– Разрешите, товарищ генерал?

На подносе — гора. Из колбасы и сыра.

Коржаков обомлел:

– Это… что? такое?

– Колбаса, товарищ генерал.

– Вижу, что не говно, — нахмурился Коржаков.

– Кушать же пора, Александр Васильевич…

– А я — что? лошадь?

Хрусталев растерялся:

– Так… Микоян прислал. Пока свеженькое. Если, говорит, Александр Васильевич пожелает.

– Кто-о?

– Товарищ Микоян.

– Какой, бл, Микоян?

– Не могу знать, товарищ генерал! Просвирин докладывал: Микоян, мол, старается. Для Александра Васильевича.

Коржаков подскочил к телефон и нажал кнопку.

– Просвирин! У тебя, получается, на «Микояне»… — что? теща завелась? Кто, бл, балует нас? С такой самоотдачей?!

Это искусство, конечно: выжать из подчиненных все соки, не выдавливая из них раба. Судя по лицу Александру Васильевичу, на другом конце провода происходило сейчас что-то особенное.

Коржаков все больше и больше хмурился.

– Врешь, сука, – покачивал он головой… – врешь…
Просвирин, видимо, что-то объяснял, но Коржаков лишь качал головой.

– Ну..! — торопил Барсуков, — ну…

– Хрусталев, — строго сказал начальник охраны Президента России, положив телефонную трубку. — Ставь, получается, поднос и — вали!

Докладываю, товарищ генерал-лейтенант! — повернулся он к Барсукову. — «Белая дача» известного всем Вити Семенова с сегодняшнего дня бесплатно обслуживает Кремль.

– Всех?

– Всех; что хочешь – то и жри…

– Сильно! — засмеялся Барсуков.

Такой ответ ему сразу понравился.

– Любое сельское хозяйство, — подтвердил Коржаков. — Кроме самогона.

– Слушай… — Барсуков сделал вид, что задумался. — А самогон — это и впрямь сельское хозяйство.

– Значит Витек, получается, в министры нацелился.

– Молодец, фермер. Куда еще, как не в министры?!

– Окончательный шаг к грядущему рыночному коммунизму! – заключил Коржаков. – С шефом согласовано; шеф доволен.

По этой же схеме, товар идет и к нему на дачу. Прямо в руки Наины Иосифовны!

Барсуков осторожно взял кусочек колбасы.

– Смотри не подавись!

– Ай, слушай… – отмахнулся он, — в магазинах сейчас… такие продукты, не сразу разберешься, что за отдел — продуктовый? или бытовой химии?

– Да уж… курить полезнее, чем эти сосиски… жрать, – насупился Коржаков. – Ладно, генерал! Давай по кусочку… и — расходимся, обедать пора. Позвони вечером, кто в Канаду поедет. Караулов тоже пусть катится, это — для верности. Там… жопой чувствую… хороший гешефт может быть!

Продолжение следует…

 

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии