Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга вторая (часть пятая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга вторая (часть пятая)

Первую часть второй книги читайте по ссылке Часть вторая Часть третья Часть четвертая

Глава сто восемнадцатая

Волосы на давно не мытой голове слипались как пластелин, а «пейсы» (от ужаса, что ли?) смотрели во все стороны сразу. Никчемных людей видно всегда за версту; Мельников всегда ужасен, но таким ужасным как сейчас он еще не был.

– Пьете? — поинтересовался Явлинский.

– Пью, Григорий Алексеевич… — признался Мельников.

– Зац-цем? Можете сказать?

– Не могу.

– Если не знаете, Мельников, зац-цем вы пьете, это уже алкоголизм.

– Согласен, шеф. У меня — новость.

– Я вижу, — усмехнулся Явлинский. — Послушайте, Алеша… – начал он. – Я хотел бы напомнить, что я — не Настасья Филипповна, а вы, Мельников, не сумасшедший купец Рогожин, самый сильный идиот из всех идиотов Федора Достоевского, чтобы врываться в мои покои так, как только что… в мои покои… влетели вы. Да еще и — с сумасшедшими глазами на лбу.

– Извините, шеф. Можно я сяду?

– Вы, наверное, хотите лечь. А не сесть.

– Очень хочу, — признался Мельников.

– Если хотите лечь, тогда садитесь.

– Выслушайте, шеф.

– И еще… — Григорий Алексеевич прошелся по комнате, — я скажу вам о Достоевском. Взгляд на Россию как на страну законченных идиотов, мне не нравится. Советская власть терпеть не могла Достоевского. В этом вопросе, Мельников, я согласен с Советской властью. Кидаться шубами… это вульгарно, мой друг!
Мельников устало плюхнулся в кресло.

– У нас проблемы, Григорий Алексеевич…

– Опять?

– Не смейтесь, — ладно?

– Там, где вы, Мельников, там обязательно проблемы. Прошу запомнить: человек — всегда задыхается, если желает иметь все сразу!

– Я же не спорю, шеф… — взмолился Мельников. — В любом споре виноват тот, кто умнее.

Явлинский заинтересовался, даже голову поднял:

– Это Монтень?

– Это я говорю, шеф.

– Так начинайте уже, — не выдержал Григорий Алексеевич, — говорите!

В этом большом кресле, Мельников сидел как воробей на жердочке и мог разрыдаться в любую минуту.

– Говорю, шеф. В пятницу в банк к Андрюхе Дробинину кучей завалились дяденьки-приставы, один страшнее другого.

– Ух ты!.. — удивился Григорий Алексеевич.

– Четыре часа дня, шеф. Андрюха — уже припудрил носик и ему – на всех наплевать.

– Говорите коротко, Мельников! Про носик — чуть позже.

– Корпоративная фигня, шеф: Янковский, Шорор и Дробинин. Были партнеры, но Андрюха — их кинул. Чужие бабки он всегда воспринимает как свои.

– И? Говорите коротко, Мельников: русского человека опасно оставлять в одиночестве. Наедине со своими мыслями.

– Андрюха еще в сентябре взял вертолет, посадил Янковского с Шорором… вроде как на охоту летят… а когда они летели над Сенежем, он торжественно распахнул калитку: либо, бл, дарственная на весь бизнес сразу, — а в вертолете и подкупленный нотариус, по случаю, — либо айда, ребята, вниз, в новую жизнь.

– В загробную?

– А куда же еще?!..

Явлинский остановился:

– Послушайте… купец Рогожин! Не надо крошить батон на моих друзей.

– Так Андрюха… и мой друг, — заплакал Мельников. — У нас в этом банке, шеф, четыре ляма трудовых и… не очень трудовых доходов…

– Я помню.

– Четыре! — всхлипывал Мельников.

– Дальше. Говорите дальше.

– Говорю, шеф: отдышавшись, Янковский и Шорор погнали к Андрюхе приставов.

– Прямо на Зубовский?

– Разумеется! С ответным решением, шеф, какого-то суда в Дагестане.

– Отняли банк?

Мельников вскочил:

– На глазах у всех, Григорий Алексеевич! На Зубовском — телекамеры всех каналов сразу и журналист Дейч от Павла Гусева. Эффект превзошел ожидания! Когда Андрюха понял, что ему «ответка» пришла, он тут же принял лошадиную дозу и — полетел!

– Куда?

– На улицу.

– На Зубовский? — уточнил Явлинский.

– Прямо под камеры! Только вместо крыльев у него оказалась фомка в руках.

– Как у медвежатника?

– Как у убийцы, шеф!

– Дальше.

– Дальше — пи…дец.

– Людей перебил?

– Не успел. Но джип расхреначил полностью. Судебные приставы на джипе явились.

Григорий Алексеевич красиво уселся в кресле и допил свой бокал.

– Кокаин окрыляет людей, — вопил Мельников. — Сбылась мечта человечества!

Он нервно облизал пересохшие губы:

– Его тут же повязали, конечно, но он так размахивал фомкой, что она была как пропеллер.

– И ц-то..? — не понимал Явлинский.

– Андрюха перелетел через Зубовский. И — исчез в неизвестном направлении.

– Весело.

– Три уголовных дела, шеф. Кокаин… — они ж потом кабинет обыскали, а там — горы.

– Очень весело.

– Дальше: нападение на судебного пристава. Это — особо тяжкое. Ну и — порча государственной имущества. Служебный джип.

Явлинский задумался:

– А приставы, значит, на джипах катаются?

Мельников сбил его с толку; Григорий Алексеевич забыл, что к нему едет Алька, но Мельников был так жалок и смешон, что Григорий Алексеевич решил избавиться от него как можно скорее: он ненавидел плебеев.

– Я, Мельников, девушку жду.

– Четыре ляма, шеф.

– Ц-то? Ц-то значит «четыре ляма»?

– Говорю: где Андрюха бродил целые сутки – никому не известно. А нынче, с утра, ввалился ко мне в «Калчугу». Морда — в крови, руки — в говне, штырит его как ненормального, он же — без снежка, и умоляет: пусть Григорий Алексеевич позвонит Ельцину, не то меня заберут и банку — пипец.

Григорий Алексеевич не возражал, даже зевнул:

– Веселая история.

– Да уж… куда веселее! — закричал Мельников и стал носиться по комнате.

– Не повредите мебель, — попросил Явлинский.

Этот цирк ему надоел.

– Шеф, я не переживу!.. — орал Мельников. — Взяли Сибирь! Ура Ермаку!

Он, вдруг, свалился обратно в кресло и — зарыдал.

– Четыре ляма… – причитал Мельников. – Четыре! Замок можно было купить…

– Замок..?

– В-в Шот-ландии…

– Да, Мельников: в Шотландии вас не хватает.

– Не издевайтесь, шеф!

– При дворе Ее Величества…

– Тайным советником?

– Только зачем вам Шотландия, Мельников? Это дуракам в России всегда мало России.

– Я не могу потерять четыре миллиона, — закричал Мельников. — Понимаете, шеф? Я умру..!

Григорий Алексеевич был ни жив ни мертв, но он умел скрывать, что очень любит деньги, еще больше, чем Мельников, что он тоже может умереть, если потеряет четыре миллиона; в своем кругу, Явлинский считался щедрым человеком, настоящим ученым, а настоящие ученые — единственные люди на земле, кому не нужны деньги, для кого деньги не так важны, как дело их жизни — наука!

– Ваш стиль… это самовозбуждение? – поинтересовался Григорий Алексеевич.

Он ехидно смотрел на Мельникова, который, вдруг, ушел в себя и отключился от разговора.

– Алеша?

– А?! — очнулся Мельников.

– Вы все сказали?

– Все!

– Спасибо. Теперь — до свидания.

– Что?

– Вы пришли? Пришли. Сказали? Сказали. Теперь — уходите.

– Куда?

Явлинский пожал плечами.

– Не знаю.

– Как… это?.. — Мельников аж привстал…

– Да так, — объяснил Григорий Алексеевич. — Идите с Богом, Алеша.

Изо рта у Мельникова потекли слюни, похожие на пену.

– Куда я пойду? К-ку-да…? – закричал он.

– А я поц-цем знаю? – поморщился Григорий Алексеевич. – Я вас звал? Не звал. Вами дурная энергия движет, Мельников. А это — плохо. Вы — человек из анекдота. Знаете, какой?

– Н-не знаю… — всхлипывал Мельников, растирая слезы.

– Хороший анекдот. Тебе, Алеша, полезно знать. — Пил мужик целый месяц. И вдруг — звонок в дверь. Мужик открывает, а на пороге — ангел.

– С крылышками?

– Как на иконках. — «Ты кто? – обалдел мужик. – Тебя кто звал?»

Ангел смотрит на мужика чистыми-чистыми глазами:

«Меня никто не звал, — строго говорит ангел. — Я – п… ц! Я, гражданин, сам прихожу…»

– Да куда мне идти? – закричал Мельников. – Куда?! Если все двери — закрыты?!..

Григорий Алексеевич взял бутылку вина, многозначительно посмотрел на Мельникова и — налил.

Себе одному…

Пену и слюни на губах, Мельников грубо вытирал рукавом пиджака. Уйти с пустыми руками? Что скажет Дробинин? У него — один путь: в леса. Вместе… с замком в Шотландии!

– Не гоните, шеф! – задыхался он. — Если мы кидаем Андрюху, значит мы — крысы зеленые. Все тут же отвернут от нас свои самодовольные морды и Владимир Александрович – раньше всех!

– И цто? — не понимал Явлинский. — Цто из этого?

– Вы не представляете, как эти дебилы, Дробинин и Гусь, держатся сейчас друг за друга. Для Гусинского скандал в «Легпромбанке» — как два пожара сразу.
Григорий Алексеевич опять засмеялся, на этот раз — от души.

– Идите, — повторил он. — Идите пожалуйста…

– Куда мне идти… шеф?!

– А я откуда знаю, — удивился Явлинский, — где вы проводите свои безумные ночи? Видимо — там же, на Рублевке. В бывшем дворце товарища Эдуарда Шеварднадзе. Знаете, Мельников, у кого в России раньше всех появился бассейн? В Зимнем дворце нет бассейна. В Царском Селе — тоже. Кто построил первый бассейн?

– Что?

– Не слышите, Мельников. Бассейн? — Вы удивитесь. Надежда Константиновна Крупская. Первый частный бассейн был на ее даче, в Архангельском. Чтобы Надежда Константиновна — купалась и молчала. Чтобы она после Ильича не осталась бы за Ильича. — Я… пусть с трудом, но все-таки понимаю, Мельников, за-а-цем товарищу Шеварднадзе «Калчуга» — две тысщи огромных метров и, в довесок, три дома вокруг. Но зачем вам, обаятельному демократу, все уши прожужжавшего нам с Иваненко и другими товарищами о необходимости скорейшего создания в России бескомпромиссной политической партии, направленной и-и-исключительно на поддержку самых бедных слоев российского населения, нужна сегодня «Калчуга»… я вот, Мельников…

– Шеф…

– С-то? С-то… шеф?..

– Я хочу напомнить…

– Просто тебя, Алеша, деньги подожгли. Посмотри на себя — ты весь горишь! И удивляешься, при этом, что всякая разная сволочь, какие-то там… снежные люди, ищут в твоей «Калчуге» защиту от специальных служб Бориса Ельцина…
Выпить хочешь?

– Я?

– Ты, Алеша.

– Я хочу умереть.

– И — умрешь, конечно, — обнадежил его Григорий Алексеевич. — Бизнесмен, Мельников, это тот человек, кто видит будущее. Если бы ты, мой дорогой друг и многократный товарищ, видел бы будущее, ты бы сообразил, наверное, что я, Григорий Явлинский, ни за что на свете не позвоню Борису Ельцину. Потому как я не сошел пока что с ума, хотя и пью, как ты видишь, в полном одиночестве. Так что идите, Мельников, и забирайте свои цветочки!

– Так он — не отдаст. Если помощи не будет.

Шеф!.. — Мельников закрыл лицо руками и закричал, вдруг, с такой силой, будто в спину ему вонзился тесак. — Я маленький человек, шеф! Я мало беру!..

– Не кричи, — а… — устало попросил Григорий Алексеевич. — Наши недостатки помогают подобрать себе друзей. А наши достоинства – найти себе врагов. В России, Мельников, история творит человека, — понимаешь меня?

– Не понимаю.

– Вижу. Поэтому, повторяю: народ в России — это толпа безумцев. Так — было, так — есть и так — будет. В России человека творит история, а не человек — историю. Как говорил Беранже? — «Если б завтра земли нашей путь… — декламировал Явлинский, — Осветить наше солнце забыло, Завтра ж целый бы мир осветила мысль безумца какого-нибудь..!»

– Кто… это папа, что ли, творит историю? — опешил Мельников.

– Папа?

– Ельцин! Или это история… его сотворила?

– Философский вопрос, Мельников, — согласился Григорий Алексеевич, — но у таких, Алеша, граждан Российской Федерации как ты, каждый день — безвыходная ситуация. Тебе следует знать: форму твоей лихорадки нельзя назвать легкой. У тебя вся жизнь – на грани инфаркта, а я хоц-цу напомнить… тебе и всем: в стране, где существует только один показатель здоровья нации — можно пить или нельзя, Григорий Явлинский всегда будет Григорием Явлинским. При одном условии: если рядом с Григорием Явлинским не будет снежных людей. Надо защищаться, Мельников, от разрушающей силы плохого…

– Шеф…

– Не перебивай меня, я не всегда откровенен.

– Есть! — Мельников встал по стойке «смирно».

– Ты ворвался ко мне без стука. Прижимая к сердцу… и брюху… грязные ботинки. Даже шубу не снял… это, кстати, бобры? Хороший мех, поздравляю: бабы сильно завидуют?

– Бабы всегда завидуют.

– И я уверен, Мельников, ты еще не раз (в ближайшие дни) ворвешься ко мне как не нормальный. И опять разорешься о «понятиях», о Гусинском и о том, что Дробинин в тюремной камере с удовольствием расскажет — всем — о вашей с ним сердечной дружбе. Он же с виду как чебурек на вокзале, этот Дробинин: с виду жирный, а внутри — одно говно!

А еще он расскажет о «Легпромбанке», Мельников, где у тебя — свой кабинет.

– И у вас.

– И у меня, — согласился Явлинский, — но у меня — скромный и без таблички, у тебя — огромный, а табличка — в золоте… — Ой!.. — вдруг воскликнул он, заметив, что вошла Алька. — Эт-то кто же так успешно… прячется за нашими спинами?..

Алька была в вечернем туалете, лакированных туфлях и с голыми, как положено при туалете, ногами.

– Здра-а-сте вам… – протянул, улыбаясь, Явлинский.

– Всем привет… – вяло откликнулась Алька.

Сразу стало понятно, что явилась она через силу, — Алька пыталась улыбаться, но улыбка смешивалась с зевотой.

Мельников оторопел:

– Матерь Божия… — слушай: а у тебя подруга есть? Я еще не женат…

– Не женат, — оборвала Алька, — значит, до старости будешь в мальчиках.

Говорить ей сейчас тоже не хотелось.

Мельников чуть было не проглотил язык. Он даже забыл, зачем пришел.

– Так есть… подруга-то? — не понял он.

– И не одна, мой мальчик. Но им — пятнадцать.

– А тебе? — облизнулся он.

– Посадят, дяденька, посадят…

Григорий Алексеевич рассмеялся. Он тоже забыл сейчас, зачем приходил Мельников.

– Не… — а если серьезно?..

Мельников не отступал.

– О возрасте женщины, мальчик, — назидательно заметила Алька, — говорит лишь размер ее косметички. Ей — ровно столько, сколько ты можешь дать ей перед завтраком. Сейчас, хочу заметить, почти ночь.

– Подслушивала?.. – догадался Григорий Алексеевич.

– Ага. Нас трое сегодня будет? Хотелось бы знать!

Мельников, успевший присесть на диван, тяжело поднялся, даже шубу схватил.

– Ухожу, ухожу, ухожу…

– Спасибо, друг, — поддержал его Григорий Алексеевич.

– Не мой сегодня день… — скривился Мельников. — Всем надо, чтобы я — ушел…

Григорий Алексеевич взял бутылку, сел в кресло и налил себе остатки вина.

– Меня не угостишь? — поинтересовалась Алька, потянувшись за сигаретами.

– И цто, по-твоему, было самое интересное? – спросил Явлинский, разрешая ей прикурить. – Из подслушанного?

– Слушай, а ты действительно считаешь… что послан в Россию с небес? — вдруг спросила Алька.

Ей очень хотелось плюнуть в Григория Алексеевича, но у Альки — контракт.

Григорий Алексеевич — замер; Алька заметила, что у него дрожит нижняя губа.

– Бл! — твердо сказал он, — другая половинка будет у меня только в том случае, если меня переедет трамвай.

На него было страшно смотреть, особенно — глаза: они наливались кровью.

«Кино с гарантией…» – вздохнул Мельников.

Он надел шубу, сунул ноги в ботинки и молча вышел за дверь.

Глава сто двадцать первая

Слава Богу, с утра не было совещаний, но настроение испортил Евгений Комаров, губернатор Мурманской области:

– Хлеба, Егор Тимурович, на два дня. Потом — катастрофа. Услышьте меня: хлеба нет, а впереди – Новый год…

Нашел чем пугать, Комаров! После Сталина и ГУЛАГа, жути тех лет, нет у России охоты взрываться: на веки отбита. Главная проблема государственной работы — неизбежные встречи с паникерами и идиотами. Тот, кто не умеет, просто боится, брать на себя ответственность, тот — всегда паникер. Рано или поздно сломается, — хлеба у него нет! а причем здесь Егор Тимурович? Совет министров? Катастрофа, Комаров, это у тебя, в Мурманске. Здесь, в Москве, в Совете министров, никакой катастрофы нет! — Гайдар уже раз двадцать, не меньше, пожалел, что принял Комарова. Дикие люди, эти губернаторы; господдержка, льготы, дешевые кредиты, северный завоз… все это — уже в прошлом, в далеком-далеком прошлом, — сколько можно попрошайничать? Проблемы Мурманска решаются теперь только в Мурманске. И — нигде больше, в этом — суть нынешних реформ.

Местное самоуправление? Так самоуправляйтесь, черт возьми, кто вам мешает?..

Кабинет у Егора Тимуровича — огромный, в таком кабинете — всем не ловко, а ему — больше всех: он что? император? Такой кабинет — не для разговоров. И совещаний. В микрофон надо говорить, — ну что это такое?! Но здесь, в этих апартаментах, у Егора Тимуровича есть очень уютная комната отдыха. В ней — огромный аквариум; он даже не знал, что аквариумы могут быть такие большие. В нем резвились с утра до утра золотые рыбки, а золотые рыбки (у Косыгина, оказывается, все было продумано, этот аквариум — подарок советскому премьеру, кажется — от шведов) особенно успокаивают нервы.

Или это золото успокаивает нервы? Сам цвет? Золота!?

…Возвращаясь с Хоккайдо в Москву, Егор Тимурович на несколько часов залетел в Магадан.

«Область перенаселена, – заявил он. – Людей придется выселять!»

Сказал — как отрезал.

Выселять… Куда?!

Он — не объяснил, улетел в Москву, впереди — выборы.

Через неделю, вся Магаданская область дружно проголосует… за Жириновского.

Этот малый взял в руки текст речи Гайдара и, сходу, не думая, сделал все наоборот: выселять людей — нельзя, надо срочно вернуть в Магадан «северный коэффициент» и социальные льготы, то есть — сделать так, как было при Брежневе.

Самое главное — личная жизнь! Север — не юг, здесь, на севере, много одиночества, поэтому ЛДПР клятвенно обещает: «каждая одинокая женщина получит в новом году по одинокому мужчине!..»

«Я не всеведущ, я всего лишь — искушен», — повторяет Жириновский.

Молодец, так и надо в России, народ в России любого жириновского принимает за чистую монету. И дураков здесь гораздо меньше, чем дорог, просто на таких просторах, как в России (и, особенно, на Дальнем Востоке), где, не дай Бог что случится, ни до кого не докричишься — ни до полицейского, ни до начальника, ни до врача, где вокруг — только эхо, каждый человек — сам за себя.

Психология крестьянина? Может быть. Владимир Ильич у Дюма-старшего подхватил: один, мол, за всех, а все — за одного… В России — не так. Везде — не так, но в России, на ее просторах, где никогда не было единой страны, но всегда — несколько стран (Сибирь — отдельно, Кавказ — отдельно, да все… отдельно), их только Сталин объединил, но — как выяснилось при Горбачеве — не прочно, Советский Союз на соплях стоял, иначе бы — не распался, причем… как? за несколько часов! так вот: в России каждый выходит только за себя, за свой дом, за свою семью. И — за свой кусок хлеба. Пора бы это понять! Все за одного… — так не бывает. Если б так было, все бы уже, прямо сейчас, вышли бы против Ельцина. Нет и еще раз — нет! Каждый воюет только за себя; это наглядно показала Гражданская война. А 1812-ый? Кто? Кто пришел? К фельдмаршалу Кутузову? Из Сибири? С Камчатки? Или отсюда, с окраин, с магаданских рек?

Хоть бы один отрядец был… хоть бы один…

Да уж: Россия Магадана плохо понимает Россию Санкт-Петербурга. А питерцы здесь, в Магадане, как туристы. Приехали, отдохнули, подивились на океан… и — обратно! скорее обратно, в родной Петербург, в цивилизацию…

Зато народ в России все принимает за чистую монету. Еще не разочаровались, отсюда — и этот сумасшедший: мама — русская, папа — юрист. — Жириновский стал политиком еще при Советской власти. Его избрали председателем не большого жилищного кооператива (все другие «квартиросъемщики» — не соглашались), но Жириновский — тут же проворовался.

С этим делом тогда было очень строго. По регламенту, Жириновского полагалось переизбрать, а материалы — передать.

В следственные органы.

На собрании жильцов, проворовавшийся Жириновский не растерялся. Со словами:

– Видите, портфель? Видите, какой он толстый?! Я за каждой бумажкой бегал полгода. И — ключами! Сейчас я его утоплю! В Москва-реке! Всех выселят! Здесь — все ваши бумажки! Без них — выселят! Прощайтесь с квартирами, а меня — не догоните!..
Он, вприпрыжку, понесся к Москва-реке, а она — здесь, рядом, почти за углом.

Еле догнали: Владимир Вольфович хорошо бегал. Успокоили, дали коньяку. Выпил он с удовольствием. Ну и — всех простил, милостиво согласился… воровать, как прежде…
А вот Гайдара в Магадане — чуть не убили. На прииске, старатели — артель «Магадан». Книги Джека Лондона, детская мечта; Егору Тимуровичу хотелось своими глазами увидеть, как, на самом деле, работают старатели, как они добывают золото..!
Такие люди, как Гайдар, с добром не приходят… — а вдруг золото отнимет? или прииск?

Гайдар — подлетает, а рабочие палят по нему, по его вертолету, со всех сторон! с земли! — Позже, когда сюда, на прииск, явятся прокуроры, их заверят: премьер у нас — труслив, премьер — не понял, это был салют в его честь и ждали его как родного…

И убили бы. Старатели — это бывшие зэки. У всех — уголовные статьи.

Долго ли умеючи!

…Посетителей (если это друзья), конечно, он принимал здесь, в комнате отдыха. Иногда, если люди — совсем близкие, он лежал на диване, не вставал.
Протянет руку, извинится: голова очень болит…

Надорвался. Так, как сейчас, он никогда не работал. Один из его коллег, предшественник на посту Председателя (Совмин назывался Совнарком), Владимир Ульянов, он же — Ленин, надорвался еще больше, чем он. В прежние годы — никогда не работал. То Сибирь, то Швейцария: вся жизнь на свежем воздухе! А здесь — кабинет. Работы — непочатый край. Нервы, нервы, нервы…

Как не надорваться?

Если Егор Тимурович — лежал, голова — почти не болела. Диван при гипертонии – это спасение!..

Сейчас больше всех вредит Лужков. Изо дня в день убеждает Бориса Николаевича, что работа правительства сводится лишь к игре в курсовые уровни акций. Цель Гайдара – сломать государственное мышление. Прежде всего, в реальном секторе экономики: довести до минимума число вузов, где учатся сейчас технари, остановить деятельность всех научно-исследовательских организаций прикладного плана и — т.д. т.д. и т.д.

Ельцин, Ельцин… – он ведь как опустевшая деревня сегодня…

Кто, если не Ельцин, доверил бы ему, журналисту, управление страной? — Гайдар называет себя ученым, но ярких (и не ярких) открытий в экономике у него нет. Имени — тоже нет. До его назначения в правительство, никто в мире, — никто! — не знал этого человека: Егор Гайдар.

Сочетание несочетаемого: тяжелая гипертония, животик-бегемотик, вечно потная, от переживаний, лысина и – несокрушимая энергия трибуна, у которого (как и у Жириновского, кстати) есть ответы на любой вопрос.

Ельцин убежден: если он, Президент России, снимет сейчас Гайдара с должности и.о. премьера, от России сразу отшатнется весь цивилизованный мир!

Не давно он пригласил Егора Тимуровича на обед. Без водки; вторую неделю — не пьет.

Ельцин мрачен. Лужков накрутил? Можно подумать, главная проблема Москвы — это вся Россия вокруг!

За столом Ельцин предупредил:
– Вы должны знать, Егор Тимурович. Случись — что, из нас… двоих… я сумею спасти только, па-нимашь, кого-то одного…

И такой мягкий, отеческий взгляд…

Болит голова, болит, а через полчаса — выезд к Караулову, на съемки программы «Момент истины».

Надо вставать?..

…Правительство принимает тяжелейшее решение: закрыть ядерный центр в Сарове. — Коллеги, поймите, наконец: нельзя жить с повернутой назад головой? И — кормить госзаказом, бюджетными деньгами, те заводы, те научные центры, чьи изделия уже пятый десяток никому не нужны!

Даже, если это Саров!

Через 30 лет новый Курчатов, новый Ванников возьмут в руки чертежи Харитона и сделают — по ним — новые заряды. Но скорее всего, атомные бомбы вообще не понадобятся. Мир умнеет, мир разоружается, атомная бомба — это всегда дорого, особенно сейчас, когда производство урана — почти свернуто, нет денег, атомные бомбы — не продаются, дохода от них нет…

Ельцин, кстати, не знал, что ядерные заряды не возможно купить на мировых рынках, — запрещено!

Был, говорят, очень удивлен…

Звонит Вольский. И — сразу в крик:

– Убьем Арзамас – убьем школу! Откуда новый Курчатов появится?

Послушайте: если бы полгода назад, в июне 92-го, Россия сразу, раз и навсегда, отказалась бы, как предлагал Гайдар, от госзаказа и дотаций, хлеб бы стоил сейчас две копейки. И его, русского хлеба, было бы невпроворот!

Даже в Мурманске…

Рыбки, рыбки, самые безмятежные существа на свете… — Гайдар медленно перевернулся с бока на бок. Давление — 160 на 100, перед глазами — круги. При таком давлении (и с такими нервами) отогнать от себя инсульт – уже подвиг…

Месяц назад у Караулова снимался Андрюша Нечаев, доверенный и.о. премьера. Караулов вроде бы ему понравился: не перебивает, всегда дает «попеть», как любой талантливый дирижер, разговор ведет по интуиции, не по бумажкам, поэтому вопросы рождаются у Караулова исключительно из ответов его собеседника, к этим вопросам не возможно подготовиться, они вылезают из воздуха, из каких-то его ассоциаций или, что еще интереснее, представлений о жизни, о стране, то есть спор возникает сам собой, не ради зрителя, но ради истины, поэтому у программы Караулова — не хилая аудитория.

Да, — по своей натуре, по характеру, Егор Тимурович — добряк, Егор Тимурович никому не желает зла, но он — ученик братьев Стругацких, он — «улитка на склоне», он — живое создание их социальной фантастики, этакий «солярис», — Гайдар сам, своими руками творит сейчас будущее человечества. Он («трудно быть богом»! очень-очень трудно, ну да что ж теперь…), так вот: он сам превратился сейчас в сотрудника Института экспериментальной истории, созданного интеллектом Стругацких, где нравственный выбор человека между плохим и очень плохим вариантами, играет, однако, историческую роль, ибо речь сейчас идет прежде всего о неумолимости прогресса, о будущем обществе, которое нельзя построить, — как?! — без честного и прямого «комментария к пройденному», чтобы «старые поколения» не повторялись бы в «новом» и уже не могли бы (иссякли силы!) помешать величайшему взлету духа отдельных личностей.

Егор Тимурович и не думает скрывать, что он смотрит на жизнь глазами Стругацких, — зачем? Ему легко и просто среди «антиутопий» и он, подчиняясь Стругацким, «Сталкеру» и «Граду обреченных», сам создает сейчас собственную антиутопию, становится «дьяволом среди людей», пытаясь сделать их мир и их экономику «чуточку лучше».

…Примаков докладывает: американцы «вышли из берегов». Вопреки соглашениям СНВ-1 и СНВ-2, они не уничтожают свои ядерные заряды, вывозят их в секретные хранилища и могут в любой момент вернуть их, эти боеголовки, в «исходное положение».

Обманули? Все равно пора учиться жить по-новому. Учиться дружить! Как говорит Борис Стругацкий? «Злой человек МОЖЕТ быть хорошим — тут все дело в определении «хороший»!

Надо поручить МИДу, Андрею Козыреву, он — прирожденный дипломат, чтобы у России были бы, наконец, гарантии честности. Прежний министр Громыко, выдвиженец Сталина, воспринимал планету, весь мир как притаившегося дьявола. — Неужто мы не поумнели? Фельдъегерь привез вчера бумагу от Коржакова. Все серьезно, черт возьми: подставная фирма в Раменках покупает 30% акций Московского электродного завода, единственного разработчика графитового покрытия новейших российских самолетов-невидимок.

За покупкой — американцы; 30% — контрольный пакет.

Под давлением новых владельцев завода, он — уму непостижимо! — отказался принять государственный заказ Военно-космических сил России, собственной страны, на производство 27 «точечных» технологий стратегического значения.

Где Баранников? А он куда смотрит?

Удар за ударом: с апреля 92-го, с кризиса неплатежей, Гайдар уже несколько раз порывался уйти. Ясно же, его отставка — это вопрос времени.

Рынок? Все заводы — в частные руки? Как можно больше заводов — в частные руки? Но их, через подставных, тут же скупают американцы, немцы, китайцы… — даже Сингапур пришел сейчас в Вологду, их интересуют… травы, русские травы, корм для скота. Сингапур сам теперь хочет производить вологодское масло. Именно вологодское, по рецепту Николая Верещагина, а аромат этого масла — не только от термической обработки сливок первого сорта, но и от кормов!

В каждой стране (в каждой…) своя структура экономики. Что если сталинская структура экономики, где почти вся страна, даже сельское хозяйство, работают на гособоронзаказ, не годится для рынка? Просто не годится! Для этих самых… «рыночных отношений»?

Гайдар влез в воду не зная броду, — он и в самом деле был во власти литературных антиутопий; одно дело — писать статьи для «Правды» и «Коммуниста», другое дело — сама экономика, заводы и люди. Тут-то и рассыпались все его «конструкции». На конкретных примерах — рассыпались.

Примеры? Они — на каждом шагу. Пожалуйста: знаменитый АЗЛК, Москва. У завода — огромная территория, здесь — роскошное штамповочное оборудование, новая поточная линия по производству шрусов; по пассивной безопасности «Москвич-2141», он же — «Алеко», был сравним с своими европейскими «одноклассниками» еще в начале 90-ых годов.

Одна проблема — долг. У АЗЛК — накопился долг: 40 миллионов долларов.

Собственник завода – Российская Федерация, то есть — правительство Егора Тимуровича.

Гайдар не любит платить. Да и не умеет, по совести говоря… Пусть платит кто-нибудь другой!

Кто? — Пожалуйста, «Рено». Если у АЗЛК нет — сейчас — 40-ка миллионов, значит вместо «Москвича» и «Москвичей» будет «Рено».

Любое предприятие, вырванное из рук крупнейшего в мире государства-милитариста и переданное, пусть за бесценок, частному владельцу, способствует безоговорочному разрушению социализма… — пусть будет «Рено»!

Рынок? Рынок. Выживает сильнейший. Кто виноват, что у «Рено» есть 40 миллионов долларов, у АЗЛК — нет? И плевать, что машины «Рено» — дороже, а прибыль уходит во Францию.

Рынок…

Если рабочие — взбесятся, значит вместо этих рабочих, «Рено» привезет своих рабочих, например — китайцев.

Рынок? Рынок!

А эти — пусть бесятся…

Пора, надо ехать. Из-за проблем с давлением, Гайдар все чаще и чаще опаздывал сейчас на различные встречи. — Неуважение, ясное дело, но что делать-то, если он смертельно устает уже к обеду?

Все равно отставка не за горами…

Егор Тимурович и в самом деле был готов уйти: он, вдруг, понял, что в прежние годы, когда он требовал, захлебываясь словами, «всемерно «разгрузить» экономику», «ограничить все виды деятельности, не приносящие адекватного социально-экономического эффекта», когда он спрашивал — вместе с Отто Лацисом, — «По карману ли траты?», выступая за решительное сокращение бюджетных трат, так вот: он, вдруг, понял (да увидел просто), что он, доктор экономических наук, ничего не смыслит в советской, именно советской, экономике.

…От Белого дома до Делегатской – семь минут езды, быстрое перекрытие; Гайдар домчался почти мгновенно. Его кортеж никогда не создавал пробки, да и Коржаков, надо признаться, возил сейчас Ельцина с завидной быстротой: город перекрывали лишь за три — четыре минуты до появления его лимузинов…

Может, правда уйти? Какой-то институт под Рузой, совершенно «закрытый», разумеется, создает секретные оборонные технологии на основе плазменных зарядов. ЦРУ, его шпионы, кругами ходит вокруг института, но подступиться к нему не сумели.

Помог Нечаев, не разобрался. Золотой парень, Андрюша Нечаев, горой стоит за реформы, но опыта — никакого: еще год назад, Нечаев был скромным сотрудником экономико-математического института, а сейчас он — федеральный министр.

Откуда Нечаеву знать, что такое Руза? Опять-таки, где Баранников? На кого он работает? — Нечаев выставил институт на аукцион. Кто сейчас не ошибается? Подмахнул, не читая, какой-то список, так ведь времени нет совершенно, у Нечаева таких бумаг — сотня за день!

Стратегия непредсказуемости: вместо института сейчас таможенный терминал. Ученые разбежались, многие подались в Америку, в Силиконовую долину.

Плохо, если Караулов (он, говорят, человек Коржакова) будет тыкать в него документами. Ничего, это же — не прямой эфир, с Попцовым всегда можно договориться, но Попцов, Российское телевидение, подчиняются, по статусу, депутатам, Хасбулатову, — РТР учредил Верховный Совет…

Дом на Делегатской «зачистили» с раннего утра. Гайдар никогда не вмешивался в работу специальных служб: это глупо, чекисты слушают только чекистов.

Телекамеры у подъезда, у лифта, снимают с разных «точек», а Гайдар — без грима, галстук сбился… хоть бы предупредили, черти..!

Караулов встретил Гайдара на пороге своей квартиры. Вальяжно протянул руки:

– Прошу, прошу, Егор Тимурович, — начинаем…

Надо же, а голова — прошла. Гайдар любит сниматься, любит быть на виду; ему всегда есть, что сказать!

Да и Бурбулис наставляет: больше публичности, больше публичности…

Как это важно, черт возьми — уметь говорить..!

Глава сто двадцать четвертая

Игорь Ростиславович говорил через усталость; он больше молчал сейчас, чем говорил.

– Я был в Чернобыле… — вспоминал он, — идут солдатики, песню поют. Лихая песня, с удалью, а глаза у них — как перед смертью, солдатики — в одних гимнастерках, а в руках — по лопате. Говорю, на съезде — случай представился, Горбачеву: вы бы хоть спецодежду выдали… — «Солдат не жалели», — кивнул Горбачев. И добавил: «Зато мы — не нагнетали…»

Он же всех обманул тогда, Саша. Чернобыль, — говорит, — 50 миллионов кюри. А там было…

– Сколько? — испугался Якубовский.

– В 20 раз больше.

– Е-ёп-твою…

– Да, Саша… Хочу вам сказать, что вы — абсолютно правы…

…Якубовский был бодрячком; он — окончательно проснулся, ему казалось, старик открывает сейчас перед ним какие-то такие тайны, о которых обычному человеку не нужно знать. Все это похоже на провокацию. Где Якубовский и где Чернобыль? Дед работает «на микрофон»? Врешь, Баранников! — не на того напал! Якубовский поддерживал, как мог, разговор. Ни один мускул не дрогнул сейчас на его лице…

– Велихов хитрил и дергался. А Легасов сразу сказал: мировая катастрофа. И взрыв — термоядерный. Своим языком, Чернобыль ушел в стратосферу. Саркофаг, хочу вам сказать, был не очень-то нужен.

Якубовский насторожился.

– Как это?

– Очень просто, Саша, — вздохнул Игорь Ростиславович. — При взрыве разлетелось все топливо. При таком взрыве, оно не могло не разлететься… вы, вы… сами это понимаете. А вот Рыжков, хочу вам сказать, не понимал. Тяжелый провинциальный человек, — провинциалы у нас очень доверчивы. Парни из «курчатника» добрались до реактора и просверлили в стене дырочку.

– Какую дырочку?.. — Якубовский не верил собственным ушам.

– Маленькую, Саша.

– Меня… Дима зовут.

– Да?.. — удивился старик. — Мне показалось… простите пожалуйста! Дмитрий…

– Олегович.

– Дмитрий Олегович… — нет в реакторе топлива. Пуст. Если и осталось что… процента три — четыре, не больше. По этой причине в Чернобыль так и не пригласили академика Харитона. Крупнейших специалистов по ядеру. За них все решал Рыжков. Даже не Славский! — А что решать-то, если топлива — нет. А главное техническое задание — скорость возведения саркофага…

Из-под пледа вдруг вылезли ботинки Игоря Ростиславовича, совершенно не пригодные для полетов за океан. Когда-то, в 70-ых, такие ботинки продавались в болшевском сельпо, но их уже тогда никто не покупал…

– Из Сарова в Чернобыле… никого, — повторил старик. — Главное, саркофаг!

– Пыль в глаза? — догадался Якубовский. — Хотели всех успокоить?

– Не совсем, — они свезли под саркофаг самый зараженный металл, но всю технику, хочу вам сказать, бросили поодаль, на полях. Там же — огромное кладбище машин и бронетехники.

– Зараженной?

– Конечно… Есть такой Чечеров… Константин… не вспомню сейчас его отчество, память подводит, память для математика — это второй ум. Чечеров, кстати, считает, что душа человека находится в его сердце. Он — не академик и не доктор; он — просто ученый, рядовой «курчатник», но именно он отвечает перед МАГАТЭ за Чернобыль, за нынешнее состояние четвертого блока.

Дырочка — это его идея… Вам… вам интересно? — спросил, вдруг, Игорь Ростиславович, заметив, что Димка — как-то сконфузился. Подошла стюардесса, улыбнулась не улыбаясь:

– Чем-нибудь помочь?

– Please, tea, – приказал Якубовский. – Все, дочка, неси: zukker, milk… старайся, короче! бабло — no problem!..

Старик оживился:

– Неизбежные лесные пожары… пожары торфяников, хотя я не помню, чтобы в Финляндии, например, горели леса… лесные пожары усугубляют любой радиологический фон. 70% атомной пыли, хочу вам сказать, оседает… где? на траве. В Антарктиде уже есть следы Чернобыля…

Игорь Ростиславович — прервался; стюардесса аккуратно подняла его кресло и разложила не большой столик.

– Эти физики, сука, скоро весь мир взорвут… — вздохнул Якубовский.

Рассуждая о судьбах человечества, он всегда был очень серьезен.

– Чай — моему гостю! — приказал он. А сам — остался полулежать.

– Попытка, хочу вам сказать, уже была, — напомнил Игорь Ростиславович. — Когда два гения, Саша…

– Гения?

– Зельдович и Сахаров… — а Андрей Дмитриевич — еще не академик и не Герой, ему — 32, всего 32, известный факт, — рванули водородную бомбу, реакция распада должна была длиться всего 30-40 секунд.

– Это много или мало? — не понимал Якубовский.

Старик нравился ему все больше и больше; Якубовского переполняли сейчас интересные чувства. Старики — самые интересные люди на свете, у них нет лгущих глаз, а Якубовский, как и все сегодня, устал от вранья!

…А может дед все-таки играет? Нет-нет, не похоже, но если это — игра, Якубовский наслаждался такой игрой.

– Представляете, Саша? Полигон на Новой Земле… а туда ведь еще долететь надо… Никаких гостиниц и никаких удобств: Новая Земля, Новоземельский полигон в бухте Черной губы, не земля, а ад. На земле тоже есть — кое-где — ад.

Взорвали бомбу: «Я — Смерть, покоритель миров!» Красиво и… очень страшно, конечно.

– У нас в Болшево, когда школа сгорела, весь народ заревом любовался, — вспомнил Якубовский. — Пострадали только пожарные, — их часть рядом была, а они — пьяные в стельку.

Все сгорели, остались от них только каски…

Игорь Ростиславович был несколько смущен, конечно, своим попутчиком, особенно — оборотами его речи, но он — уже увлекся и больше говорил сейчас как бы сам с собой.

– Так вот, реакция. Проходит 30 секунд, 40… проходит минута, вторая, но распад дейтерия и трития — не остановился, реакция идет.

– Водородная?

– Идея бустинга. Первый взрыв — Семипалатинск, потом, 57-ой, самый страшный, Новая Земля. Идет вторая минута, третья… а реакция — не прекратилась. Ярчайшая вспышка, которая слепила глаза через специальные, с огромной толщиной, черные очки. Первый вывод, хочу вам сказать: слишком большой заряд. На планете вот-вот сгорит весь кислород и образуется «ядерная зима». Зельдович хватается за сердце, зато Сахаров — невозмутим, Сахаров любуется «физикой».

Идет четвертая минута. У кого-то — инфаркт. По-моему, в тот день было несколько инфарктов. Вы… вы понимаете, надеюсь, что такое «ядерная зима»?
Якубовский обомлел.

– Таких стрелять надо, — твердо сказал он.

– Каждый великий физик, Дмитрий Олегович, считает, он немножечко сотворил весь мир. А Сахаров с Зельдовичем решили, что они весь мир… опрокинули!

– Не, бл, — ну как? Гений? Физик? Сразу — к стенке!

– Вы очень категоричны, — рассмеялся старик. – Это счастье, хочу вам сказать, что у Хрущева, у Политбюро хватило ума. Ничего не понимая в физике, Хрущев разрешил рвануть бомбу в Черной губе, — какой название, — да?! — лишь на 60 мегатонн. А Сахаров предлагал на все 100! На полную мощность!

– Так… что б тогда было?! — вздрогнул Якубовский.

– Лег бы весь север, Дмитрий Олегович. Полтора миллиона человек.

– И… наши?

– В Мурманск и Архангельск первую очередь.

– Все бы погибли?

– Все. Рано или поздно — все.

– Суки… – уверенно повторил Якубовский и отвернулся к иллюминатору.

Самолет тряхануло, потом – снова. Эти «пляски» над Атлантикой – обычное дело, но Игорь Ростиславович не на шутку испугался, даже побледнел. Не любил он летать, это видно! Человеку не свойственно отрываться от земли. Небо — это не для него. Земли мало, выходит!

И Господь, наверное, тоже не любит самолеты. Он вообще не любит, когда люди спешат. Зачем спешить, если человек — предполагает, а Господь — располагает? Жизнь человека в чьих руках?
То-то и оно…

– Гоббс, хочу вам напомнить, еще в 17-м веке изобразил «искусственного человека» – Левиафана. И Левиафану, «смертному Богу», Гоббс адресовал слова Библии: «Нет на земле подобного ему… — я, Саша… простите, Дмитрий Олегович, цитирую… по памяти. — Он сотворен бесстрашным, на все высокое смотрит смело, он царь над всеми сынами гордости…»

Красивые слова. Он никуда не делся, Левиафан. Сегодня у Левиафана другое имя: доллар.

– У кого, у кого..? — не понял Якубовский.

– А вот смотрите, Дмитрий Олегович, — продолжал старик. — Допустим, мои канадские друзья дают мне взаймы некую сумму. На этой сумме, я тоже желаю заработать. Тоже даю их взаймы. Вам, например. Под какие-то уже совсем немыслимые проценты. Только… все дело в том, что вы, Дмитрий Олегович, тоже желаете заработать, — согласны со мной?

– Согласен, — важно кивнул Якубовский.

– И в конце концов, находится человек, который… жизнь заставляет… берет у вас эти деньги под 100% годовых.

Деньги побежали по кругу! — Но: раз это — круг, деньги когда-нибудь вернутся. Круг есть круг… а вот что будет, если кто-то в этой цепочке внезапно ослабнет?

– Недоносок? Бабки — взял, но не вернул?

– То есть, этот человек наказал сразу всех, — верно? Мир — тесен, а круг — узок. И поэтому у всех теперь… у все, кто в этой цепочке, кто на деньгах делает деньги, жесточайший кризис.

Одним словом — «Черный квадрат» Малевича. — Понимаете меня?

– Конечно, — кивнул Якубовский, хотя он опять ничего не понимал.

– Василий Верещагин утверждал, что все аукционы авангардистов – это чистейшей воды мухлеж! – Вы, хочу вас спросить, водите машину? Представляете знак «кирпич»? Это и есть «Квадрат» Малевича.

– Кирпич нарисовали? — опешил Якубовский.

– Кирпич. Натуральный кирпич. С одной стороны — чуть кривой.

– И он денег стоит? — не понимал Якубовский.

– Миллион долларов.

– Кирпич?

– Кирпич. В «Метрополитен», хочу вам сказать, целый месяц «Квадрат» Малевича висел, по халатности сотрудников, «вниз головой». Никто не заметил… вы, вы… представляете, какая это картина? Леонардо можно было повесить вниз головой?

– А Малевич… это прозвище или фамилия? — не понял Якубовский.

Он растеряно хлопал глазами.

Игорь Ростиславович решил, что его разыгрывают.

– Остроумно, хочу вам сказать, очень остроумно… мой друг. Представьте себе: после «изнурительной» борьбы на аукционах за «Черный квадрат», где бьются — между собой — богатые и очень богатые коллекционеры (Малевич сразу пять «Квадратов» начертил; понимал, я думаю, это — выгодно!), то есть… когда цена на «Квадрат» вдруг становится почти что заоблачной, его покупает – якобы покупает – настоящий «знаток».

А кто он? Этот знаток? Никто не знает. Имя его неизвестно.

– Разводка?

– Что? — не расслышал старик.

– Ну… ну… — Якубовский искал, как бы лучше выразиться. — Ну… — мямлил он, — кто первый проснулся, у того и тапки. Нормальный, сука, подгон!

Кажется, старик понял, наконец, смысл этой яркой метафоры. Он не сомневался, Дмитрий Олегович — «новый русский»; старик смотрел на него с большим интересом и понимал, с некоторым для себя изумлением, что «новый русский» — не так уж и страшно, в них много детского, в этих «новых»; детские черты это всегда немножко смешно.

Хотя и опасно, конечно. Никогда не знаешь, что от ребенка ждать.

– Аукцион с Малевичем, Дмитрий Олегович, умный, но не красивый спектакль. Однако, цель достигнута, цены подняты. Через год, на новом аукционе, они станут еще выше. Посмотрите, как часто вся эта примитивщина, которая — для важности — называется теперь не понятным словом «супрематизм», вылезает на аукционах.

– Каждый год?

– К-конечно! — воскликнул старик. — После каждого аукциона, где покупатель — не известен…

– А он — всегда неизвестен…

– …«супрематизм», все эти кубы, квадраты…

– …и кирпичи… — Якубовский вставлял, как умел, свои «три копейки»…

– …уходят в «запасники». До следующего аукциона, где цена на эту чушь станет еще выше!

Якубовский расстроился; любая несправедливость тут же выводила его из себя. В Болшево все, как Якубовский — все за справедливость. Только!

– В Торонто так товарищ один действует-злодействует! Представь, отец, — от возмущения Якубовский резкий перешел на «ты». — Эта гада торгует селедкой. Как не приду, гада кричит: для вас, Дмитрий Олегович, новую бочечку вскроем! Прямо из Мурманска! Только что привезли!

Сука: селедка у него не из гордого Мурманска, а из вонючего Рейкьявика, потому что Рейкьявик, бл, ближе. Не в бочках, а в банках и не селедка, а килька, называется все это… говно… «иваси»! Вообщем не рыба, а сволочь, но приятно же, черт возьми: ради тебя, бл, новую бочку откроют!

Бизнес-класс чуть-чуть оживился. До Цюриха — два часа, не больше. Перед Цюрихом полагается завтрак, его редко кто пропускал: копейка не только рубль бережет, но и доллар!

Игорь Ростиславович очень тепло, даже с сочувствием, смотрел на Якубовского. Он думал о том, что с пятнадцатого века (если не раньше) мир столкнулся с очень агрессивной цивилизацией. Кто-то додумался сейчас запустить эту цивилизацию, — «западничество», — в Россию. Прежде — не получалось, попытки были, одна из них — Петр Великий, но Россия — как-то держалась.

Сейчас, в ХХ веке, после того, как Сталин получил лучшую в мире армию и уникальные бомбы, атомную и водородную, весь мир, Европа — прежде всего, лишний раз убедился, сколько же у России богатств, то есть — денег. Вот и нашлись, в конце концов, умные люди! Придумали способ, как запустить (пользуясь этой «удачей», Горбачев) западную цивилизацию в Россию.

Человек, если в голове у него — только деньги, не человек. Столкнувшись с агрессивной западной цивилизацией, народы, обычно, вымирают как народы. То есть, все народы становятся как один: деньги, деньги и деньги. Ничего самобытного, далекого от денег и, потому, уникального.

Такие народы либо сокращаются, либо… они уже — не народ.

Доллар, тот же Рокфеллер, гениально всех уравнял: цель — деньги, жизнь — это деньги, дети — это тоже деньги; они быстро подрастут и, Бог даст, приумножат богатства!

– Люди внушаемы, мой друг, — с горечью говорил Игорь Ростиславович. Он потянулся, было, за бутылкой с водой, но бутылка — уже пуста, а попросить стюардессу он по-прежнему стеснялся.

Не привычно ему в буржуазном мире! с его скромным и не очень скромным обаянием; трудно поверить, что воды в самолете — сколько угодно, дадут, не откажут, надо только сказать!

– В Венеции, хочу вам сказать, на Биеннале, кто-то из итальянцев (художник с именем) предложил публике оригинальную инсталляцию: 102 баночки с кусочками собственного дерьма.

Якубовский поперхнулся:

– Как это?!

– Очень просто, мой друг. В каждой баночке – ровно 50 грамм. И — автограф мастера: мое, мол, дерьмо.

Цена — сходная, приятная: 35 000 долларов баночка.

– Прям… говно? — не верил Якубовский.

– Именно так.

– И купили?

– За несколько минут, Дмитрий Олегович!

Якубовский офигел. — «Вот это бизнес, – подумал он. – Посрал… и три миллиона в кармане. Почти четыре», — считал он.

От такой арифметики (а считал он быстро и хорошо) стало не по себе. — «Мне бы так! — подумал Якубовский. — Снял штаны, поставил баночки, можно — ведро, и ты — миллионер!..»

Игорь Ростиславович словно читал его мысли.

– Так товарищ один, — ошарашил он, — взял трехлитровую банку, от души, раз такая пьянка пошла, нагадил в нее сколько мог и там же, на биеннале, все это решил продать.

Очень дешево, за 500 долларов.

Бедный Якубовский аж вспотел.

– И продал? — ахнул он, приподнявшись в кресле.

– Нет, хочу вам сказать. В том-то и дело, что нет! На него сразу надели наручники.

– Во, бля!

– За хулиганство. Товарищ убедительно доказывал, что его дерьмо – намного лучше; оно, во-первых, свежее, утренний вклад, так сказать, а во-вторых — оно значительно дешевле, чем дерьмо какого-то там художника, более того — дерьма у него, если по весу, больше, чем 50 на 102, и оно  – в собственном соку!

А еще товарищ кричал, что он моложе мастера, причем — лет на тридцать, а все, что молодо — на рынке в цене.

Якубовский окончательно расстроился:

– И что ж его..? Прям в тюрьму?

– Штраф присудили, — успокоил Игорь Ростиславович.

– Почему?

– Потому что у парня нет имени. Говно есть, а вот имени – нет!

«Интересно, – не унимался Якубовский. – А если Алла Борисовна… баночки выставит? Продадутся? На этом би-е… — дальше он не выговаривал. — Ей же менеджер нужен. Продюссер! Может, попробовать?»

– Вот и ответьте, Дмитрий Олегович: зачем человеку такой рынок?

– Такой – точно не нужен! – нахмурился Якубовский.

– Значит, я прав: люди, рынком приученные к обману, когда-нибудь, хочу вам сказать, обманут и весь этот рынок. Сегодняшние цены на жилье в Париже, Нью-Йорке (и — дальше по миру) таковы, что честный человек, Дмитрий Олегович, простой рабочий, эту квартиру ни за что не купит. — Мой друг, Жора Гречко, известный космонавт, решил приобрести своему ребенку не большую квартирку. Жора был наслышан про ипотеку, но (как хитрый хохол) решил, сначала, все просчитать.

– Объе…он?

– На те проценты, которые Жора отдаст за ипотеку, можно купить не одну квартиру, а две! Миллионы людей берут в банках кредиты. А отдать — не могут. Кредиты, хочу вам сказать, это как секс для неокрепших тел и сердец.

– Ну да… — мрачно сказал Якубовский. — Сначала — удовольствие, потом — расплата.

– Но когда люди, много-много людей, берут кредиты и не отдают их, банки ведь тоже повалятся… — вы… вы согласны со мной?

Якубовский совсем погрустнел. Он и так не доверял банкам, хотя все его деньги — в «Royal Bank of Canada», а тут еще, сука, этот старик…

– Рухнули банки, – продолжал он, – рухнул рынок жилья. Рухнули магазины, жившие на кредитах… потом кто-то еще рухнет… и на земле, Саша, начнется такой кризис, которого еще не знала мировая история, ибо это и не кризис вовсе, а гибель рынка как модели экономики…

Старик устал, он как-то обреченно поглядывал в иллюминатор, на солнце: вокруг — облака, а облака — это всегда красиво, даже волнительно, особенно… если рядом гроза…

«Без Москвы не может, а Москвы-то, похоже, боится… — догадался Якубовский. — Непоняток много, вот его и плющит чуть-чуть…»

– Билетик в этот отсек… он чуть дороже, да? – вдруг спросил Игорь Ростиславович.

– Тыщи на две, — гордо сказал Якубовский.

– Скажите, Дмитрий Олегович: если в одном и том же самолете два кресла отличаются — друг от друга — на стоимость «Жигулей», разве это не жульничество?..

Якубовский не принимал саму постановку вопроса.

– В свинарнике сидеть лучше, что ли? — удивился он.

– Но «Боинг» все-таки мало похож на свинарник, — возразил старик. — А гигантская разница между тремя классами в одном и том же самолете – это чистой воды жульничество. Просто к такому жульничеству все давным давно привыкли и оно стало незаметным…

– Комфорт продлевает жизнь, — не согласился Якубовский. — Вы вот — в диссиденты двинули. Не из-за квартиры же, — верно..?

Старик погрустнел.

– Люди, способные думать о судьбах народа, не отделяют себя от интересов страны. Я… страну спасал, хочу вам сказать…

– Спасли?

– Нет, погубил.

– Погубили?

– Погубил… – повторил старик. И — отвернулся к окну.

Дернулись его губы, он сморщился, побледнел и закрыл, вдруг, руками лицо.

– Что с вами? — испугался Якубовский.

– Укачался немного… — объяснял старик…

Якубовский никогда не встречал диссидентов. Жизнь с кем только его не сводила: убийцы, алкоголики, тайные миллионеры, ответственные работники Мосгорисполкома, которые (если бы была у них такая возможность) с удовольствием крали бы без остановки… Якубовский был знаком с артистом Лещенко, главным режиссером Московского цирка Местечкиным и чуть было не стал помощником директора по хозяйственной части Уголка Дуровых, но назначение, в последний момент, не состоялось, директор почувствовал, что если Якубовский будет отвечать за покупку кормов, все животные, даже мыши на их «железной дороге», сдохнут от голода.

Всех Якубовский знал, абсолютно всех, но вот диссидентов — никогда не встречал.

Игорь Ростиславович очень хотел что-то сказать, даже недопитый чай отодвинул в сторону, но — ничего не сказал, не говорилось.

Самолет, похоже, пошел на снижение.

– Надо пристегнуться… — пора?

– Надо, — сказал Якубовский.

– Понимаете… мы прикованы в России к недостижимому. Партия Владимира Ленина – всеохватная террористическая организация с разветвленной сетью уголовников и боевиков. Александр Исаевич, посвятивший вашему покорному слуге несколько сочувственных страниц в своем… знаменитом… «Теленке», правильно сказал, что в революцию евреи (именно евреи) сформировали самое агрессивное крыло советского большевизма. У евреев не было своего государства. И их государством оказалась Россия; в России, хочу вам сказать, с этим доверчивым и мало образованным народом, можно очень быстро разбогатеть. — Только дело не в евреях, конечно. Дело в том, что большевиков и революцию поддержал у нас весь народ.

Вы читали дневник Папанина? Смелого полярника?

Якубовский разозлился: зачем же тыкать в него своей грамотностью?

– Тридцать-какой-то год, экспедиция Папанина на Северный полюс. Четыре человека (один — работник НКВД) и еще — пес, Верный. Все они — герои, конечно. Девять месяцев на льдине!

– На хрена?

– Их относило к югу и льдина таяла на глазах. Потом раскололась.

– Там, на льдине, что увидишь-то? — не понимал Якубовский.

– В том-то и дело; у Папанина нет высшего образования, только курсы Осоавиахима, да еще — год учебы (больше не выдержал) на факультете связи. Но Иосифу Сталину нужны герои. Сталин раздувает народ. Как поднять нацию? Только на героизме. Дневник Папанина — это героическая стенограмма всеобщего безумия. Пес все время ворует у них еду. — А как? кушать-то хочется! «Папанинцы», особенно — товарищ Кренкель…

– Еврей?

– Понятия не имею… так вот: полярник Кренкель пытался отучить пса воровать продукты. Перевоспитать Верного не получилось, хотя Кренкель добросовестно применял все известные ему методы социалистического воспитания.

– Пес не человек… на мякине не проведешь… — размышлял Якубовский.

– А когда перевоспитать собаку не удалось, товарищем Кренкелем, Эрнстом Теодоровичем, овладели серьезные сомнения в самой марксистской доктрине. Этот факт тут же нашел свое отражение в дневнике уважаемого Ивана Дмитриевича. Они громко, с салютом, отмечали все советские праздники и, конечно, день рождения товарища Сталина. Устраивали «народные» марши и, вчетвером, маршировали по льдине с самодельными знаменами. Понимали, конечно, что они — идиоты, но коль скоро среди них есть чекист (может быть — и не один, может быть каждый из них — чекист), они не спешили признаваться сами себе, что их марши и «перевоспитание» собаки — чистый воды идиотизм.

Там, на льдине, хочу вам сказать, у них было радио. «Папанинцы» каждый день узнавали от Левитана о разоблачении все новых и новых «врагов народа». В какой-то момент выяснилось, что их начальники в Москве, отвечавшие за экспедицию, тоже были шпионами и вредителями. Сталин поставил на их место других товарищей, но и они, вдруг, оказались шпионами и мерзавцами.

Вывод напрашивался сам собой: кто-то из них на льдине — шпион и вредитель.

– Может быть не один!

– Готовясь на льдине к разоблачению «шпиона», товарищ — чекист из НКВД показательно палил «по целям». Еще он с утра до вечера то разбирал, то собирал свой револьвер — подарок наркома Ягоды, которого, как и всех, вот-вот расстреляют…

Якубовскому показалось, что если бы такой вот старик встретился бы ему два-три года назад, он бы, наверное, и жил сейчас по-другому. Бизнес (он не может без бизнеса) тоже строил бы по-другому. Так, чтобы не радоваться по утрам: на часах — уже восемь, а меня еще не убили и не забрали!

У Баранникова – свиной глаз. Вокруг Баранникова – ни одного приличного человека.

— А Степанков? Приходится платить. Сначала — им платить. Им и за них. Потом — расплачиваться. За то, что приходилось платить — им и за них…

– Так вот, Дмитрий Олегович… хочу вам сказать. Мы, записные московские диссиденты, ненавидели Советскую власть. В какой-то момент, я спросил себя: Игорь! за что ты ненавидишь Келдыша? Человек разработал математическую теорию флаттера. Все сталинские самолеты были надежно защищены от любых вибраций. Ни одного случая разрушения от флаттера. — Так за что же мне ненавидеть Келдыша?..
Якубовский не любил фамилии, похожие на клички.

– Но Келдыш был абсолютно советский человек. Он создал школу вычислительной математики, которая, хочу вам сказать, как любая самообучающаяся система, никогда не состарится. А вот сам Келдыш, увы, быстро старился. Когда он понял, что он уже не в силах написать собственный доклад… что сделал, хочу вас спросить, Дмитрий Олегович, Президент Академии наук СССР… нашей Академии… и — Трижды Герой социалистического труда? В воскресение, в свой выходной, он пошел в гараж, завел «Волгу», личный подарок Брежнева, и – плотно-плотно, как мог, закрыл его двери. Перед этим, Келдыш позвонил академику Кириллину, своему товарищу, чтобы Кириллин пришел бы за ним в гараж через полчаса. Келдыш математически рассчитал, сколько нужно бензопаров работающего мотора, чтобы он — погиб, а вот соседи бы, его соседи, не пострадали…

– Так много самоубийств… — протянул Якубовский. — Фурцева, я слышал…

– …Фурцева, Келдыш, Щербицкий (после вызова на допрос по Чернобылю), Щелоков, Калинин, его генерал… много, Дмитрий Олегович, действительно много…

Так вот, хочу вам сказать. Александр Исаевич ненавидит всех. Я не могу ненавидеть всех.

– А Сахаров? — вдруг спросил Якубовский.

– Что Сахаров?.. — не понял старик.

– Тоже диссидент…

– Сахаров, хочу вам сказать, это тысяча мыслей сразу! Задумайтесь: для кого Сахаров создавал водородную бомбу? Для Сталина? Берии? Полубезумного Хрущева, то и дело утешавшего себя (а заодно — и весь советский народ) мечтами о красивом будущем; просто настоящее, извините, не очень-то вдохновляло? Ядерный паритет сложился уже в 49-ом, осенью, после первого Семипалатинска. Но они, физики, шли дальше и дальше. Они — как слепые, как граждане города Кале: только вперед, только вперед…

Зачем? Куда? Какая цель? «Я — Смерть, победитель миров!» — все у них в руках, война и мир, жизнь и смерть, атомная бомба — она как Библия, только это Библия смерти. За что создатели ракеты «Пионер» получили – уже при Горбачеве — Государственную премию СССР? Вы не поверите! Кроме ядерного заряда серьезной мощности, на «Пионере» был контейнер со спорами сибирской язвой. И при взрыве, хочу вам сказать, эти споры не погибали, как все живое вокруг, а — расползались по земле. Наполняли реки, озера, грунтовые воды…

– Так они… герои или не герои? – не выдержал Якубовский. — Эти… Трижды Герои..?

– Они люди войны, — тихо сказал старик. — На войне у каждого человека есть свой подвиг и есть своя трусость. Сегодня – бесстрашие и Звезда Героя. Завтра — страх и, возможно, подлость. Тот же Жуков просил Сталина, вопреки всем легендам, перенести штаб Западного фронта из Перхушково чуть ли не в Арзамас. В какой-то момент, он был готов сдать Москву. Сталин ответил: «Берите лопаты и копайте себе могилы. Штаб Западного фронта останется в Перхушково, а я останусь в Москве».

Так что весь мир, хочу вам сказать, Дмитрий Олегович, состоит сегодня из красивых фраз… — А я вот — против того, чтобы из людей делать героев. Не получится! как не получились из людей коммунисты. Красивая идея, — да? «Светить другим, сгорая…» Попробуйте: всю жизнь — светить. Так «светить», чтобы не разозлиться. И — не быть смешным. Возьмите за основу… человеческую основу… Пьера, Андрея, Наташу… Или — князя Василия, — не важно. Совершенно не важно! Совсем разные люди. Верно? И — чем-то похожи. Чем же? Тем, что они — люди. А — не герои. Книга как жизнь, жизнь как книга; если человек превращается в героя, это — уже вранье. На детской площадке все дети — дети. Среди них нет патриотов, демократов… — а вот потом, когда дети подрастают, начинается сплошная игра слов. Из-под ярлыков, особенно — из-под красивых ярлыков, рано или поздно вылезет что-нибудь не то. Примите это все, мой друг, за аксиому — от ученого, о многом прочитавшего и не мало повидавшего на своем веку…

Игорь Ростиславович допил чай и вдруг — заснул. Сразу, мгновенно, с пустой чашкой в руке…

Больше они не сказали друг другу ни слова – до самого Цюриха. В аэропорту их пути разошлись: дед летел дальше, в Москву, а Якубовский поплелся в город.

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии