Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга вторая (часть седьмая)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга вторая (часть седьмая)

Первую часть второй книги читайте по ссылке
Часть вторая
Часть третья
Часть четвертая
Часть пятая
Часть шестая

Глава сто тридцать шестая

Илюшин открыл дверь в приемную Ельцина:

– По телефону говорит, Александр Борисович?

Александр Евсюков , секретарь Президента, встретился с Ельциным в Госстрое СССР. С тех пор, они не расставались: в подпитии, Борис Николаевич несколько раз отправлял Евсюкова на пенсию, но наутро — извинялся и Евсюков — работал, как ни в чем не бывало.

– С Ериным соединился, — доложил Евсюков.

– Что-то срочное?

– Вряд ли. Борис Николаевич с утра список дал, Ерин стоял шестым.

– Так заходите, Юрий Михайлович! – предложил Илюшин. – Думаю, он в ожидании вас соединился…

Лужков вздохнул и — открыл дверь в кабинет Ельцина. За этой дверью скрывалась еще одна дверь – уже бронированная. — Ельцин, Ельцин!.. — никогда не знаешь, что от него ждать. Взгляд — всегда исподлобья, по-сталински; Ельцин не умеет дружить, бывает — тянется к людям, забывает, что он — большой начальник, что судьба любого человека (любого!) в его руках, и… сам же себя… обрывает. Он никого не подпускает близко к себе. Ближе всех — Коржаков, но это — тоже иллюзия. Если человек не умеет дружить, он всегда одинок, всегда и везде, а для русского человека — это невыносимо. Главное для русского — это компания; русские — они компанейские. Ельцин — волк-одиночка. Отсюда и его злоба, наверное; Ельцин — злой человек (не злопамятный, но злой), как все «одиночки»: импульсивность, беспричинный гнев и бессердечность, его холод в отношениях с людьми, эгоцентризм, склонность к манипуляциям и садизму (сбросил Костикова в Енисей с борта теплохода) и потребность, именно потребность, в постоянном психическом возбуждении… — все эти черты лишний раз говорили о том, что Ельцин, сам Ельцин, не умеет (да и не хочет уже) контролировать свой характер. Даже на людях!

Месяц назад, Лужков принял не простое для себя решение: вернуть Москве храм Христа Спасителя. Дорого! — предполагалось, что деньги на храм дадут сами москвичи (с миру по нитке, как говорится!), но как ты обратишься к москвичам, даже богатым москвичам, с таким предложением, если в Москве сейчас сто тысяч беспризорников, чуть меньше, чем в годы Гражданской войны? Необходимо быстро построить пятьсот сиротских коммун. А деньги? Никаких денег не хватит! С января по март 93-го, в Москве от дифтерии погибли 732 ребенка. По всей России – 5000.

Год назад можно было представить что-нибудь подобное?

«Чем больше храмов, тем меньше тюрем», — говорит Патриарх Алексий.

Вернуть Кафедральный соборный храм Рождества Христова Константина Тона:
Ельцин позвонил на следующий день.

– Юр-рий М-михайлович!.. – …когда Ельцин злился, он всякий раз с нажимом («с двойным смыслом», как говорил Лужков), очень театрально выговаривал каждую букву. – Пра-авда, шта-а… вас-с причислили… к лику святых?

Лужков обомлел.

– К святым, Борис Николаевич, церковь причисляет только после смерти!

– Да-а..?

– Да, — твердо сказал Лужков. — Я — пока живой.

– Ну, понимашь… ла-а-адно тогда…

Кто же так нагадил ему в уши?

– Вас обманули, Борис Николаевич.

– Да-а?.. Ну… я проверю, Юрий Михайлович!

Ельцин положил трубку.

…Вся страна – в ручном управлении. При таком руководстве государством (если угодно — «системе») каждый человек, каждый начальник должен знать «свое место». — Кто в России знает «свое место»? И — согласен с ним? С этим «местом»?! — Россия смотрела на Ельцина и — ждала чуда. Ельцин смотрел на Россию и — тоже ждал чуда.

Почему-то считалось, что если на трон вошел простой уральский мужик, в стране сразу наступит демократия!..

– Велено вернуться, Борис Николаевич.

Ельцин видел, конечно, что вошел Лужков, но он даже не оглянулся в его сторону.

– Значит, так-ак!.. — Ельцин будто прилип к телефонной трубке; на его широком столе, заваленном бумагами, красовалась лампа из адинола, а рядом с лампой был «пульт управления»: телефоны. – Свяжитесь с Росселем!.. — громко командовал Ельцин. — Немедленно свяжитесь! Передайте ему, шта-а у него ис-ще есть время… сохранить лицо. Потом придется сохранять другие части тела!

Это я… предупреждаю, – кричал Ельцин. – По Росселю я ставлю сейчас самую последнюю точку!

Трубка рухнула на рычаг.

– Приказали вернуться? – повторил Лужков.

– Россель… Эдуард Эр-р-гартович! – Ельцин встал и прошелся по кабинету. – Ма-лочка парного захотел!.. Представляете, Юрий Михайлович? Утром выступил по радио. Урал, говорит, Уралу, должен стать отдельной уральской республикой.

– Как это?.. — не понял Лужков.

– Главное, — бушевал Ельцин, — срочно… прямо с-сегодня… ввести в оборот свою валюту.

– Валюту?

– Уральский франк. И привязать его к юаню!..

Лужков так и замер в дверях.

– Да он… что?..

– А он то самое… – согласился Ельцин, покрутив у виска указательным пальцем. – Россель думает, шта-а я — уже не управляю! Шта-а Рос-ссией у нас управляют губернаторы!..

– У кого рубль, у кого юань…

– Конечно!

– Ситуация совершенно ненормальная, Борис Николаевич.

– Садитесь уже. Шта-а вы в дверях?

– Вот это новость… — Лужков все еще не верил своим ушам.

– Он думает, я стерплю, — бушевал Борис Николаевич. — Прозеваю эту выходку?! А может, я для Росселя… уже умер?

В воздухе повисло тягостное уныние. Так всегда бывает перед неприятным разговором.

…Евгений Примаков, руководитель внешней разведки, говорил Лужкову, что каждая встреча с Ельциным – это повод напиться. За последний год, внешняя разведка потеряла несколько ценнейших агентов. Американец Эрвин Писс и высокопоставленный английский чиновник Майкл Фуш, работавшие на Советский Союз почти 20 лет, семья наших нелегалов в Монреале и, конечно, Олдрич Эймс… — удары шли один за другим.*

Внезапно попросились на Родину Гоар и Геворк Вартаняны; Герой Советского Союза Геворк Вартанян — величайший разведчик ХХ века. — Примаков и Ладыгин, начальник ГРУ, знали: предательство начинается в Кремле. С докладов Президенту. На совещаниях у Ельцина часто присутствовал Козырев. Доклады — вроде как — и для него делаются. Политическая разведка: Ельцину с кем делиться информацией, если не с Козыревым? Или с Авеном? Министром (до недавнего времени) внешних сношений?

Примаков не сомневался, что Козырев, который так активно воюет сейчас «с политическими ублюдками красно-коричневой масти», вот-вот сбежит в США. Сразу после отставки, но Ельцин свято верит Козыреву и Авену; хорошо понимая друг друга, Коржаков и Примаков установили за Козыревым круглосуточное наблюдение.**

Коржаков был плохим разведчиком. Операция «Трианон» — продолжалась, но результатов – никаких; «Трианон» и его ближайшая «связь» (тренер Ельцина по теннису) общались только в парилке, в сауне, а при температуре за сто любая «прослушка» выходила из строя.

– Опытный, гад, – разводил руками Коржаков, но Барсуков по-прежнему настаивал на аресте.***

Николай Ковалев, чекист из московского главка, бывший «афганец», поинтересовался — по случаю — у Барсукова о Ельцине: хорошо ли защищен его кабинет в Кремле, в Сочи (в «Бочаровом ручье») и в Ново-Огарево?

Оказалось, в кабинетах Ельцина вообще нет защиты!

Упустили из вида.

…Все доклады Примакова и Ладыгина «закруглялись» на Президента. А Ельцин? Выйдя в коридор, он мгновенно забывал любую информацию. («Терял», как говорил Федор Иванович Ладыгин.) — Колоссальные риски, вечная угроза ареста (смертная казнь) и — колоссальный труд. Не только самих разведчиков, но и «вспомогательных» служб, резидентур, раскиданных по всему миру, чудовищные материальные затраты из бюджета страны… — все это ради того, чтобы Президент забыл бы об этих докладах через минуту?..

Ельцин был зол. Россель и, особенно, «уральский франк», вывели его из себя; Ельцин — почти кричал:

– Он шта-а… короче… себе позволяет?! И ис-шо Урал за собой потас-шил! Ха-рашо хоть юань, а не марка… Он запомнит у меня этот день! как Ленин каторгу!
Часы на Спасской башне пробили два часа дня.

– А Минтимер, среагировал на Росселя, Борис Николаевич?

– Ха-роший вопрос! — согласился Ельцин и — подошел к телефонам. — Счас выясним… – он нажал кнопку приемной и развернул к себе микрофон:

– Найдите… Шаймиева, Минтимера Шариповича. Татария.

– Шаймиев – капитальный человек, Борис Николаевич, — заметил Лужков.

Он растерялся, — совершенно не понятно, как вести себя; у Ельцина — горячая рука, Лужков, похоже, попал, хорошо попал — в самый раз.

– Туркменбаши ваш Шаймиев! – отмахнулся Ельцин. – И Россель – туда же попер. Все в России туркменбаши, понимашь…

Лужков понял, что Борис Николаевич — уже выпил.

Пискнул спецкоммутатор.

– Шаймиев, Минтимер Шарипович, – доложил Евсюков. – Канал – закрытый, первая линия.

Ельцин медленно снял трубку:

– Рад слышать, ваше татарское превосходительство! Ка-ак республика? Она иш-що в составе России?..

Шаймиев что-то спокойно отвечал. В кабинете стало как-то полегче; Ельцин, вдруг, даже улыбнулся. Может быть он радовался своим остротам?

– Хорошо, хорошо… – говорил Ельцин. – Не надо о старом… Я шта-а… звоню. Там у Росселя… в отношении личной политической культуры, понимашь… все обострилось. Вы в курсе? Знаете? Пре-преждаю: реакция на Росселя мне не нужна. С любым знаком.

Шаймиев что-то ответил и Ельцин — опять помягчел:

– Я не сомневался, Минтимер, что наше общее слово да-ароже денег, как говорят… Но я не знал, шта-а… франк — это не Россель. У меня тут Лужков. Сча-ас я… его… проинформирую, так сказать.

Ельцин оторвал трубку от уха и прикрыл ее рукой.

– Шаймиев говорит, франк не Россель придумал, а уральские депутаты. Какой-то Баков. Это кто такой?

– Понятия не имею, — пожал плечами Лужков. — Местный, наверное.

– Вот! — обрадовался Ельцин, поднимая телефонную трубку. — Юрий Михалыч его тоже не знает.

– Шта-а..? Я не понял: шта-а?.. Как согласовано?! Уверен: вранье. Злостное вранье. С целью опорочить и.о. премьер-министра!

Ельцин опустил трубку и уставился на Лужкова:

– Минтимер говорит, что франк согласован с Гайдаром. Параллельная валюта. Гайдар — одобряет.

– Зачем нам… вторая валюта? — опешил Лужков.

– Сейчас спросим, — согласился Ельцин. — А зачем нам вторая валюта?

Шаймиев что-то ему отвечал.

– Послушайте меня!.. — разозлился Ельцин. — Если Росселю… или Шаймиеву, понимашь… нечем платить зарплату, значит… надо найти чем платить зарплату. А не печатать в Перми какие-то франки!

Я понимаю: на Росселя давят. А на Лужкова?! На Лужкова не давят? Или — на Президента? Определенные гадкие силы?.. Но мы же стоим! Только у Росселя, понимашь, доля страха, переходящего в маразм, уже великовата. Согласны со мной?.. А по договору с Татарстаном работа у нас — в полном разгаре. Когда все утрясем — сразу подпишем. Красиво подпишем, в Кремле, можно — в Московском, можно — в Татарском, да еще — с салютом! Как 9 Мая… Короче, так: будете в Москве — сразу заходите…

Шаймиев что-то еще говорил; кто же из руководителей упустит такую возможность: договориться о личной встрече?

Лужков догадался, что Шаймиев спрашивает Ельцина о КамАЗе.

– Не беспокойтесь, КамАЗ – не сдадим, — заверил его Борис Николаевич. — У меня с-час находится Лужков. По такому же вопросу: ЗИЛ сейчас… тоже на грани. Мы Чубайса — немного развернем. Закрутился он, понимашь! Сам себе не принадлежит. Скоро меня со всей страной перессорит, поэтому — будем корректировать!
Ельцин по-сталински обрывал телефонные разговоры: опускал на рычаг телефонную трубку и – все!

– Раскачивать государственную власть, — начал Лужков, воспользовавшись этой паузой, — особенно, Борис Николаевич, тем структурам, которые призваны укреплять эту власть… крайне опасный процесс для любой страны…
Е

льцин смотрел на телефон так, будто у него на столе — болотная жаба.

Куранты на Спасской пробили четыре часа дня.

Лужков понимал: Президент явно не хочет возвращаться к тому разговору, который только что, час назад, происходил в его кабинете. Вся эта ситуация с Чубайсом, с приватизацией, не нравилась Ельцину. Приватизация — есть, а денег от нее — две копейки! Но ведь Ельцин заставил Лужкова вернуться. Зачем? — И заползала, заползала уже… тревожила Лужкова (да и не только Лужкова, наверное) эта лукавая мысль: Ельцин у власти — чуть больше года, достаточный срок чтобы Президент собрал бы в кулак свою власть, поставил бы — вокруг себя — верных людей и оброс бы мускулами. Но Ельцин сейчас – уже никакой. Усталый и потерянный. И он, Ельцин, этот здоровый и, вроде бы, крепкий уральский мужик, отныне, навсегда никакой: слишком тяжелой оказалась для него Россия-матушка…

Неподъемной!

– После войны, Борис Николаевич… — осторожно начал Лужков, — «отец народов» принялся, как мы знаем из истории, за еврейское население Советского Союза. Катастрофа в большом объеме и — перекликается с сегодняшним днем. С уральским франком. Я хотел бы обратить ваше внимание на некоторые моменты.

– А шта-а с евреями? — не понял Ельцин.

Рассеянный взгляд Президента не давал Лужкову покоя; Ельцин — здесь, перед ним, но у Ельцина — отсутствующий взгляд, он — здесь, но его — как бы нет.

Отсутствует…

– Зимой 21-го, Борис Николаевич, Ленин закладывает земли Крыма в банк Рокфеллера. Цель одна: получение кредита. И Рокфеллер выделяет под Крым: 50 миллионов долларов.

Ельцин рассеянно поднял голову:

– И шта-а..?

– Тенденция задана. Но в этот момент отчаянно вмешался Сталин. Он — лицо подчиненное, но решение Ленина вызывает у Сталина глубокий протест. Только что Сталин провел позорный для Ленина секретариат. Товарищ Крупская пожаловалась руководству партии, что ее муж переспал со всеми женщинами своего аппарата. Товарищу Фотиевой обещал жениться, но слово свое не сдержал.

Ельцин насторожился:

– Прямо со всеми?..

– Крупская отвечала утвердительно.

– И шта-а? Его пристыдили?

– Секретариат решил, что в таком поведении Владимира Ильича есть прямая вина самого секретариата. Они, мол, так загрузили товарища Крупскую работой, что у товарища Крупской не остается времени и сил на личную жизнь.

Секретариат освободил товарища Крупскую от всех дополнительных обязанностей и нагрузок, порекомендовав ей уделять побольше времени Ильичу…

– У меня Наина… дома сидит. Тоже плохо, Юрий Михалыч. Ей, по-хорошему, даже поговорить не с кем. — А с кем, если девочки и зятья или на работе, или при детях? Только с охраной. Я приеду — кидается на меня как коршун. Балаболит, балаболит..!

А я, может, устал…

Ну… ладно! — помедлил Ельцин. — Я вам сказал и тему эту — закрываем. С секретариатом про Ленина вы меня… удивили…

– Вообще-то, Борис Николаевич, — встрепенулся Лужков, — вождь очень легко обращался с российскими землями. Раздавал страну налево и направо, потому что для него это было что-то абстрактное: он же в Крыму, например, ни разу не был. Да и где он был-то? В Сибири? — А тут, извольте видеть, Рокфеллер и живая валюта. 50 миллионов связанного кредита на покупку сельхозтехники и паровозов как элемент общей большой работы; способ управления Рокфеллера — паровозы и трактора, сельхозтехнику, Ленин на эти 50 миллионов должен закупить тоже у Рокфеллера, у связанных с ним промышленных структур.

У нас в Сокольниках была срочно организована выставка этой сельхозтехники и Ленин — ее открывал…

…Что уж тут говорить! Лужков — опытный аппаратчик; он мастерски, то есть не заметно, перевел сейчас тему разговора с неприятного для Ельцина «уральского франка» на Ленина, Крупскую и Рокфеллера. Сейчас мэр Москвы увлечет Ельцина, поведет его за собой и… «рокировочка», если Ельцин, вдруг, приготовил для него, для Лужкова, какую-нибудь «рокировочку» с «загогулиной», будут, все-таки, чуть-чуть помягче.

В какой-то момент, Ельцин действительно успокоился:

– Вы знаете, Юрий Михалыч… я ведь всего Ленина по два раза прочел.

– Что вы говорите!.. — всплеснул руками Лужков.

– Два раза, — строго повторил Ельцин.

– Надо же…

– Вот так! — довольно произнес Ельцин и вышел из-за стола.

Лужков понял, что их беседа будет, скорее всего, не очень строгой. У них с Ельциным — давние отношения, свои: в 87-ом Ельцин назначил Лужкова первым заместителем председателя Мосгорисполкома. — С лицом, скованном важностью, Ельцин, новый руководитель Москвы, производил на людей гипнотическое впечатление. Московские начальники привыкли к Гришину, привыкли к Промыслову, второму человеку в городе, но Горбачев — вдруг — определяет Ельцина: это как камень с горы!
В самом деле: работа Ельцина на посту Первого секретаря МГК КПСС — обвал в горах. Он кидался на людей как разъярённый лев. Как же Ельцин кричал, Господи! В день своей отставки, Александр Коровицын, руководитель Киевского района, покончил с собой. А отставок — море…

Лужков сразу понравился Ельцину: этот не подведет. Со временем, их отношения стали почти доверительными. — «Любимому Юрию Михайловичу» — начертил Ельцин (сам, своей рукой!) в прошлом году на новогодней открытке. Лужков не верил собственным глазам: как воробей влетает с размаха в стекло, примчалась к нему этот праздничный адрес.

С фельдъегерем! Лично в руки!

С горбачевских времен на таких бумагах красовалось, обычно, факсимиле Президента. «Чернила» выглядели как живые! Но близким людям (Ростропович, Лужков, Юрий Никулин…) Ельцин лично подписывал свои поздравления. Начинал с Никулина: Борис Николаевич так любил похохотать, а Никулин так заразительно — всегда — его развлекал, что Ельцину очень хотелось сделать ему «что-то приятное».****

– Кредит у Рокфеллера взят, Борис Николаевич, на четверть века, — продолжал Лужков. — Под… я скажу… немыслимые проценты и без досрочного погашения, но Ленин — не спорит, нет у него такой привычки. А если СССР — не платит, Крым (по варианту Аляски) сразу отходит Соединенным Штатам, но Рузвельт под влиянием Черчилля и еврейского лобби в США, неожиданно предлагает Сталину разместить в Крыму новое государство — Израиль.

…Ельцин слушал Лужкова в полуха и видел в полглаза; ему не хотелось говорить с Лужковым о Чубайсе, тем более — о Гайдаре, но ведь им и дальше работать вместе. А как? Как! Если у них — глобальные расхождения?..

Часы отбили еще 15 минут.

– Расчет, Борис Николаевич, понятен… — Лужков набирал обороты. — Если Израиль разместить в Палестине, сразу восстанут арабы, а Ближний Восток — это, традиционно, зона интересов Великобритании. Но Рокфеллер — человек с капитальным мышлением. Ситуация складывается крайне непростая, однако на сторону Рузвельта неожиданно внезапно встает Молотов. Чтобы хоть как-то умаслить Сталина, Президент США предлагает Кремлю поставить в Израиль Кагановича. Получив отказ, Рузвельт предлагает другую фигуру — актера Михоэлса; это предложение будет стоить Михоэлсу жизни. Сталин убьет его в Минске вместе с критиком Потаповым-Голубевым, потому что Михоэлс для Сталина — агент мирового сионизма.

Рокфеллер, Борис Николаевич, никогда не тратил собственные деньги. Крым он быстро реализовал под акции и привлек частные капиталы. Эти акции с удовольствием покупают Гувер, Маршалл, Элеонора Рузвельт, супруга Президента: американцы тянули со «вторым фронтом» ровно до тех пор, Борис Николаевич, пока Сталин тянул с решением по Крыму, то есть — по созданию там Израиля.

– Интересно… – отрешено сказал Ельцин и — повернулся к окну.

– Мощнейший рычаг воздействия, Борис Николаевич, — объяснил Лужков. — Почему конференция союзников была именно в Ялте? В Крыму? Почему не в Москве? Черчилль в 42-ом, когда было очень опасно, прилетал именно в Москву.

– А ка-ак… он летел? — заинтересовался Ельцин.

– Через Тегеран и Куйбышев, — объяснил Лужков, — хотя тревожная обстановка могла усилиться в любую минуту.

Рузвельт активно настаивает: Ялта. Он сам, своими глазами хотел увидеть, что же такое Крым. «Орден на теле Земли», как говорил ему господин Рокфеллер…

Ельцин встал и прошелся по кабинету.

– В Беловежской пуще, Юрий Михалыч, — начал он, — Рассея была перед серьезным выбором. Одно из двух: мы либо Крым забираем, либо — стратегические ракеты. Такое вот условие.

– Я не знал, Борис Николаевич…

– Так американцы сказали: либо — либо… — объяснил Ельцин. — Мы тогда с Леонид-Макарычем решили: ракеты — это лучше. У них же все специалисты разбежались. Кравчук говорит: «Пусть Борис Николаевич забирает ракеты себе». А они у них по шахтам вдоль Европы стояли.

Лужков подумал, что это, наверное, гигантские деньги — собрать «Воеводы» и перевезти их в Россию. Молодцы, американцы, какие молодцы! — оставили Украину без ядерного оружия.

Уж не для себя ли готовят они этот плацдарм? Вот кому в самом деле нужны, очень нужны украинские земли, особенно — чернозем. А где им еще выращивать свою генетическую продукцию? Вся Европа отказалась от ГМО и ГИО: генетически-модифицированных и генетически-измененных организмов. Прежде всего — от искусственной сои.

Рядом с Украиной — Россия. Казахстан. Средняя Азия. 250 миллионов граждан: какой рынок для сбыта продуктов!

Лужков клокотал, — ему очень хотелось сказать об этом Ельцину, но Лужков — не не спешил, он с интересом ждал что же будет дальше…

*Годы пройдут, прежде чем мы узнаем, когда же американцы получили – Эймс – сигнал «раннего оповещения». Видимо, февраль 93-го: из спецхрана разведки в Москве была похищена (снята копия) запись разговора Эймса в ресторане «Чадвикс» с сотрудниками советского посольства в Вашингтоне Черкашиным и Чувахиным. — Иногда КГБ совершал настоящие чудеса: устраивал своим разведчикам побеги из тюрем. Георгий Иванович Бехтер, он же — Джордж Блейк, бежал сам, без помощи КГБ, но Блейк — это уникальное исключение; за кем-то из ребят посылались подводные лодки, а за кем-то — частные самолеты. То были времена Александра Шелепина, Владимира Семичастного и Юрия Андропова. Нынче, при Ельцине, другое отношение к разведчикам.
Вернувшись на Родину, Герой Советского Союза Владимир Горовой так и не смог вытащить из тюрьмы в Лос-Анджелесе своих американских агентов — братьев Уокеров, Джона и Артура, работавших на Советский Союз 17 лет.
Был возможен обмен, но Президент России — лишь отмахнулся!
Джон Уокер не был, как писали газеты, «личным шифровальщиком американских президентов», но благодаря Уокеру, Советский Союз 17 лет (17!) узнавал — день в день, час в час — о всех стратегических решениях Пентагона. — Запуск крылатых межконтинентальных ракет, работа (по всему свету) подводных лодок, прежде всего – с ядерным оружием на борту, новые разработки в системе ПВО, программа «СОИ»…
За работу с братьями Уокер, Владимир Горовой был награжден Звездой Героя. Никто не знал о подлинной миссии Горового в Вашингтоне. Даже генерал Калугин, убежавший в США в 95-ом и выпустивший здесь, в Америке, книгу-донос «Мои 32 года в разведке и шпионажи против Запада».
Когда братья Уокеры были арестованы (через полгода после Горового, их «провалил» наш «связник» — сменщик Владимира Ильича), «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон Пост», наперебой, признавались: из-за работы на СССР братьев Уокеров, Америка проиграла СССР «холодную войну»…
А еще — арабо-израильский конфликт 1968 года. Даже Андропов (кто бы думал, — да?!) не знал подлинные имена связников Горового. Он понятия не имел, где, в каком ведомстве, работают братья Уокеры. Даже руководителю КГБ СССР незачем знать, откуда — на его стол — из года в год идет стопроцентная, тысячу раз проверенная и перепроверенная информация. Однажды он попытался, было, рассказать «об особо ценных агентах» Брежневу. Леонид Ильич замахал руками:
– Не надо, Юра… Ты их береги. А мне — ни слова: поддам и сболтну!..
Андропов дружил с Горовым. Но о том, кто есть его «источник», Андропов спросит Горового уже в больнице, за несколько дней до смерти, врубив в своей палате «на полный голос» телевизор и выгнав в коридор всех санитаров и адъютантов…
Президент России внимательно выслушал Горового. И – ничего не сделал! За работу братьев Уокеров, Российская Федерация осталась должна их семье 200 тысяч долларов США.
До сих пор не отдали! — Прим. автора.

**А.В. Козырев проживает сегодня на «Звездном острове», в Майами, где у него — роскошная вилла. Его соседкой, через зеленую изгородь, долгие годы была Элизабет Тейлор. О том, что Андрей Владимирович Козырев, носитель государственных секретов Российской Федерации высшего уровня, спокойно, без проблем, покинул Россию и получил вид на жительство в США, став колумнистом «Нью-Йорк Таймс» и призывая, с ее страниц, Соединенные Штаты стать — для всего мира! — «великим маяком нравственной силы», удивляются сегодня лишь американские журналисты. — Прим.ред.

***А.В. Коржаков и М.И. Барсуков будут отправлены Ельциным (точнее – его семьей) в отставку за два дня до запланированного ареста «Трианона». Выйдя на пенсию, А.В. Коржаков подготовит сценарий 10-серийного телевизионного фильма о «Трианоне» в Кремле.
Фильма нет. Сценарий не опубликован.
Совпадение? Как знать… — Прим. ред. 

****А что? Что подарить? Кроме «открытки»? Может быть, старый цирк на Цветном бульваре?
Он хоть и «старый», с легендой, но стоит сейчас как новенький. Это Губенко, министр культуры в тот год, помог Юрию Владимировичу «выбить» из премьера Павлова 150 000 000 инвалютных рублей на «великую» инженерную реконструкцию «старого цирка» в Москве.
Если заводы разлетаются — по рукам — со скоростью света, почему бы не отдать сейчас «Цирк на Цветном» Юрию Никулину? В личную собственность. Сначала, в первые годы, аренда, то есть — скрытая форма собственности. Потом, когда все утрясется (вдруг журналисты устроят скандал?), «старый цирк» станет собственностью Никулина и его семьи.
Детей, внуков, правнуков и праправнуков!
С правом продажи.
Новый русский буржуй: Герой социалистического труда, народный артист СССР Юрий Владимирович Никулин…
После такого — царского! — подарка, Большой театр, вся его труппа, в голос обхохатывали своего директора, Владимира Коконина. — В цирке надо работать, в цирке! Какой аттракцион, — верно? Юрий Никулин в секунду становился долларовым миллионером!..
Борис Ельцин — серьезный руководитель (кто спорит?), но даже он, с его масштабом, с его размахом вряд ли бы решился преподнести кому-нибудь — как подарок — Большой театр Российской Федерации.
Даже Майе Плисецкой! — Прим. автора.

Глава сто тридцать девятая

Алешка ходил, как побитая собачонка. Все его раздражало, все ему было не так, даже Елка его раздражала, хотя ссориться с ней — себе дороже, лучше уж сразу повеситься, на первом же толстом суку.

Алешка понимал, что отставка с такой должности, как у него – это маленькая смерть. В обществе нынче не человек важен (он и его мозги, его знания), а должность. Главное в рыночно-чиновничьих отношениях — это должность; там, где должность, там и прибыль. В рынке что главное? прибыль? значит, должность!

Если бы Алешка не витал бы — всю жизнь — в облаках, а спустился бы на землю и, как говорит Голембиовский, «внимательно читал бы книги жизни ея», он бы не согласился на работу в администрации Президента, ибо в администрации Президента — все временно. Удивительная организация! — люди в администрации Президента меняются каждый месяц, уходят, как правило, со слезами на глазах, при этом здесь годами ничего не меняется.

Борис Николаевич… — что? может измениться, что ли?.. В прежние годы мог, наверное, но — не сейчас, когда он стареет прямо на глазах. — Значит… что? С людьми будет постоянная «рокировочка», то шило на мыло, то мыло на шило (кто кого, как говорится!), но при Ельцине здесь, в его администрации, да и в министерствах — тоже, никогда ничего не изменится. Жизнь здесь — период доживания. И — добивания. Не понятно, правда, кто кого больше бьет, Ельцин сотрудников или сотрудники Ельцина. Борис Николаевич полагает, что (избавившись от Бурбулиса), он вздохнет с облегчением и у него теперь будет меньше проблем. — Черта лысого! У таких деятелей, как гаденыш, Ельцин и правительство – это колода карт. А Александр Васильевич, как известно, терпеть не может картежников. — «Вы человек иль дьявол?» — «Я — игрок!» — Вот ведь какой… «маскарад». Видел бы Лермонтов гаденыша! Арбенин — отдыхает, Арбенин — игрок, а Бурбулис — авантюрист-полководец. Почему классика выходит сейчас из моды? Время такое! — каждый второй — это Чичиков, каждый третий — Ноздрев.

Каждый первый — Ельцин. Не много Ельцин или просто — Ельцин. В какой-то момент, в руках у Геннадия Эдуардовича оказалось слишком много власти. Значит что? по этим рукам надо дать. Так дать, чтобы руки — отскочили, иначе они опять потянутся к картам…

– Здравствуй, пидорок!

Коржаков столкнулся с Алешкой абсолютно случайно, в управлении кадров, в дверях, когда Алешка выходил — с «бегунком» в руках — из очередных, по счету, дверей.

– Так вот ты какой… – прищурился Коржаков. – Повернись-ка спинкой, повернись…
Коржаков смотрел на Алешку так, будто хотел выколоть ему глаза.

«На кухне пахло гоном, — усмехнулся Алешка, — это дедушка варил себе суп..!»

– Здравия желаю, товарищ генерал!

Коржаков — палач. У него есть достоинства, наверное, много достоинств. И — один недостаток, только один: Коржаков — палач.

Сколько же палачей среди русских, — это от природы идет, от дикости, от богатства в земле и на море, за которые кто-то кого-то всегда убивает? или просто… характер такой у людей?

Коржаков был чуть-чуть «под шафе».

– Ты че в стенку-то влип?.. Попкой вертанись, говорю! Посмотреть хочу!

– Штанишки тоже снять? — улыбался Алешка. — Я без трусов хожу!

– Да ну? – удивился Коржаков.

– Ага.

– На всякий случай?

– В Кремле работаю, Александр Васильевич, мало ли что! Встречу… вдруг… Коржакова, а он жопу захочет… увидеть. В Кремле, товарищ генерал, я ко всему готов; здесь такие приятные встречи!

Пьяно набычившись, Коржаков в упор изучал Алешку.

– Ишь говорливый какой… — выдавил он.

Алешка развел руками:

– Профессия, Александр Васильевич…

– Знаю! — отрезал Коржаков. — Древнейшая!

– А вместо Бурбулиса будет теперь Березовский?

– Ишь… говорливый какой!.. — повторил Коржаков, но уже — с какой-то другой интонацией. Алешка, кажется, начинал ему нравиться. Зато сам Алексей Арзамасцев так испугался своего хамства, что у него, вдруг, подогнулись ноги: блин, это же Коржаков… Ко всему прочему — пьяный!

На Алешке были роскошные вельветовые джинсы (подарок Геннадия Эдуардовича). С тех пор, как Бурбулиса — «маленечко того», они ни разу не встречались: он так и не вышел из запоя, врачи разводили руками: старт дан на месяц!

Джинсы бросались в глаза.

– Прикажете… снять? – тихо спросил Алешка.

Он повернулся к Коржакову задом и демонстративно выставил попку:

– Нравится?

Как глупый раб перед патрицием, Алешка хамил еще больше, потому что от «зажима» он мог сейчас только хамить,

Алешка, короче, сам нарывался на смерть; Коржаков от такой дури аж рот открыл.

Ты пассивный или активный? — вылупился он.

– «Обманул ты меня, мой противненький, не пассивненький ты, а активненький!..» — кокетничал Алешка, прикрывая ладонью глаза.

От Коржакова несло коньяком. Был еще какой-то запах, вроде бы одеколон. Коржаков считал, что одеколон отгоняет коньяк. Генеральский коктейль — пот, коньяк и одеколон; «убиться веником», как говорил (в таких случаях) бывший Государственный секретарь Российской Федерации.

– Отвечай! — рявкнул Коржаков.

– Ой, товарищ… — кокетничал Алешка, прикрыв ладонью глаза, — не углубляйтесь, пожалуйста, в мою психику..!

…Коржаков был так уверен в себе, что он никогда не спешил. Тяжело передвигаясь по неуклюжим коридорам Кремля, Коржаков (он быстро толстел) олицетворял собой новую, «посткоммунистическую» систему власти: будет так, как я хочу.

В каждом чекисте есть что-то от Сталина. Русские — они ведь разбойники, русские чекисты — это не люди, это живые камни; в школах КГБ их учат ненавидеть людей и подозревать их во всех смертных грехах.

Таким людям, как Ельцин или Коржаков, можно доверять свое будущее?
Коржаков злобно смотрел на Алешку:

– Ты меня подбешиваешь, парень!

Его внутреннее состояние — быть настороже. Сам он, при этом, делает все, что хочет. Хозяин! До Коржакова все «пэры Кремля» (Сталин — не исключение) были осторожными людьми. Все Члены и кандидаты в Члены Политбюро, все Секретари; самым коварным — в последние годы — был, между прочим, Леонид Ильич Брежнев, «самый добрый человек на свете», как называли его подхалимы. Он в секунду расправлялся с людьми. Как Леонид Ильич расправился с Полянским? На заседании Политбюро, под самый конец, Брежнев вдруг достает из бокового кармана пиджака какую-то бумажку. Если гадость какая, так сразу вылетает бумажка:

– Товарищи, еще один вопрос…

Дмитрий Сергеевич Полянский, Член Политбюро ЦК КПСС, отвечавший в Советском Союзе за сельское хозяйство, сидит за столом заседаний рядом с «царем всея Украины» Шелестом и чертит, от скуки, каких-то петушков.
Так увлекся, что ничего не слышит.

– Митя, очнись… — шепчет Шелест.

– А..?

– Про тебя говорит…

Через секунду, Член Политбюро Полянский перестанет быть Членом Политбюро. И отправится в далекую Японию… — послом.

– Так ты… какой? — напирал Коржаков.

– Я? Дохлый.

Военного человека всегда можно узнать по запаху одеколона…

– Дохлый? Дама, что ли?

– Вы смущаете, мужчина!..

– Запомни: я правду люблю.

Какие старые слова,
А как кружится голова… –

напевал Алешка…

Он по-прежнему закатывал глазки и кокетничал, как умел.

– Задняк, значит, — догадался Коржаков. — Голубчик с дыркой!

– Фламинго.

– Ты мне голову не морочь! — заревел Коржаков.

– Убьете?

– Я?..

– Вы.

Коржаков оглянулся. В коридоре никого не было; если кто-то и появлялся, то увидев Коржакова сразу исчезал.

Он чуть-чуть протрезвел. Люди быстро трезвеют от чужого хамства.

– Разрешите пройти, товарищ генерал?

– Выгнали?

– Конечно.

«А то вы не знаете… — хотел съязвить Алешка, но остановился: пристрелит ведь, к черту. Потом — как в песенке: «…и никто не узнает, где могилка моя!»

– Чтобы умно соврать, товарищ генерал, надо приложить массу усилий, – начал Алешка, но Коржаков — уже не слушал:

– Ты всегда такой бойкий?

– Профессия… — объяснил Алешка.

– А не дурак, я смотрю.

– Готов лечь под кого угодно!

– Шутишь?

– В каждой шутке, Александр Васильевич…

– Понравиться хочешь?

– Так точно. Ищу свое место в жизни! — отрапортовал Алешка.

– Уже нашел, я думаю…

Коржаков кивнул на его задницу.

– Проба пера, — развел руками Алешка.

– И как?

– Честно? Не очень!..

– Почему ко мне не пришел? Так, мол, и так — домогается. Я б тебя Борису Николаевичу предъявил.

– А то он не знает… Про нравы.

– Знает. Но не все!

– Все знать…

– …это инфаркты, — кивнул Коржаков. — Наше дело — маленькое. Беречь его, вот и… все.

– Хорошо сказано, Александр Васильевич.

– Знаешь, почему нормальные люди мало живут? С чего идут все наши беды?

– Знаю. Все на венках. Все причины: от жены, от детей, от товарищей по работе…

– А со мной бы хотел поработать?

– На вас? Почему нет?

– Ты ж и Гене, поди, клятву давал.

Алешка смотрел на Коржакова, как на идиота.

– Хочешь жить — умей вертеться, Александр Васильевич, — выпалил Алешка.

– Быстро предаешь, — усмехнулся Коржаков. — Почему?

– Из-за угроз.

– Угроз?

– Конечно. Нынче повсюду угрозы. Ну и вертишься… — как можешь. Каждый сейчас за себя. А уж потом — за Россию. Поэтому Борис Николаевич у нас навсегда.

– Думаешь?

– Вся жизнь сейчас — это какое-то не правильное действие.

– Да ну?! А как быть с тем, что достоинство — не продается?

Алешка пожал плечами:

– Если жизнь по другому руслу идет…

– …так-так, — подначивал его Коржаков…

– …и на этом пути…

– …нет больше такой остановки — «Достоинство»…

– …не выпрыгивать же на полном ходу! — выпалил Алешка. — Нынче все имитируется, Александр Васильевич! Все, кроме цирка, потому что цирк — это всегда риск для жизни.

– Цирк везде, на каждом шагу? Везде, кроме цирка?

– Вот я и говорю, — обрадовался Алешка. — Ельцин у нас навсегда!

Коржаков недоверчиво покачал головой.

– Это ты брось, — посоветовал он. — А вот те, кто придут потом, после него, те уже навсегда…

Если, конечно, Коржакова не будет, — вдруг добавил он, — улыбаясь.

Алёшка хотел, было, возразить, что Коржаков, мол, у Ельцина будет до века, ибо мир без старосты — что сноп без перевязи, но Коржаков не дал ему даже слова сказать.

– Можешь понадобиться, – предупредил он. – Если на шефа — накатит, если он загрустит по Бурбулису, предъявлю тебя как вещественное доказательство!

Алешка — аж рот раскрыл. – « — А по мне… по мне он может загрустить?..» — хотелось крикнуть Алешке, но Коржаков развернулся и — быстро ушел. Как-то сразу исчез в коридоре; он и возник-то в дверях неизвестно откуда, как мираж, а сейчас так же резко ушел, как ветром сдуло, зато Алешка успел заметить, что спина у Коржакова — совершенно сутулая, да и сам он — ужасно выглядит, намного старше своих сорока двух.

Глава сто сорок вторая

…Это ж надо, как он сбивал с себя снег! — мокрый, в снегу, а ему — забава: Виктор Петрович сейчас как в баню сходил. — Отчетливо видно: русский. И — не просто русский (в их доме — все русские), а русский до мозга костей, до одури, если угодно, ибо какой русский — без одури?

Не удержался Виктор Петрович, не смог; Наталья Дмитриевна глядела с укором, конечно, но — молчала, не ее это дело — встревать! Рюмаха — с ноготок, будто для лекарства, — ну и как тут удержишься? Это евреем надо быть (или — англичанином), чтобы удержаться, а Виктор Петрович — русский, да еще и — писатель!

Резануло, однако: Александр Исаевич спросил у Астафьева, почему, вдруг, он оставил Вологодчину (десять лет ведь провел!) и — вернулся в Овсянку?

− Как «почему»? — удивился Астафьев. − Умирать.

Сказал как отрезал, в каждом слове — честность. Астафьев — открыт, он с необыкновенной готовностью доверяет Александру Исаевичу все свои мысли, но ему не ловко за столом, даже аппетит пропал и водка — не помогает.

Астафьев высоко ценил «Архипелаг ГУЛАГ»: Солженицын постепенно открывал тайную историю России. Мощное дыхание интеллектуальной свободы! — специально, Виктор Петрович никогда не следил за Солженицыным («Раковый корпус» он вообще не читал), но «ГУЛАГа» достаточно, чтобы Солженицын был назван классиком.

Ему интересно, ему очень ужасно хочется вглядеться в Александра Исаевича, потому что таких людей, как он, история может оценить только впоследствии, спустя годы. Многое ему не понятно. Совсем-совсем не понятно — почему Солженицыну так нужен Вьетнам? Война во Вьетнаме? Это же он обьявил, Солженицын: «Поеду в США, буду говорить в сенате, буду беседовать с Президентом, хочу уничтожить Фулбрайта и всех сенаторов, которые намереваются идти на соглашение с коммунистами. Я должен добиться, чтобы американцы усилили давление во Вьетнаме…»

Да здравствует кровь? Да здравствует война во Вьетнаме?!

Великий антисталинист, но все у Александра Исаевича — как-то по-сталински. Боролся с ГУЛАГом и выстроил, в ответ, свой ГУЛАГ? Для коммунистов? Сам не заметил, что выстроил, потому что от души строил?

Если поставить Александра Исаевича почётным надзирателем в его ГУЛАГе, он бы не отказался?..

За этим и приехал Виктор Петрович в Вермонт: вглядеться в этого человека. Ну и — поговорить, конечно; глядя на Ельцина, на людей и людишек, обсевших его с разных сторон, Астафьев понимал, будущее России — это новая тирания. Основная идея либерализма — это осуществление свободы личности. Основной метод действия — устранение всего того, что грозит существованию индивидуальной свободы. Если вся Россия сейчас — в руках олигархов, даже спецслужбы, если от их звонков (и просьб, больше похожих на приказы) зависят все генералы страны, о какой «индивидуальной свободе» мы говорим?

Как каждый настоящий подпольщик, Александр Исаевич хорошо чувствует людей. Привык искать провокатора: он всегда в обороне и всегда начеку. Это — уже привычка, даже с семьей, за столом, под водочку, когда он сердечно старается завести своего гостя на глубокий и предельно искренний разговор, Александр Исаевич не может продешевить, такой у него образ. Стул под ним как трон. Ему нафиг не нужен этот трон; чтобы быть писателем, Александру Исаевичу и стула достаточно, но этот трон преподнесли ему люди, так что он — не виноват!

Да, — он бы согласился, наверное, быть на земле единственным писателем. Взвалить на себя эту миссию — за всех! — Собираясь в Вермонт, Виктор Петрович целый день мучился с решением: с чем же придти ему к Солженицыным? — С бутылкой? банально! с коробкой духов для Натальи Дмитриевны? странно как-то… в итоге, Виктор Петрович принес настоящий подарок, трогательный: елочные игрушки фабрики «Бирюсинка» из Красноярска, целых двенадцать штук в красивой коробке. Солженицын — классик, Виктор Петрович сидел перед ним за столом как школьник — перед учителем, но ему, вдруг, показалось, что у Александра Исаевича — диктаторские замашки. Их разговор начался с главного: как там в России? Солженицын вдруг вспомнил статью Горького «О русском крестьянстве», запрещенную в СССР. Астафьев слушал с удовольствием; он статью не читал, но Горького — ценил. Солженицын говорил, что Великий князь Сергей Романов рассказывал Горькому о поездке царской семьи в Кострому, где их встречала многотысячная толпа людей, прежде всего — крестьян.

«Они же совершенно такие, какими были и в 17-ом веке, — сказал, вдруг, Великий князь Николай Михайлович, обращаясь к царю. — Это — плохо, как ты считаешь?»

Николай Александрович пожал плечами и — не ответил.

Он никогда не отвечал на сложные вопросы.

− Ну а с чего им меняться-то? — удивился Астафьев. — При таких далях, как наши, они ж людей-то не видят. И друг друга не видят…

Нехитрые закуски, домашний холодец, овощной салат — врачи рекомендуют Александру Исаевичу помидоры (это для вен), огурцы (это для сердца) и зеленый лук (выводит холестерин) — квашенная капуста и нарезка красной рыбы из магазина, за ними — борщ (а обещаны еще и голубцы с австралийской говядиной), — стол, приготовленный Натальей Дмитриевной, был, скорее, дежурным, не праздничным, но для хорошей беседы стол и обжорство не так уж нужны: Виктор Петрович приехал сюда не на обед, а на встречу.

Это — подчеркивалось. Александр Исаевич — ни в ком не нуждается, а о России — все знает и так; читая газеты, журналы и письма, он умеет читать между строк. Но все вопросы, конечно, только о России. А как?! — об Америке — это не интересно!

− Молодёжь из Овсянки небось в город ушла? — быстро спрашивал Солженицын, доставая блокнот и карандашик, чтобы делать пометки.

«Привычка свыше нам дана»: Александр Исаевич ловко конспектировал все, что говорили его собеседники.

− Кто мог — сбежал, — вздохнул Астафьев.

− А те, кто остался? Ненавидят деревню?

Резануло, — как-то зло говорит Александр Исаевич, будто в радость ему, что он нынче — в Вермонте, а не на Енисее, где — сплошная беда.

Показалось?

− Ненависть — сильное чувство; у молодежи сейчас нет сильных чувств.

− А любовь? — спросила Наталья Дмитриевна, оторвавшись от холодца. — Любовь?!

− Ее нет, — твердо сказал Астафьев. — И никогда больше не будет. Они не знают, что такое любовь. И настоящей семьи в России тоже никогда больше не будет. Всем надо быть богатыми, — какая тут любовь?

− Вы так категоричны… — протянула Наталья Дмитриевна.

− В России живу, — развел руками Астафьев. — Парни в Овсянке дихлофос пьют. Что-то с чем-то смешивают… буль-буль-буль… — ну и готово! — Полное безразличие и принципиальная непросвещенность. Я тут в Потёсово заглянул, Александр Исаевич; большая деревня под Канском, дома — здоровенные, богатые, лоснятся как самовары, а школа — деревянная, старая. Полностью сопрела. Захожу в коридор, ребятишек как кур на хозяйском подворье. А я немножко устал смотреть на аудитории, где на половине лиц — печать вырождения. — «Ну-ка, — говорю, — девочки-мальчики… повернитесь-ка глазками. А в Сибири всегда были страшно красивые девки. — Матерь Божия! Я… глазам не поверил. Два или три поколения досыта покормили… — так школа набита… все красавицы будущие. И — с интеллектом.

− Им тоже деньги нужны? — перебила Наталья Дмитриевна.

− Так если… нарядиться не во что? Девки — роскошные, видные, а форма у них, школьная форма, уж десять раз перешита и сидит как мешок.

А девки — умные. Знают: если муж будущий — из соседнего класса, ты вовек не оденешься. Одеться можно только в Москве. А где еще-то? Если повезет — в Красноярске. Только до них еще добраться надо, до магазинов-то… — ну, и что ей делать? девке-то? как же без денег?

Его так и подгрызало поинтересоваться у Александра Исаевича: зачем ему борода шкиперского фасона? И почему, если ему так нравится борода, он не носит усов?

Хулиганить Астафьев не решился. Здесь, в их доме, другой жанр; это не Букингемский дворец, конечно, но все же…

За обедом, Александр Исаевич напомнил Астафьеву его «Проклятых и убитых», «смертную переправу» через Днепр. Он ведь тоже там был, на Днепре. Те страшные штурмовые удары в его памяти — навсегда посвежу. Все, как писал Астафьев: эти первые подразделения, конечно же, погибнут, до берега не доберутся, но в воду уже идет другой народ, третий, пятый… они валятся в реку и будут плыть, булькаться в воде до тех пор, пока немец не выдохнется, не израсходует боеприпасы…

Астафьев потянулся, было, к графинчику, но тут же — отдернул руку:

− 20 тысяч погубили.

Ему то и дело становилось неловко. Внешне — все просто, Солженицын — легок и весел, приветлив, но между Астафьевым и этим домом все равно есть (сразу образовалась) какая-то дистанция. Все вроде бы мирно, сердечно, а все равно — какая-то напряженность; Виктор Петрович, все-таки, Герой социалистического труда и трижды лауреат.

Любимец Горбачева, между прочим… — это мешает?

− К чему ж так придем? — быстро, почти скороговоркой, спрашивал Солженицын, что-то помечая в блокнотике. — Дети от бедности звереют. Взрослый — выдержит, хотя и — не каждый. Но если форма на девочке каждый год перешита… — она какой вырастет?

− Главная ценность — отсутствие ценностей.

− А мораль? Отсутствие морали? — продолжал Александр Исаевич, не отрываясь от блокнотика. — Что нас ждет-то в итоге?

− Потери. Народ потеряем, вот что…

− Или — уже потеряли?

Александр Исаевич уселся, наконец, максимально удобно; Наталья Дмитриевна осторожно засунула под спину Александру Исаевичу небольшую подушечку («Спина устает», — извинилась она) и разговор — начался.

− Что будет? — переспросил Астафьев, озираясь по сторонам; он никогда не видел, как живут богатые люди и какие у них дома, сколько здесь, в гостиной, всего необыкновенного, особенно — на стенах: фотографии, какие-то картины (старых вроде бы нет, но картин — много), рисунки…

− Морока будет, — объяснил Астафьев. — Борис Николаевич наплодит богатеев, они окрепнут, развернутся, снесут Ельцина, чтобы стать еще богаче и — станут. Это будут самые богатые люди в истории человечества.

− Бывшие коммунисты, — заметил Солженицын.

− И — комсомольцы, — согласился Астафьев, — скорее — комсомольцы. Как только Ельцин ослабнет (просто сопьется, я думаю), свои же и скинут. Власть же — не у него. У тех, кто рядом. И у тех, кто рядом, она навсегда.

− Повязаны?

− Все. Любой нормальный человек всю эту шоблу сразу пересажает. Самое лучшее, что мог сделать Михаил Сергеевич, это попытаться сохранить себя формальным руководителем оставшегося Советского Союза, но он Михаил Сергеевич — запутался, хотя из всех наших руководителей это был самый обаятельный и, я считаю, разумный человек.

− Запутался в свободах?

− Не рассчитал, — согласился Астафьев. — Свобода это свобода, как ты ее рассчитаешь? Либо она есть, либо ее нет. Свобода налетела как ветер, ну и подхватила его, голубчика, закружила; при таком-то буране кто ж выживет?

Если бы американцы не защищали Горбачева, его б наша ЧК давно бы прикончила.

− Даже так? — удивился Солженицын. — Но вот… смотрите: Андрей Дмитриевич, — оживился он, — прислал мне свой проект Конституции. Давно прислал уж с год, наверное, — я, честно, не читал, недосуг был, да и не люблю я эти «утопии», а Андрей Дмитриевич — искренний утопист.

Тут, вдруг, выдалось время, — Александр Исаевич повернулся к жене, выразительно показывая пальцем на свой кабинет, — осилил я… принеси, Наташенька, будь добра… только две странички. И даже пожалел, однако, что взялся читать. Читаю и вижу: утопия. Любая утопия — это немножко глупость. Когда желаемое выдается за действительное, это всегда немножко глупость. Но я бы… — вдруг помедлил он, — я бы… написал…

− То же самое?

− Именно! — воскликнул Солженицын. — Андрей Дмитриевич выразил, так сказать, общее мнение. Вот, смотрите… — Наталья Дмитриевна, чуть-чуть задохнувшись, подала Солженицыну небольшую, чуть запыленную папку с надписью «Проект Сахарова» и Александр Исаевич сразу достал нужный листок. Читал вслух: — «Конституция Союза гарантирует гражданские права человека — свободу убеждений, свободу слова и информационного обмена, свободу религии, свободу ассоциаций, митингов и демонстраций, свободу эмиграции и возращения в свою страну, свободу поездок за рубеж, свободу передвижения, выбора места проживания, работы и учебы в пределах страны, неприкосновенность жилища, свободу от произвольного ареста и необоснованной медицинской необходимостью психиатрической госпитализации.

Никто не может быть подвергнут уголовному наказанию за действия, связанные с убеждениями, если в них нет насилия, призывов к насилию, иного ущемления прав других людей или государственной измены…»

− А что Сахаров понимает под «государственной изменой»?

− Свержение строя, наверное.

− А это измена?

− Хороший вопрос, но я — о другом: читаю — и как будто я написал. Попроси меня — напишу слово в слово. А ведь — утопия!

− Чистой воды, — согласился Астафьев, принимаясь за поданный борщ. — Митя Карамазов; Булгаков с него Чарноту писал. У меня вопрос: такому парню, как этот буян, нужна Конституция?

− Сахарова!.. — засмеялся Александр Исаевич.

Он сразу понял, о чем, наяривая борщ, скажет сейчас Виктор Петрович.

− А Федя Протасов? Ему ж до фени все эти «гражданские свободы»… — как там у него? Свобода ассоциаций?

− Митингов и демонстраций.

− Вот-вот! — засмеялся Астафьев. — У этого товарища, у Феди, другая проблема…

− Жена.

− Прекрасная жена и прекрасная мать, — напомнил Астафьев. — Но вот же беда: изюминки нет!

− И Федя — к цыганам…

− И Федя — к цыганам, — согласился Астафьев, быстро покончив с борщом. — Нельзя понять русского человека со стандартной линейкой в руках. У нас это — от просторов; разве просторы… русские… можно линейкой измерить?

Александр Исаевич — задумался. Все знали в этом доме: если Александр Исаевич — задумался, его лучше не трогать. Да и подойти-то не получится, даже окрикнуть; сидит человек, опустив голову и уставившись в одну точку. Он — как камень, а с камнем как разговаривать?

− В Европе — все по стандарту и люди — тоже по стандарту. Вот почему русским так скучно в Европе; удали не хватает, просторов! Что б — на коня и — поминай, как звали! А Конституция — это стандарт; Андрей Дмитриевич, уважаемый, решил удаль на свободу выпустить. Нельзя этого делать… — повысил голос Астафьев, промокнув губы кусочком хлеба, — если русская удаль на свободу вырвется, она все разнесет, это тогда — запорожская Сечь, это уже не государство…

Виктор Петрович подумал, вдруг, (показалось с чего-то), что он не правильно держит ложку. В этом доме — не правильно. То есть ложку он держал как привык, по-деревенски, всеми пальцами сразу. В Солженицыне, наоборот, не было ничего деревенского. Он во время беседы не много барствовал: ложка для крестьянина — это черпак, чем больше в черпаке, тем лучше (у крестьянина — своя «мера»: чем больше, тем лучше!), а Виктор Петрович еще и облизал эту ложку по старой деревенской привычке, да и тарелку — хлебушком протер. Наталья Дмитриевна даже растрогалась:

− Правда, вкусно?

Добавки не было — не предусмотрено. Какая еще добавка, если на столе — не мало закуски, а впереди — голубцы?

− Ну и какой же строй? Какой строй идеален в России? — вдруг быстро спросил Солженицын.

Он поднял лицо и в его глазах мелькнули злые, очень злые огоньки.

− Строй..? — переспросил Виктор Петрович. — Стыдно сказать…

− Советский? Всякий народ — стихия анархическая. Если коммунисты вели государство вон сколько десятилетий, не встречая, замечу, никакого сопротивления, никаких помех, значит само государство несет в себе такую возможность? И народ?

Астафьев с сожалением смотрел на пустую тарелку; он сразу понял, на что сейчас намекает Александр Исаевич:

− По-моему убеждению, — с древности идет, — так? — русский народ всегда хотел, чтоб государство у нас было бы без власти над человеком.

− «Царь сказал, а бояре не согласились…» — кивнул Солженицын. — Новгородское вече; значит, можно было не соглашаться?..

…А Астафьев ему — нравился. Астафьев — из его деревни, с его двора; есть в нем что-то и от Ивана Денисовича (его раны — от жизни, от Сталина; ранен, но не покорен), и от Матрены… да от всех сразу! Пастух и пастушка, образ России, где все не похожи друг на друга, но все — как один.

Братство: народ в деревне вроде бы порознь, а все равно братство. Все они, Иван Денисович и Матрена, Борис и Люся, все они — братья и сестры, это ведь у Астафьева однажды вырвалось (и Солженицын напомнил ему эти слова): «Русские люди, как обнажено и как не злопамятно ваше сердце!..»

− Было такое, — согласился Виктор Петрович…

Было! — в военной книге, в его «Проклятых и убитых», когда речь зашла о 43-ем, о Харькове, где храбрые советские полководцы (Голиков, Ватутин, Рокоссовский, Рыбалко) «вместо одной… армии Паулюса, погибшей под Сталинградом, задушили в петле, размесили в жидких весенних снегах шесть советских армий!»

Астафьев — злой, а злиться не умеет. Так любит пастуха с пастушкой, свою Россию, всех этих мужиков и баб… — видно же, видно, что любит, даже зависть берет, как любит, неотделим он от них, жизнью сроднился и душой. Александр Исаевич — чужой. Его взгляд — это взгляд со стороны. А у Астафьева — другой взгляд, не сверху вниз, а — прямо в лицо, в глаза, в сердце: на одном погосте лежать будем, дома наши бок о бок и могилы — тоже, бок о бок, еще ближе, однако, чем дома…

Такой взгляд — изнутри идет, из самой народной жизни, из ее глубин. И прав Астафьев, прав: Советский Союз доставал из человека все самое лучшее и никакая власть в России, не боярская, не царская, не вглядывалась так в человека, как Советская власть.

Не чужая была, потому и народ при этой власти жил (год от года) все лучше и лучше.
Да, — достаток медленно приходил, очень медленно, «перекосов», идиотизма и «перегибов» хватало, причем — с лихвой, но у народа было горячее желание жить, особенно — у молодежи, не для себя жить, не на карман, а так жить, что б о тебе знали все — о тебе и о твоих успехах, о твоем деле…

− Народ в России, — уверенно начал Виктор Петрович, — никогда не любил государство. Отсюда — «охота к перемене мест», больше похожее на бегство и — вечное беспокойство. В деревнях, — мы же знаем, — ни одной радостной песни. В отличии от городских. От уголовного элемента… — подчеркнул Астафьев. — А в деревнях — одна радость: припевки по вечерам, частушки, но это уже — конец века. Прежде… «этот стон у нас песней зовется…» — так? только стон и был. Отсюда же — русская стойкость к жизни. И — наше знаменитое: «от дела не бегай, а дела не делай»; в нашей отечественной жестокости… — замечали, наверное, Александр Исаевич, — есть невероятная изощренность. Ловили кого-то, вскрывали — так? — несчастному брюхо, вытаскивали из живота (найти же надо!) тонкую кишку, но русские мучители — прекрасные анатомы, и прибив эту кишку к какой-нибудь березе, гоняли вокруг нее человека, истекающего кровью, как собачку, пока человек не подохнет.

− Об этом Горький писал, — заметил Солженицын. — А Гапона при этом у себя на квартире держал, как и мастерскую для бомб, хотя про мастерскую — все-таки не доказано…

− Забавно, наверное: видеть, как из живота вылезает тонкая кишка.

− И — вокруг березы?

− Вокруг, — вздохнул Астафьев.

Они замолчали. Что ж говорить, если по молчанию — все ясно.

− Баб нигде так не били, как в русской деревне, — сказал, вдруг, Виктор Петрович.

− «Бей жену обухом, припади да понюхай — дышит? морочит? еще хочет?!» — согласился Солженицын.

− Еще лучше, — напомнила Наталья Дмитриевна, подавая голубцы, — «Жена бывает дважды мила — когда в дом ведут и когда в могилу несут.»

Александр Исаевич очень любил это блюдо, но там, где мясо, там должна быть диета; мясо убивает страшнее, чем водка, так что Александр Исаевич сейчас получил всего-ничего: один голубец, только один, да и тот — не большой.

− Их много, кровавых-то…

− Поговорок?

− Поговорок, Наташа, — вздохнул Александр Исаевич. — Каждая вторая — на крови.

− Ты же их любишь! — Наталья Дмитриевна удивленно пожала плечами. — А поговорки у нас — хуже мата…

− Так я и мат люблю! — засмеялся Александр Исаевич. — «Чем больше бабу бьешь, тем щи вкуснее!» Но это ж — для красного словца!..

Нет, — я согласен, что ахинея… — помрачнел Солженицын. — Там, где народ, всегда есть место для ахинеи. Или — сплетни. Русский народ не может без сплетен. Недоверчивость — это у нас в крови. Но разве сплетням можно не верить? Или — слухам?

− Или — слухам, да… — согласился Астафьев.

Какие вкусные голубцы! В этом доме всегда так кормят? — позавидовал он.

− Отсюда и — общесоветская идея. Воспитание нового человека. Тоже ведь ахинея! Из советских людей, как мы видим, вылупились не плохие олигархи. Главное — как быстро!

− ГУЛАГ… работал на сверхдержаву… — задумчиво протянул Виктор Петрович, — это факт. Но мы же стали сверхдержавой. Это — что? все… ГУЛАГ, что ли?..

Солженицын насторожился:

− ГУЛАГ — это опора. Главная опора Сталина.

− Спорить не буду, — поднял руку Астафьев, — а вот спросить — спрошу. В Первую мировую были такие подвиги, как у нас? В СССР? Сталин — исхитрился и достал из русских самое русское.

− Что же?.. — медленно произнес Александр Исаевич.

− То, что мы с вами видели на фронте.

− Я видел то, что видел.

− Понимаю, — вздохнул Астафьев, — понимаю… То, о чем говорил Фридрих Великий: «Русского надо дважды убить, а потом — еще и толкнуть; только тогда он упадет…»

− Красивая фраза.

− Красивая, — кивнул Виктор Петрович. — Но правдивая, — верно? Кто войну-то выиграл, если не мы? Ведь «За Родину, за Сталина» шли, то есть соединилось: Россия и Сталин, Россия и — новый Бог. И этот Бог — еще и человек! В том-то и дело, что соединилось. Отсюда — и подвиги; во имя Бога русский всегда шел на подвиг; смерть за Бога — это бессмертие. Это — сразу бессмертие, в ту же минуту. Кто в России был Богом? Живым Богом? — Цари? Александр-освободитель? Как бы не так! — грохнули освободителя за милую душу! Даже Пушкин не стал для людей Богом, а Сталин — стал. Ну и что нам с этим делать?.. Идиотизма в нем, в товарище Сталине, выше крыши, как говорится! Вагон и маленькая тележка, но ведь… стал же, стал…

Александр Исаевич — помрачнел: ну вот и схлестнулись! Он уже тысячу раз слышал эти слова: избегая любого приобщения к социализму, Солженицын не увидел, не понял, что в России нет больше России; ее, матушку-Русь заменил Советский Союз.

Невозможно согласиться! Пройдет год-другой, и Советский Союз, заменивший (сломавший?) Россию, снова кто-то заменит? Капиталистический Советский Союз? Рыночная Россия? Или, даже, и не Россия вовсе, а Рыночная Российская Федерация?

Не может быть…

Это противоречит здравому смыслу!

Как кошка в минуту опасности, Александр Исаевич тут же изменился: в любом споре надо так выбрать момент, чтобы плюнуть первым.

Отплевываться — труднее, чем плюнуть; золотое правило…

− Все эти граждане, что Сталин, что Мао, учитель всех азиатов, что Гитлер или Пол Пот, все они хотели поднять свой народ.

Александр Исаевич откинулся на спинку стула.

− Кто ж не хочет? — заметил он.

− Конечно, — согласился Астафьев, — только как его поднять, народ-то, если он — не поднимается?

Значит, надо этот народ изменить. Пол Пот (самый дикий из них) пошел дальше всех. Расселил, на хрен, весь свой Пномпень.

− Столица? — заинтересовалась Наталья Дмитриевна. Она быстро убирала тарелки, чтоб подготовить стол к чаю; Виктор Петрович успел заметить, что обеды в этом доме проходили молниеносно. А после обеда, наверное, снова работа: что ж время терять?

− Столица, конечно. И город, — а там, поди, тысяч триста было народу, — пошел на все четыре стороны. В полном смысле этого слова: те граждане, кто жил на юге Пномпеня, строем пошли на юг — в деревни, в поля. На перевоспитание, потому что город — это всегда разврат, подлинная жизнь — только в деревнях; так убежденно говорили товарищ Мао и его верный ученик — товарищ Пол Пот. — Те, кто жил на западе от пагоды Ват Пном-Пном, тех, значит, определили на запад…

− …тоже в деревни? — удивлялась Наталья Дмитриевна…

− …ну а куда же еще?.. там либо джунгли, либо деревни, хотя деревни — это тоже джунгли.

− Всех выгнал? — заинтересовался Солженицын.

− Всех! Город был мертв. Канализация тут же говном забилась и навеки вышла из строя. А по улицам только крысы и бегают; даже монахи из монастырей тоже пошли в поля, на работы, хотя они — отшельники и ничего не умеют, даже суп сварить не умеют, но мирянам положено их кормить и беречь. — Самые умные, конечно, тут же сбежали из этих деревень и болот к партизанам, потому что ГУЛАГ при Пол Поте повсюду и смерть — тоже повсюду: неземная пустынность и беспросветное отчуждение.

− И как закончил Пол Пот? — спросил Солженицын. — Уместно напомнить.

− Собаке — собачья смерть, — согласился Виктор Петрович, — однако выяснилось: народ поддается дрессировке. Пусть с трудом… но поддается! — Я вот… понять хочу. Товарищ Чикатило, Андрей Романович, тоже Сын Божий? Бог и его создал по Своему образу и подобию? Или он не всех… товарищей… создает по Своему образу и подобию?

Солженицын — увлекся:

− Какой же ответ?

− Простой, наверное… очень простой, — повел плечами Астафьев. — Не было бы ГУЛАГа, не было бы и Чикатило. Разные были душегубы, особенно — на Владимирском тракте. Там ведь — люди, мало похожие… на всех остальных.

− На русских? — улыбнулась Наталья Дмитриевна.

− На всех остальных, — строго повторил Астафьев. — В спину каторжан камни кидать! Это по-русски? Так ведь кидали, да… описанный факт. А по тайге сколько народу разного шлялось? Но таких, чтоб глаза сожрать… — а Чикатило жрал, — такого никогда не было.

− Так это и есть мутация русского народа? — спросила Наталья Дмитриевна, присев на краешек стула. Она даже забыла про варенье и чай.

− Не знаю, — ответил Виктор Петрович, — но в деревнях сейчас… кого только нет. Скоро будет так, я думаю: каждый второй или третий — чуть-чуть Чикатило. Молодежь особенно. Когда кругом бандиты, кому же подражать? Если не бандитам?! А мордовороты там такие… о! Впечатляют. И парни — впечатляются. За ними — и девки. Как девке без парня жить? Срамота! А срама нынче никто не мает…

Александр Исаевич не поверил. Рязань, конечно, тоже деревня, но Москва — рядом, два часа на электричке, значит Рязань — уже не деревня.

− И каждый второй, вы говорите, сможет… убить?

− Боюсь, что — да, Александр Исаевич… — я когда «Печальный детектив» набросал, за бортом такой материал оставил, что меня… за одно только это… надо было повесить. Я ж (кроме всего прочего) какое-то упреждение делал обществу нашему, читателям… а они — сердятся! Жизнь, мол, представлена у Астафьева как выгребная яма. То он нас в вытрезвитель провожает, то, значит, ребенка грудного черви съели.

− Черви?! — изумилась Наталья Дмитриевна. — Какие еще… черви?

− Белые видать. Я их сам-то не видел, повезло.

− А как ребенка могут черви съесть? — удивился Солженицын.

− Обыкновенно, — сказал Астафьев. — До косточек съели… А поговорки, — вы заметили? — как у нас поговорки изменились? Даже в деревнях?

− А как?

− «Эх, жить весело, да бить некого!»…

− Старая, однако… — заметил Солженицын. Он не очень любил, если с ним спорят. Зачем время терять? — Александр Исаевич был уверен в своей правоте, в каждом своем слове; не был бы уверен — не писал бы, еще чего! Наталья Дмитриевна фиксировала любую брань в его адрес. Это был такой «КГБ» — о! поучиться можно..! — Крытые соломой деревни имеют свойство опустошать русского человека, — опускать его и опустошать. Так же и книги: Александр Исаевич всю свою жизнь вложил в «Красное Колесо»… — не в «ГУЛАГ», признанный всеми, а в «Красное Колесо». Он лучше других знал все недостатки «Красного Колеса» (это книга? или курс лекций по русской истории?), ему интересно говорить с Астафьевым именно о «Красном Колесе», а уж потом, после, если время будет, о Ельцине, но не читал Виктор Петрович «Красное Колесо», здесь, за столом, это так ясно!

И опять, черт возьми, потеряно время. Как это здорово получалось у Льва Толстого: его гости (даже случайные гости) говорили с ним только на «заданную тему». Что графу Льву Николаевичу интересно — о том и говорили. У Софьи Андреевны — свои гости, у Льва Николаевича — свои. Если разговор — в радость, никогда от него не устанешь, а Александр Исаевич — уже устал.

− Я вот… — сказал Астафьев, принимаясь за чай, — всех аспидов этих… Ленина, Сталина и атаманов их злобных (беднота — она ведь всегда злобная), как и вы — ненавижу. Но человек-то при Сталине хуже не стал.

− Как?! — удивилась Наталья Дмитриевна. — А ГУЛАГ и Чикатило?

− В 45-ом, в голод, родители товарища Чикатило заживо ребенка съели, Степана.

− Своего?! — ахнула Наталья Дмитриевна.

− Есть у меня дружок хороший, Ваня Землянушин, из прокуроров. Здорово помог мне с «Печальным детективом»; у меня такой материал был… любой позавидует, а особенно — писатель. Родители говорили, что Степан — пропал, кто-то похитил его и, с голодухи, сожрал, только Ваня (он же — опытный человек) не сомневался: сами и съели. Суп приготовили…

− Да что вы говорите такое, Господи!.. — Наталья Дмитриевна растеряно смотрела на Александра Исаевича (он был непроницаем), потом — на Астафьева. Даже Игнат, — его не пригласили за стол, — подошел сейчас как можно ближе. Где еще услышишь такое: страшный голод в самых хлебных районах России и — родители, на мясо разрубившие собственного сына.

− В блокаду тоже так было… — тихо напомнил, вдруг, Александр Исаевич. И так взглянул на Игната, что тот сразу скрылся в темном углу, где-то там, за роялем.

− Да и у нас в тайге — сколько примеров! Но в блокаду — там трупы повсюду, но Чикатило — это, слава Богу, крайний случай, единичный, хотя голод 45-го… и блокада — тоже… да, спасибо товарищу Сталину, его грехи и его бесстыдство; самый бесстыдный человек на планете — Сталин, даже Мао, говорят, в какие-то там переживания уходил, хотя какие могут быть переживания у клинического идиота? — Но люди при Сталине действительно изменились. И — ускоренно изменились, быстрыми темпами…

Мы себя отчего не щадили? Что фронт, что поле? Почему урожаи у товарища Сталина резко в небо взметнулись? Академик Лысенко помог? Или кнут? Отвечаю: да хрена! Привито было: Родина. Получилось это у большевиков, от имени пошло. Я уже здесь, в Америке… в вашей… город нашел. Не очень большой, но город, называется — Севастополь. Я все докапывался: почему Севастополь? С чего вдруг: Фома Мекензи и Ушаков, холерные бунты, губернатор Столыпин, убитый матросами, Нахимов, Лазарев и Виктор Гюго, сравнивший битву за Севастополь с осадой Трои, — с чего, вдруг, в Америке — наш город, да еще какой: не Москва или Питер, а Севастополь?

Солженицын сидел как камень:

− И зачем же?

− Тоска по прошлому, — объяснил Астафьев. — В Канаде, в Торонто… зайдите в исторический музей. Висят короли — английские и французские, которые даже не догадывались, я думаю, о существовании какой-то там… Канады… — Ленин, Сталин и СССР — единственный в истории эксперимент, когда сотни миллионов людей, — сотни, между прочим, — поднял палец Виктор Петрович, — чувствовали себя выше денег, то есть достоинства человека, не его кошелек, а достоинства становится единственным мерилом взаимоотношений между людьми.

Приезжал ко мне Ролан Быков; думает снять «Печальный детектив». Я — резко против. Мне его «Чучело» страсть как понравилось, а «Печальный детектив»… это ж как «Чучело», только у меня — взрослые, а в «Чучело» — дети. — Выпили мы, инсульт-то потом уже был, через неделю, так что я (под беседу) в чарке никогда себе не отказывал, Мария Семеновна — сердилась, но мы ж, мужички-то, себе на уме, нас запретом не испугаешь, хотя семья на страхе — уже не семья, — ну а Ролан, значит, в расположение вошел и искренно так говорит (а я слушаю — и соглашаюсь): когда я, Виктор Петрович, зацепский парень с жуткой московской окраины, занимался в мраморном зале Дворца пионеров, где на первом этаже у детей был свой кинотеатр, а внизу — игротека с железной дорогой и колпачками, которые плавали в воздухе… когда мне, во время войны, бесплатно, от имени товарища Сталина, выдавали ботинки, штаны и рубашку… а в бассейнчике (это он все — о Дворце пионеров) плавали рыбки и их никто не съел и… не украл… — это сейчас у детей нет ни рыбок, ни бассейнчика…

− …ни Дома пионеров…

− …да, Наталья Дмитриевна, да… а бассейнчик, наверное, кто-то после приватизации перевез к себе на дачу…

− И что?! — не выдержал Солженицын, — что вы хотите сказать?..

− Что? — вздохнул Астафьев. — А вот что…

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии