Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга вторая (часть третья)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга вторая (часть третья)

Первую часть второй книги читайте по ссылке Часть вторая

Глава сотая

А они, дурни, хотели прицеп взять! Первопроходцы безмозглые: догадал же их черт сбиться с дороги, хотя дорога здесь — только одна?

Осерчал Серега, совсем осерчал, на вопросы — не отвечает, бубнит что-то себе под нос. — На лирику потянуло? Русский человек очень трезво всегда смотрит на жизнь. Кроме одной-единственной ситуации: когда он — в дерьме. Русский человек не охотно признается, что он — в дерьме и до конца, до последнего вздоха, можно сказать, уверяет себя, что дерьмо — это, на самом деле, не так уж плохо, наоборот: в дерьме есть свои плюсы, если задуматься — много плюсов. А если совсем уж хорошенько подумать, то — одни плюсы. Какие? Не важно! Каждый человек может раз в жизни сбиться с дороги. Даже если эта дорога — одна. — Плюсы? Главный плюс — это опыт. Искусство жить. Сидя дома, жить не научишься. И у Сереги, между прочим, железные нервы. Он и в армии был таким (армия — научила). Серега всегда ровен и невозмутим. В любую минуту! Ни зги же не видно; выбравшись из Кургана, они с Серегой, видать, где-то не там повернули. Нельзя в Сибири так ошибаться, не те просторы, зато о таких, как Серега, в Кургане говорят коротко и ясно: «сибирский характер».

А какой же еще? — Наверное, все-таки, плутанули они после Шадринска: Сашка — закемарил, Серега тут же отобрал у него руль, но уже был снег и «Запорожец» — еле тащился, хорошо хоть — дорога расчищена, Сашка ориентировался только по дороге, по сугробам вокруг, ну и — промахнулся с правильным поворотом. — Что теперь? А хрен его знает! Национальная особенность, между прочим: когда русский — бессилен, в нем тут же появляются еще трое русских. Любимое число: трое. Когда — на троих, когда — за троих. Для настоящего сибиряка все дороги окрест — родные. Сибиряк не пропадет! Это ж позор, настоящий позор: не осилить дорогу! Позор убивает. Все переживет русский человек, всем смертям назло поднимется, но только — не позор. Сейчас самое время, конечно, домой повернуть, в Курган. Домой-то, получается, быстрее дорогу найдешь, обратный путь — всегда короче, тут каждая сосна помогает, а про избы — и говорить нечего, не безлюдный же край, хотя избы сейчас — как мертвецы стоят, заколотил их народ до самой весны и в город пошел, на удачу…

Не каждый городской приживется в деревне. А крестьяне? В городе? Легко! — Игорь Спиридонович еще с вечера предупреждал: хиус — это хреново, самое время сейчас — поостыть.

Интересно, — а мясо? В «Запорожце» держать? На морозе? Оно ж ни в какой холодильник не влезет, вон его сколько…

Мясо не ждет. — Превратившись в коммерсанта, Сашка был как в лихорадке. Он как-то не понимал прежде, что если вся твоя жизнь сейчас, с какого-то момента, подчинена деньгам, только деньгам, не здравому смыслу, а деньгам (там, где деньги, там — свой смысл, не всегда здравый, точнее — почти всегда не здравый), то и жить, наверное, надо как-то иначе, главное — никого не слушать.

Почему никто не говорит, — или Сашка просто пропустил какие-то книжки? — что там, где деньги, там своя мораль? И, конечно, свои законы. Деньги существуют только ради денег, они же — не для человека, они — выше человека и чем больше у человека денег, тем они — выше, не он, а они, деньги; человек теряется, не знает, куда бы их деть, но деньги, принадлежащие человеку, уже ни о чем его не спрашивают, сам человек для них — что есть, что нет. Более того: он им — уже мешает, он все время хочет куда-то их определить, на что-нибудь потратить, а деньги — брыкаются, деньги не хотят расставаться с деньгами, ибо вместе они — непобедимая сила и, поэтому, деньги всегда роют человеку могилу.

Чтобы не мешал! Но разве Сашка понимает, что там, где деньги, там — …ну не могила, допустим, пока — не могила, пока — всего лишь опасность. Тот же хиус: небо — в тучах, снега нет, но через час-другой тучи столкнутся и снег повалит стеной.

Ехать — нельзя. А мясо?

Значит — что?.. В путь!

Никто в мире не зарабатывает так, как зарабатывают русские люди. У русских — все нахрапом. Скинул русский четырехклинку, поплевал на ладошки, схватился и… понеслось! — Вон, Серега… — его ж не остановишь теперь. И домой он — не повернет. Так ведь и Сашка, между прочим, тоже… не повернет. Во-первых, из-за мяса. Во-вторых — из-за себя. Вернутся — это правильно, конечно, жизнь дороже, но… он — что? Слабак, что ли? А в-третьих, дороже сейчас не жизнь, а мясо, потому что мясо, все эти свиные туши и головы, огромные куски говядины и конины, это и есть жизнь, это — бизнес, без мяса нет бизнеса и нет жизни. Сашка сейчас либо прорвется, черт побери, в «светлое будущее»… через весь этот снег, через эту пургу… или — сдохнет, к черту, как собака сдохнет. Накупив мяса, Сашка уже никогда не вернется в свою прежнюю жизнь, на эту жуткую стройку с цементом, или на завод, где над ним издевались. Все пути назад — уже отрезаны. Если он вернется, его засмеют. Да он и сам он себя засмеет, отец, Игорь Спиридонович, не засмеет, хотя и — не похвалит, конечно, но сам Сашка себя засмеет, и смех этот будет хуже любого позора…

Да, — Шадринск проклятый, тут они сбились, хоть бы какая машина на встречу, но Серега — боец, держит руль мертвой хваткой. Расчет-то был твердый, без дураков: выехали они в 7 утра, до Екатеринбурга — 400 километров, потом — еще 140 и вот он, Нижний Тагил, здесь живет Мария Донатовна, тёща Сереги. Она знает перекупщиков и уже — обо всем условилась.

Как вот так может быть? Курган — город хлебный. Мясо в деревнях — у всех, особенно — куры, утки и свиньи. Им — что? Какой-то корм нужен? Что найдут, то и сожрут. Нигде нет такой лебеды и конского щавеля с клевером, как здесь, в Сибири, поэтому Сибирь от голода никогда не умрет. Это уж совсем безнадёжный человек, если он в Сибири, среди всех этих рек, озер и лесов, умирает от голода. — Мясо — есть, денег — нет. В Нижнем Тагиле (да и в Свердловске, говорят) наоборот: деньги — есть, в промышленных городах всегда есть деньги, на одной «подсобке» проживешь, хоть как-нибудь — но пристроишься, а вот мяса здесь — хоть шаром покати. «Несбалансированный баланс» — как говорит, смеясь, Игорь Спиридонович!

Со стороны, конечно, это фильм ужасов, крошечный «Запорожец», со всех сторон облепленный снегом и льдом, продирается через сугробы не известно куда, а вокруг — никого, только пурга и ветер; они лупят «Запорожцу» прямо в лицо, в его глаза, в фары, но «Запорожец» упрямо лезет вперед.

Сашка ни разу в жизни не был в Нижнем Тагиле. Тут, говорят, огромный танковый завод, вроде как секретный, а вокруг — зоны. Они, эти зоны, все деревеньки от себя отодвинули. Зонам, конечно, земли нужны, много земли, ведь зэков здесь — черте сколько, тысячи тысяч, целый город, считай, и он — не меньше Кургана. — А если побег? «Хлебом кормили крестьянки меня, парни снабжали махоркой…» — в Сибири человек человеку завсегда поможет, это закон, значит нельзя, не правильно это, что б вокруг лагерей, очень строгих лагерей, опасных и строгих, жили бы люди.

Правду говорят, что в Нижним Тагиле сам Чурбанов сидит? Хоть бы глазком взглянуть на этого Чурбанова, — интересно ведь! — А если на север идти, в леса, там вообще ничего нет, ничего и никого, только болота. Если еще дальше подняться, там — какой-то Серов, но до Серова зимника нет, расчищать некому, это ж от Кургана, поди, с тысшу километров! Никто из курганских до этого Серова сроду не доезжал. А никто из Серова (если только — начальство) никогда не был в Кургане. Что ж, спрашивается, по гостям-то разъезжать, если друг друга порадовать совершенно нечем?!

Снег здесь, после Шадринска, не проходимый. «Запорожец» буксует, злится, выдираясь из этих сугробов, из плена, снова вязнет, снова выдирается; сугробы — как волны, «Запорожец» — как легкая моторная лодка. Серега рулит, будто в бою; с утра он пять раз засыпал, а сейчас — молодец. Своей машины у Сереги нет, гоняет на чужих. Берет в аренду (теперь так можно) и — таксует. Руки у Сереги — как клещи, но ведь ночь придет — обязательно гадость сделает; у Сашки сейчас — 47 патронов, Игорь Спиридонович все отдал (все, что имел), от волков-то они отобьются, конечно, волк — зверь с умом, никогда на рожон не полезет, осторожен и внимателен, как муха. А вот если рысь явится, это конец. Голодную рысь — не остановить, их «Запорожец» мясом набит. Не важно, что мороженое… — учует!

Рысь и росомаха — самые подлые звери окрест. Даже медведь не так страшен, как рысь, хотя медведь сюда почти не заходит, ему, блин, леса, похоже, не нравятся.

Сашка прикрыл глаза и снова испытал это тревожное чувство. Закрыв глаза, он, наверное, тут же засыпал — так засыпал, что все слышал (даже — как ему казалось — видел), но то, что он видел, был уже сон, а Сашка не понимал, что это сон, ему казалось, что все наяву. Он видел, что их «Запорожец» воткнулся, с размаха, в огромный сугроб и к ним сейчас (как по команде, черт возьми!) со всех сторон несутся волки.

Много волков, целая стая. Сашка смело распахнул свою дверцу, так удобнее стрелять, чем из окна, но ружье — дрожит, у ружья — осечка за осечкой.

Может, патроны сырые? Еще минута, две, пять минут… и они с Серегой замерзнут, мотор-то заглох. А волки, гады, все ближе и ближе; волки несутся напропалую и звереют от близости друг друга. Волки так близко, что Сашка видит сейчас их бешеные глаза, тупые и безжалостные. Он — прицелился, хорошо прицелился, твердо и — попал, наконец, в огромного волчару. Но — не в вожака. Этот волчара перевернулся и тут же пропал в каком-то сугробе, даже не заскулил, но ружье, вдруг, опять дает осечку и волки уже — в двух шагах от них с Серегой, в двух шагах…
Сашка проснулся. Он хочет разбогатеть, — верно? Это ж сколько раз в неделю надо, выходит, мотаться в Екатеринбург?

– Ну?.. — насупился Серега. — Чё молчишь?

В таком состоянии, как у них, нельзя не поссориться.

– Я, брат, считаю.

– Повороты считаешь?

– Не-а… Дни.

– Как баба?

– Почему? — не понял Сашка и повернулся к Сереге.

– Это бабы… дни считают.

– Красный день календаря? Не; у меня — свой счет.

– И какой?

– Глубокий. Вот, погляди: если — все нормально, ты и я имеем по 11 долларов чистыми. 11 — ты, 11 — я. Если херачить как с-щас, на износ, значит — 33 доллара.

– И что? Хорошо!

– А что б свое мясо было… заводик там или ферма какая… — это ж, выходит, сколько надо? Тысшу?

Серега удивился:

– Ты же, вроде, считал.

– Триста ездок.

– Много? — не понял Серега.

– Два года ездить придется.

– Вторую машину купим.

– Хорошо, — не два, так один. И то… когда купим. А жить на что?

Таких людей, как Серега, простые вопросы всегда ставят в тупик. И не простые вопросы — тоже.

– Прицеп надо брать, — отозвался он.

– Летом? Мясо сдохнет. Пока довезем.

Серега уткнулся в «баранку». Об этом он как-то не подумал.

– Ну, — и чё делать?

– Думаю.

– Садись за руль. Я — устал.

Ого, — если Серега устал, значит он — на последнем издыхании…

Там, за окном, вроде как полегчало; снег — еще идет, но он, конечно, уже не такой, как утром. — Почему Сашка уверен, что они с Серегой останутся ни с чем? С дыркой от бублика! И будут сидеть здесь, в лесу, как два бомжа, прижимаясь к друг к другу, чтобы согреться?

Перво-наперво, конечно, разведут костер, но костер тут же накроет сугроб, свалившийся с ветки. Запасная канистра есть в машине (и не одна), но машина — замерзла, ее дверцы — обледенели и их теперь не открыть…

А может, ну их к черту, эти 11 долларов? Это что? нормально, что ли? За 11 долларов — умирать?

Сколько у человека должно быть долларов, чтобы за них было бы не страшно умереть?

Ни одного? Но когда — ни одного, это и есть смерть…

«Запорожец» остановился и они поменялись местами. Серега плюхнулся рядом с Сашкой и — тут же уснул.

– Сожри что-нибудь, — предложил Сашка, но Серега ничего не ответил — спал.

Приближалась ночь. Вот только ночи им не хватало!

Магическая вещь — эти доллары. Сидит это слово — доллар — в черепе у русского человека, в самых мозгах засело, да так сидит, что его теперь ни за что не выгонишь, даже если Патриарх, сам Патриарх, наставление сделает — ни что не поможет!

С ума сошли люди. Плохо живут, потому и — сошли. Разве в Библии есть это слово? Доллар? Как бы не так! Но если человек — плохо живет, если ему — жрать нечего, а во рту — один цемент от мешков, кто ж их послушает… — верно? Патриарха и Библию?

Ночь в Сибири — она с ехидцей, с шепотом. Только это — не шепот, это мороз так потрескивает, мороз не любит солнце, зато ночь — его стихия, он в Сибири кого угодно убьет, заморозит.

Охотник до трупов и люди — его главная добыча. Специалист по людям — и какой! Вот кто знает людей лучше всех. Под таким морозом как под топором. Только Россия без морозов это не Россия. Вон — африканцы, поучиться можно. Переписали у себя на сафари всех зверей сразу. И прежде всего — львов. Каждого переписали, сфоткали, оцифровали и занесли в важные книги.

У них люди не переписаны, а звери — все как один! И львов, говорят (Сашка сам читал об этом в какой-то газете), на фермах разводят. Забирают у львиц первый помет, иначе весь помет — погибнет, такой у природы закон. И растят маленьких львов день за днем. Сначала — просто для туристов, чтобы те сфоткаться могли. Тоже деньги. (Если фотки встали на поток, твой «Роллс-Ройс» не за горами.) Ну а потом, когда львы подрастают, главный «бакшиш»: охота! Львы, выпущенные на сафари, домашние, они не умеют убивать. Даже львицы! Поэтому каждый день, в обед, идут к людям — за мясом. К «кормушке»! Рейнджер решает, где будет «кормушка». Ну а дальше, как говорится, «дело техники», процесс налажен и отработан. Сюда, к «кормушке», в аккурат к обеду «господина льва» подгоняют какого-нибудь богатого бездельника из Европы или Америки — туриста, возомнившего себя «великим охотником». Убить льва — 5 000 долларов. Гигантские деньги для Кении или Танзании! — Ну а чтобы «великий охотник» не сомневался бы, что он — герой, его заставляют ползти на брюхе километр или два километра.

Если «охотник» скуп или заносчив, он и пять километров проползет, — не жалко, если дурак! Сейчас в Африку русские потянулись, приключений хотят. Принимают их с нескрываемым удовольствием, они — молодцы, хорошо ползают. А еще — бегают. Вприпрыжку! Им же невдомек, русским, что эти львы — с фермы, ибо тайна сия — велика есть. Государственный секрет…

Попробовал бы кто-нибудь из сибиряков на ферме медведя вырастить. Медведи — это вам не львы! Тем более, волки. Сибирь — это не декорации, здесь нет — среди тайги — отелей «пять звезд», нет и не может быть, потому что Сибирь не в каждый день хороша и, главное, Сибирь не любит хапуг. Здесь — все ровня. Все до одного! А мороз строго следит за тем, чтобы люди (вот как Сашка сейчас) не разгулялись. Тех, кто в Сибирь за деньгой приезжает, она ох как наказывает! Иногда — безжалостно. В том-то и дело, что в Сибири можно быстро и легко заработать (каждый зверь — это деньги, особенно — живой; сейчас, вон, прямые поставки идут, прежде всего — в Москву, на Птичий рынок), но надо и уважение иметь. С Сибирью считаться надо, Сибирь — это не пустыня и не степь безоглядная, край-то на редкость живой, искренний, хотя и суровый. Здесь сама природа, — не замечали, люди? — за порядком следит, то есть — за человеком. Нельзя чтобы человек распоясался, никак нельзя! Это же ужасно заманчиво, черт возьми: весь лес — вырубить, всех зверей — на капканы, а всю рыбу — на стол. Соблазны в Сибири, на Дальнем Востоке, на всех — местных — «югах» и на всех «северах», на каждом шагу. Один только кедр чего стоит, на этом кедре — сразу разбогатеешь, но Сибирь — не дремлет, Сибирь сразу даст тебе по рукам и больше уже — ни за что не подпустит. Здесь самая умная природа на свете, умная и честная, она не кичится собственным величием, но цену свою — знает, а мороз в Сибири — это ее ангел-хранитель…

Как же хороши звезды, так и манят к себе; под такими звездами, — размышлял Сашка, — сам не заметишь, как замерзнешь, больно уж красивые! Висят они над твоей головой как призрак далекого счастья; космос в Сибири так близок к земле, что звезды сами, кажется, садятся на высокие елки… — Или Сашка… уже замерзает? Он — за рулем и «Запорожец» — летит, на душе у Сашки так радостно и так легко, что он сейчас — как ребенок, он всему рад, он так рад, что даже сказать ничего не может от счастья, от какого-то такого… совершенно балдежного состояния, когда он — замерзает, но еще не понимает, что он — замерзает. Он вообще сейчас ничего не чувствует, просто — летит вперед, куда летит — он тоже не понимает, но летит, а звезды — все ближе и ближе, они уже — просто повсюду и Сашка сейчас — среди них, среди звезд, куда-то летит, улыбается и не верит своим глазам, ведь вокруг Сашки — одно волшебство…

А, черт! — Сашка пришел в себя. Он и правда, чуть не заснул. Только этого не хватало! Заснуть — значит, умереть. Нельзя спать, нельзя… Надо ехать. У Сашки — мясо, а мясо — это жизнь, это 11 долларов прибытка с каждой поездки, значит — надо ехать и, ни в коем случае, не спать…

Глава сто третья

Там, над ним, кто-то был; скрежет такой, что «Запорожец» — вот-вот перевернется. Мотор все еще работал, не заглох, «Запорожец» хоть и стоял, как вкопанный, но на самом деле — не стоял, шатался из стороны в сторону. Сашка подумал, спросонья, что они с Серегой опять куда-то едут, буран прошел и они — едут, только осторожно, «вперевалочку», как говорил Серега и, поэтому, медленно.

Сашка спал настороже — спал, даже что-то видел во сне, но при этом — все слышал. Дед рассказывал, что бойцы в окопах, на фронте, спали как он сейчас, настороже: они слышали, безмерно устав, даже малейший шорох. Выспаться не получалось, особенно на морозе, но замерзнуть, слава Богу, тоже не получалось, потому как все спали и не спали, это уже какая-то другая особенность сна — сон (и даже со снами), совершенно не похожий на сон.

Игорь Спиридонович был тысячу раз прав: перед дорогой в Тагил, надо хорошенько выспаться, скинуть с плеч, вытащить из души любую усталость. У Гагарина, уже когда он в ракету поднялся, пульс был 150. Неделин и Королев чудом тогда не отменили полет. Нельзя в дорогу, в любую дорогу, если пульс — 150! Это очень опасно: быть молодым. Опыта нет, благородного чувства усталости — тоже нет. Если человек заболел, он — что? сразу, в этот же час понимает, что он — болен? Так и усталость: копится, подлюка, копится и вдруг — р-раз… Удар под дых!

– Перед «зимником», хоть бы он и укатанный, с колеей, спать положено два дня, — учил Игорь Спиридонович.

Чего?! Какие еще… два дня? Все это время, они с Серегой как сумасшедшие носились по городу. Деньги занимали у всех пацанов сразу. Ко всем подъезжали, даже к тем, у кого денег нет и никогда не было, либо бутылка съедала, либо родня, которая тоже не могла без бутылки.

Хлопоты были страшные, но Сашка — справился. Если бы у Сереги не было Сашки, он бы не справился, конечно, ребята ему не очень-то доверяли, Серега — жадноват, а вот Сашка — порядочный, может он и заработает что, поднимется, струнка в нем есть. В Кургане все люди очень похожи друг на друга, Курган — не Москва, нет здесь таких, кто стоял бы особняком и жил бы без совести, хотя народ, конечно, сейчас сильно подпорчен. Сибирь никогда не сгниет, этот край — не для гнилых, здесь у всех воля развита, а вот покоя сейчас — совершенно нет, все так и ждут от жизни, от властей, какой-нибудь подлости. — Нет, — пусть у Сашки получится; если получится — он ведь других подтащит, ему не западло. Дом, что ли, он Есенина любит? И танцплощадки? Чувак один летом открыл танцплощадку («дискотека» называется), где запустил рок-н-ролл. Так эта «дискотека» пустая стояла, а чуваку морду набили. За рок-н-ролл. Это что? музыка, что ли? А ее, часом, не дьявол изобрел?! .

В Сашке так много русского, что он, пожалуй, любую дорогу осилит. Даже самую трудную — дорогу к деньгам. Главное, ему верит отец, даже «Запорожец» всучил. А ведь это их главное богатство! Может, Игорь Спиридонович просто видит в нем, в Сашке, себя молодого? Но когда Игорь Спиридонович был как Сашка сейчас, людям полегче жилось, государство было на их стороне и все эту подпорку хорошо ощущали. Особенно здесь, в Сибири, — никто же не голодал, как сейчас, да и за деньгами не гнался; при Советской власти все, вдруг, как-то так само собой устроилось, что деньги, хоть и не большие, конечно, сами находили людей. — А сейчас? Одолжив Сашке свои рабочие копейки — вот уж, действительно, «с миру по нитке»! — ребята правда смотрели на него с интересом, даже с надеждой: а вдруг получится? Если получится у Сашки, значит у них, у каждого из них, тоже что-то получится, — верно? Да хоть бы — и с тем же мясом. Почему нет? Север — такой большой, его все равно не накормишь. А заводов там — тьма-тьмущая, один «Уралмаш» чего стоит, значит если весь Курган сейчас сдвинется с места и повезет туда, свердловчанам, все, что есть, припрятано, в их деревнях, денег, поди, с лихвой хватит на всех, ведь там, где заводы, там жизнь!

…Сашка шевелил рукой, шевелил ногой… через силу, но шевелил. Сейчас, сквозь сон (это сон или не сон?), Сашка отдавал — сам себе — строгую команду: поднять руку, поднять ногу…

Они — поднимались, сначала рука, потом нога, Сашка чувствовал, даже видел, как ему казалось, что он поднимает то руку, то ногу… видел и — все равно спал!

А как красиво вокруг… Тишина, бурана как не было, огромные сугробы сверкают на солнце и самовлюбленно глядят друг на друга: ну, кто из нас круче?

Они как горы, эти сугробы, стоят вдоль дороги стеной, справа и слева, а дорога (так тоже бывает, черт побери?) и правда притоптана, даже на спусках, хотя ни вчера, с ночи, ни теперь, по утру, ни одной машины вокруг…

Сашка, похоже, окончательно проснулся. Открыл глаза — и замер: правда, красиво! Сугробы — это же главный символ России. С чего, вдруг, все медведя рисуют? Медведь — он же повсюду, даже на Пиренеях есть и в Палестине, ему все равно, где жить, хоть в лесу, хоть на скалах…

Русский человек — как сугроб. Может растаять с первым же солнышком, а то, вдруг, как гора стоит… попробуй, сдвинь… ничего не получится, ха! Они, ведь, ужасно коварные, эти сугробы, каждый из них — будто капкан. Но какое величие, черт возьми, сколько в них гордости, самолюбования! А что не по ним — так с головой оденут, утонуть можно, черта с два отплюешься потом, если вообще… жив останешься…

Не-е, — а что происходит-то? — очнулся Сашка. Он вдруг чуть не перевернулся — вместе с «Запорожцем». А лязг-то какой… как же он раньше не слышал? — «Запорожец» качался из стороны в сторону; такое ощущение, что он — вдруг — сдвинулся с места и катится сейчас по колдобинам. Кто-то прочно обосновался на крыше «Запорожца» и машина качалась как на ветру, то влево, то вправо. А еще Сашка слышал грозное и мерзкое фырчание. Не то зверь, не то человек; Сашка собрался протереть глаза, с машиной ведь — что-то не то, словно на них — кто-то напал, покусившись на мясо; Сашка тер глаза, но вдруг снова откинулся на спинку кресла и заснул еще крепче. Опять! опять заснул! Сашка все равно тер глаза… (он же — упрямый, никогда не сдается)… и — все равно спал, это ж какую силу надо иметь, чтобы взять… вот так… взять себя в руки… и — проснуться? А откуда они, эти силы?! были — да вышли! В сугробах утонули, буран забрал, подмял их под себя с Серегой этот чертов буран, сон сейчас — их главная защита, если они с Серегой проснутся, не приведи Господь, то тут же уснут, снова уснут, а если опять проснутся — помрут. От усталости! Просто помрут…

Заснув, Сашка чувствовал — над собой — чье-то горячее дыхание и его сон вдруг предстал как видение; Сашке снилось, что «Запорожец» нечаянно налетел на берлогу с медведем. Удар был такой страшный, что капот «Запорожца» сжался в гармошку, а медведь — вылез, поднял лапы и, разозлившись, разбил, ударом лапы, боковое окно, но полез, сука, не к ним с Серегой, а в багажник, за мясом, потому что медведь брезгует человеком, убивает, но не жрет, а вот мясо, тушенка — это то, что надо…

Ему бы банку открыть!

А еще Сашке снилось, что он — олигарх. На черном, бронированном «Мерседесе» с затемненными оконцами и кольцом охранников.

Сашка — что? хуже других, что ли? Тех, у кого цемент?

Он хотел увидеть себя олигархом. В темных очках (то ли от солнца, то ли от людей). Кругом — телохранители, все — в одинаковых черных костюмах, в одинаковых галстуках и белых рубашках.

Увидеть не получалось: не его это мир. Ну вот… никак, даже во сне…

Почему-то вдруг снова появился медведь; Сашка схватил ружье и, не целясь, выстрелил.

Получилось: он ясно видел себя охотником. И выстрел у него — тоже получился, да еще какой! Ну как же так, — а? Сашка-охотник — вот он. Прямо перед глазами! Сашка-олигарх — мимо. Пробел! Даже картинки нет. Может быть, воображения не хватает? Но это же сон, черт возьми!

Отец хоть и выдал ему «Запорожец», но сразу сказал:

– Не быть тебе, сын, олигархом…

«Посмотрим», — подумал Сашка и — ничего не ответил. Если сон на то и дан человеку, чтобы погрузиться, иногда, в сказку, воодушевиться надеждой, если сон — это как бы защита от жизни, быстрый шаг в будущее, в мечту, то почему, все-таки, Сашке не снится богатство? И, кстати, никогда не снилось; ему это важно, очень важно, видеть себя олигархом. А — не получается! Это что же, в пиджаке надо ходить? Если кто провинится, морды бить? Благим матом орать? Выгонять?! На улицу?.. Да у Сашки рука не поднимется, Сашка — другой. — А какой? Честный? Он был бы и рад, наверное, что-нибудь украсть. Но не у ребят. Не у своих, а — со склада. Есть же разница, — да? — куда их нести, эти мешки: в свой сарай или в чужой?

Сашка красть не умеет! Рука не поднимается. Не те у Сашки руки! И душа не та, что б воровать, — здесь не в церковных заповедях дело (Сашка и от церкви далек, и от Бога далек), а в душе, именно в душе, потому что когда человек — ворует, в душе — что-то происходит. Что-то, похожее на смерть. Отсюда и нервы, наверное, нельзя так, нельзя: воровать — и не дрожать от страха. Душа у человека своей жизнью живет. Жизнь короче, чем жизнь души. И в этом, между прочим, проблема: если люди теряют душу, они звереют. — Зачем же Сашке быть зверем? Ему охота быть человеком!..

…А сон его уже зацепил. Кто там на крыше? Неужели медведь? — ну да! вон и лапа свисает… Может, схватить его за лапу и сдернуть? Картинки во сне не такие, как в жизни, минуты летят как секунды, а секунда — вдруг — растягивается на целый час; Сашка спит и видит — медведь отодрал от «Запорожца», от верхнего багажника все примерзшие туши и спихнул их в сугроб. Потом схватил ящик с тушенкой и сейчас ковыряется в банках. «Заплати!» — кричит Сашка медведю. — А сам думает: откуда у него деньги? Может, у людей взял? В Кургане? Да кто же медведю деньги-то даст?.. — И тут, вдруг, этот черт нестриженый как повернется к Сашке… и как плюнет в него скомканной десяткой..! И еще ухмыльнется, гад… по-медвежьи так ухмыляется, с ехидцей. — Денег хотел? Жри! И десятки летят в Сашку как пули. Прямо в лицо. Сашка не верит своим глазам: деньги посыпались! Он их хватает, как вратарь, прячет за пазуху и — снова хватает. А на душе-то гадко; он же тушенку людям вез, пусть на продажу, но людям (деньгами-то, пожалуй, сыт не будешь), а тут — эта сволочь косматая и он, получается, людей променял. Сашка прыгает за деньгами, медведь кидает десятки все выше и выше, хочет, наверное, чтобы Сашка все ноги сломал, ноги и руки. И Сашка уже не успевает засунуть эти десятки в карман. — Да, был бы у него пакет какой или рюкзак, он бы справился, а у него, вдруг и карман куда-то исчез. Раньше был, а сейчас — нет кармана, делся куда-то! И Сашка — рыдает, громко-громко рыдает, как ребенок, все зовет Серегу на помощь, но Серега, мать его за ногу, спит — не просыпается, чем громче Сашка орет, тем глубже Серега спит, даже голову запрокинул, страшно смотреть…

Может, медведю сгущенку подбросить? Они ведь до сгущенки очень даже охочи. Лакомство! Зачем они, эти десятки, если у него сейчас нет даже кармана? Серега смеялся: если человек, — говорит, — видит во сне деньги, он точно сходит с ума. Только этого не хватало! К черту сон и к черту медведя… — надо вставать!

Легко сказать, — как ты встанешь, если сон — все глубже и глубже..?

«Запорожец» вдруг так накренился, что Сашка чуть не упал на Серегу, спавшего в кресле по правую руку. Серега, кстати, даже не вздрогнул, врос в кресло как космонавт на старте. А во сне, гад, еще и улыбается. Баб видит, наверное! Почему ему все время бабы снятся? Или врет?..

Господи! — от такого удара, глаза открылись сами собой. — Что с мясом? Правда, что ли, медведь? Откуда здесь медведи? Это же Курган!

– Быстрей давай, — приказал кто-то. — Говорю, бл: шевели жопой!..

Сашка похолодел. В машине — ужасно холодно, но от слов стало еще холоднее. Дети? Голос вроде бы детский. Деревня, что ли? Балует кто? Где-то здесь деревня? — Сашка только сейчас понял, что за окном — утро. Он нащупал двустволку и — действительно похолодел. Из машины-то он точно не выйдет. Это не «Запорожец», а кусок льда. Сашка даже стекло не опустит, оно склеено льдом. Мышеловка! Можно, конечно, нажать на газ, уехать… А мясо? Тот, кто там, кто на крышу залез, все мясо, поди, уже скинул в сугроб и куда-то перетащил. Ограбили Сашку! — Да кто ограбил-то? Дети? Ничего ж не видно… кто там, дети… не дети… может на грабеж вся деревня сейчас поднялась? И они с Серегой попали в засаду?..

Так, как он заплакал сейчас, он не плакал еще ни разу в жизни.

– Вставай, — да?

Сашка двинул Серегу кулаком.

– Вставай же, бл!

Серега очнулся: – А..?

– Грабят, кажись… — прошептал Сашка.

– Кого?

– Нас.

– Как это?

– Слушай!

Серега ошалело крутился по сторонам. А вокруг, как нарочно, было очень тихо. Даже ветер стих; «Запорожец» так и стоял — среди сугробов, ослепленный солнцем: на небе — ни облачка, а солнце — повсюду, светит, но не греет, одно слово — Сибирь!..

Русский человек не боится налетчиков. Он готов к грабежу. Особенно на дорогах; что это за дорога такая, если она — без налетов? А где еще грабить-то, если не на дорогах? На тракте?

На дорогу в Сибири если не человек, так зверь выйдет, кто-нибудь — обязательно! И — не только в Сибири. Все ко всему готовы заранее: Россия, однако, Россия…

…Сашка был ни жив, ни мертв. Мясо твердо прилипло к багажнику и отодрать его — не получалось. Окна замерзли, дворники — тоже замерзли, ничего не видно, там, за окнами, солнце, а в машине — темно, лед не тает, даже на солнце не тает, хотя должен бы, по идее…

Ясно же: те, кто крутился сейчас вокруг «Запорожца», решили, применив силу, сковырнуть с «Запорожца» багажник и свалить его в сугроб вместе с мясом.

Может, правда… пацаны? Похоже! Подходящего инструмента у них не было.

– Так поехали!.. — заорал Серега. — Чего стоим?!

– А если у нас… мясо сперли? — прошептал Сашка.

– Так стреляй!.. — опешил Серега.

– В детей?..

– Х…й с ними! В детей!..

Глава сто шестая

– Там… дети?

Серега ловил каждый шорох.

– Дети… да?.. — спрашивал Сашка.

– Голос вроде б… детский… Можа и баба крутится…

– Чё делать-то?

– В смысле?

– Мы из машины не выйдем.

– Ты пробовал? — Серега только сейчас, кажется, проснулся и догадался, наконец, что происходит вокруг.

– Лед.

– Я и через окно стрельну.

– А как поедем потом?.. — не понимал Сашка. — Погоди! нас — что? дети ограбили?!..

Мысль о том, что их мясо, их драгоценную свинину и вдвойне драгоценную говядину не волки сожрали, не рысь с рассомахой… здесь, в этом лесу, кого только нет и весь зверь — против человека, с умыслом… — мысль о том, что их мясо попало в руки безжалостных деревенских ребятишек, ехавших на подводе по встречке (Сашке почудилось, что он видел эту подводу с худой, как облезлый кобель, лошаденкой), была для Сашки, бравого десантника и авторитетного бригадира на товарной станции совершенно невыносимой.

Если это — дети, то они — как волчата. Нарождала Сибирь не понятно кого! Тех-то русских, что раньше были, уж и нет поди — время их вышло. Те русские, кто сейчас, это уже другие русские. Новые… новые русские. В смысле — дегенераты. В Сибири всегда были барышники. И дикость была — испокон веков. Кровопийцы были, изверги, но чтобы дети были бы кровопийцами и грабили людей, как грабят взрослые, пусть бы… и с голодухи… на дорогу бы выходили… — хрена! это все телевизор учит, а не отец с матерью!

Они с Серегой сейчас даже выйти не могут, машина — как каменный мешок. Им, чтобы выйти, надо, выходит, разбить боковое окно. Только как ехать потом? С отмороженным ухом? Или рожей?..

Сашка прислушался. И сцепил Серегу рукой, прижал палец к губам: тсс-с..! не надо спешить, поспешишь — людей насмешишь!..

Когда люди не знают, что им делать и что им сказать, они обязательно скажут сами себе: не надо спешить…

А на подводе, похоже, что-то происходило.

– Где гардеман? — пробасил мужик.

Там и мужики есть? Господи! — ну за что это все?..

– Можа хва, дед?..

– Шо «хва»?

– А то и хва, — бодро говорил чей-то голосок, кажется — детский. — Змер-знешь!

Голосок этот был не хороший, с ехидцей; какой-то замученный голосок.

Жить, значит, тягостно, раз такой голосок.

– А ты в оба смотри, шобы я — не змерзнул; тебя на кой ляд бабка ко мне снарядила?

Мальчик хотел, похоже, что-то ответить, но дед громко и изумленно его перебил:

– А это у тебя… шо?

Сашка слышал только шум и возню; мальчик, видать, пытался закинуть на телегу украденную с «Запорожца» тушу. Но закинуть — не получалось. Колено свиньи цеплялось за упряжку, а дед обалдело, очень громко, переспрашивал:

– Шо? Шо..?

– С бодуна, видать, — прошептал Серега.

– С бодуна… — согласился Сашка.

– И Бог, бл, закуску послал!

– Бога не трожь, — попросил Сашка. — На него теперь… вся надежда…

Он так это сказал, что Серега — сжался. Если им сейчас никто не поможет, то Бог — точно не поможет; Он же не любит дельцов, это все знают, хотя дельцов сейчас — каждый второй.

Холодно, — бензин на нуле, печка вроде бы работает, но и она, видать, на последнем издыхании. — Сашка вдруг сообразил, что нынче — воскресенье. Что получается? Целый день в пути? Они с Серегой даже не поели ни разу, все — вперед, вперед… только вперед…

Серега крепко сжимал ружье. Сашка смотрел на Серегу, очень жалел сейчас, что он — не охотник, но Серега его испугал: Сашка понял, что Серега — уже убийца. В нем проснулся убийца. Серега — охотник, но не убийца, а сейчас — именно убийца. — Ребятишки (теперь-то понятно, что это дети налетели на их «Запорожец», судя по голосам — там, на подводе, их несколько, может и один, конечно, ни черта ведь не видно, но один-то, пожалуй, тушу не донесет), так вот: ребятишки, похоже, тянут тушу к телеге. А дед — вроде как ругается. Отковырнули, все-таки?! Тут ведь ножи у всех. Без ножа сейчас кто на дорогу выходит? Серега, вон… жутко смотреть! Прокусил губы, сам — как чумной, дети мясо украли, а в мясе сейчас — вся его жизнь. И — Сашкина жизнь, по-другому уже — не стартанешь. Как это так было все организовано при Советской власти, что никто не думал о завтрашнем дне? Сейчас-то… что изменилось? Страна — та же, люди — те же, а словно уже — и не Россия… По идее, в каждом человеке запрограммировано все человечество, — разве нет? Это же, однако, беда: жизнь взаймы. Сашка увидел сейчас, что Серега (прямо на глазах) превращается в убийцу. Серега за мясо убьет. Иначе как ребятам бабки вернуть? Если в беду входишь, эта беда сразу другую подтащит, — в момент! А может счастье в том и заключается, чтобы жить спокойно? Не доводить себя до греха? Тем более, до убийства? Только как ты тогда из нищеты вылезешь? Самое страшное слово сегодня: нищета…

Сашка бы и сам пальнул в воздух; тут ведь, главное, на испуг взять. Но не станет Серега стрелять в воздух. Патроны куда дороже, чем мясо. Ему себя не жалко, а мясо и патроны — жалко. Это мясо теперь — смысл его жизни; тут не в деньгах дело, просто у Сереги теперь — другая профессия. Он где-то специальное слово вычитал: коммивояжер. А тут какие-то пацаны из глухомани на него — вдруг — руку подняли! Убить их — и дело с концом, как в рассказах Джека Лондона, в «Золотой лихорадке»,

— Курган разве не похож на Аляску?

А там, на подводе, было что-то странное: дед на кого-то ругался, кажется — на мальчика. Хорошо хоть, ветер сейчас мотанулся в другую сторону, поэтому до «Запорожца» быстрее долетали какие-то слова.

– Выдерга! — орал дед, — страмина!

– …да… все ж фонарно… — оправдывался мальчик, но дед соскочил сейчас с телеги и Сашка понял, что он, наплевав на сугробы, идет к ним, к «Запорожцу».

– Стреляю, — предупредил Серега, собираясь прицелиться.

– Не смей… — прошептал Сашка.

Дед упрямо шел к «Запорожцу» и — отбивался от мальчика, который бежал, спотыкаясь, за ним и хватал его за полы тулупа.

– Отлупись, гомонок! — сердился старик.

– А мы, значит, белок жрать будем? — кричал мальчик, отставая от деда.

Сашке казалось, он уже видит сейчас старика. Серега прислушался и, вдруг, засмеялся:

– Кажись, разборка идет…

– Ага.

– Сейчас сцепятся…

– Уже. Уже сцепились!

Дед запыхался, поэтому встал.

– Людев любить полагается, — внушал он мальчишке. — А не грабить.

– Вдруг там… дохляки? — твердил мальчишка, догоняя деда.

– Все могет быть, — соглашался старик.

– Ну и кому тогда свинюху вернуть?!

Старик — вздрогнул. Посмотрел на подоспевшего мальчишку, но — ничего не сказал.

– А?.. — криво улыбался мальчишка.

Они стояли совсем близко.

«Мы — не дохляки!» — чуть не крикнул Сашка. Уже и рот открыл, а — не решился.

– Поди, все ж… топор принеси, — согласился старик.

– А дохляки не обидятся? — скалился мальчик.

– Я тебя… — повернулся старик. — Чё растележился?

Он и сам теперь с опаской поглядывал на «Запорожец».

– Дуй, говорю! А я пока… отдышусь…

Со всех сторон блистало солнце, но ветер все еще кидался на макушки деревьев. С них весело летела снежная пыль и дед с мальчиком были белые-белые, просто — как призраки.

– Давай, растыка, давай… — повторил старик. — Одна ляжка тут, другая там!

– Все мамке скажу, — предупредил мальчик.

– Гадом растешь…

– Ну да.

– В гада и вырастешь.

– А тебе — шо?

– «Шо-шо», — передразнил старик, но ничего не ответил.

– Ты к тому сроку помрешь, — улыбался мальчик.

– Помереть — лучше.

– Так помри!

– Помереть — веселее… — пробормотал старик, — чем перед людями потом за говнюков отвечать…

Сашка подумал, что мальчик плачет.

– Вот и жри свои сопли, — с удовольствием бросил старик. — Жрать, Дениска, надо только свое!

Дениска понял, видимо, что дед сейчас и по шапке может съездить. На всякий случай, он отошел в сторону, но за топором — не спешил.

– По Богу, борщехлеб, надо жить.

– А то ты живешь! Пьешь как собака!

– Сходи-ка, правда, за топором.

– Я — счас…

– Давай!

Мальчишка развернулся, похоже, и побежал к подводе…

Вернулся он очень скоро, но отдавать топор не спешил.

– Пипец, — прошептал Серега.

– А? — не понял Сашка.

– Малец сейчас деда пришьет.

– За мясо?

– Уконтропупит.

– Да будя тебе…

– Точно… Гляди!

– Да куда… глядеть-то? — не понимал Сашка. — Лед кругом…

– Кровь польется — увидишь.

– Попали, бл…

– На нас спишут.

– Как? — вздрогнул Сашка и голова его испуганно завертелась по сторонам.

– По шинам. Следы!

– Следы… да…

– То-то и дело.

– Парень деда за мясо пришьет? — не верил Сашка.

– Очень жрать хочет, — хмыкнул Серега.

– Ну-ну…

– Отобьем?

– Приехали!

– Приехали, да? А куда?

Сашка задумался:

– В ад похоже…

– Ага, — согласился Сашка. — В русский!

Мальчик встал перед дедом, как будто и впрямь собирался грохнуть его топором.

– Ты не ссорься со мной, — сказал мальчик. — Я жрать хочу. Там — все равно дохляки.
Дед, кажется, ничего не понимал. Дениска — его внучок, лет ему — 12-13, не больше, голос-то — как у ребенка, он и есть ребенок, хотя с топором, наверное, уже не ребенок; Сашка тысячу раз пожалел, что окна в «Запорожце» глухо замерзли, самым не сказочным образом. Если бы Сашка видел сейчас Денису, его физиономию, он бы сразу, по глазам, определил какой это парень. Гад или не гад. В этом возрасте — сразу понятно: гад или не гад. — Как это так? в деревне — и жрать нечего? Пить не на что… — это другое, но «про пить» — это дед, конечно, не малец же… в 12 лет!

«Насмотрелись, сука, киношек, — подумал Сашка. — Что ж не убить-то, если в кино сейчас — одно скотство? Все легко убивают друг друга?

Он и правда поверил, что Дениска вот-вот пришьет деда.

– Смердят уже! — доказывал мальчик.

– Ща ты у меня… засмердишь, — окрысился Серега.

Дед растерялся. Покойник на дороге — плохая примета.

– По што знаешь? — спрашивал он у мальчика.

– А чё ж не выходят? — улыбался Дениска.

– Примерзли, чё…

– Говорю ж тебе: околели.

Дед испуганно крутил головой.

– Топор давай.

– С топором пойдешь?

– С топором.

– Раскольников!

– Да не бреши ты… — взмолился старик. — Машина — это ж не подвода, шмурак! Если застыла, никак не выйдешь.

Он внимательно изучал обстановку.

– Может… в воздух пальнуть? — спрашивал Сашка.

– Стекло бить?

С разбитым стеклом — какая езда?

– Что теперь? Так сидеть?.. — не понимал Сашка.

– Думаю… — отвечал Серега.

– У них… глянь! — радовался мальчик.

– Что? — испуганно спрашивал старик. Советы Дениски возымели действие; дед задумался и уже как-то иначе смотрел сейчас на «Запорожец». А вдруг там — злые люди? Или трупы? Доказывай потом, что ты не тать! У них в деревне так уже было однажды. Малый какой-то (из пришлых, видать) бродил-бродил с ружьецом по лесу, сел на пригорок, перекрестился, и пальнул себе в рот. Беда тогда была страшная. Самоубийство менты превратили в убийство и схватили деда Федула; он в деревеньке у них был самый буйный, с фронта правду любил. Ну и повязали его, как убийцу, хорошо хоть не осудили, выбрался Федул, боевой орден помог, прокурор оказался нормальный парень, хотя и — молодой.

Нет, — там, где труп, нормальному человеку делать нечего. Извозюкаться можно, тайга ведь кругом…

– Видишь? — скалился мальчик.

– Что?

– Передок полон, колеса в сугробе сидят? Там у них — тоже туши, — шмыгал носом Дениска.

– Соплю не сожри, — советовал дед.

– Только сопли и жрем… — соглашался мальчик.

Интересно, — а нормальные люди есть еще в этой стране? Мальчик украл у них мясо.
Сковырнул туши с крыши «Запорожца», когда Серега и Сашка попали в сугроб. А дед, видать, пьян был мертвецки. Зарылся в сено и спал. Кто ж на телегу без бутылки садится? Зимой-то? В Сибири!

Дед спал, Серега и Сашка — тоже спали, а Дениска — работал, очень спешил: номера-то курганские, подмога, значит, точно придет, нельзя в тайге без подмоги, кто-нибудь кинется следом. — Ну а дед, видать, очнулся на утро, врезал Дениске по шапке и сам, взяв топор, пошел познакомиться.

Точнее — без топора; мальчик топор не отдал. Как бы правда беда не случилась, черт их знает, этих детей, голод сейчас всех за жабры берет — так берет, что голова отключается. Надо-то сейчас всего-ничего: показать старику, что они, Серега и Сашка, живы-здоровы, но открыть их можно лишь с той стороны, иначе они просто замерзнут, бензин на нуле. Придется тогда высаживать дверь, разводить костер, жарить мясо и ждать, когда кто-то проедет мимо и отроет их в этих сугробах. — Ну кто его знает, этого деда? Убедится, пожалуй, что ребята сидят взаперти, разобьет «Запорожец», его передок, подгонит телегу, отоварится мясом по самые гланды и — восвояси, в чащу, в свою деревеньку. Там уж мясо никто не отдаст, там, поди, одни людоеды…

Солнце мелькало и — пропадало; Сашка подумал, что если солнце — снег на стекле вот-вот растает, может и дворники тогда заработают, но в этот момент все испортил Серега.

– Гляди, — кивал он на датчик. — Горючка подохла…

– Вижу.

– Чего ждем?

– Думаю.

– Время идет.

– Знаю. Если деду отгрузить тушенку, дед спасет.

– Застрелить-то… проще будет.

–Проще, конечно… Тебе проблемы нужны?

– Мне нужны деньги, — твердо сказал Серега и Сашка понял, что возражений он не потерпит. Он ужасно боялся, что Серега спросит его: как, все-таки, они здесь оказались? Где они? У них с собой даже карты нет. Какая карта? Она ведь — денег стоит, да и пойди ее найди, эту карту!

– Боязно? — продолжал издеваться Дениска. Его голос сейчас был отчетливо слышен.

— Без потеса?

– Там кобель может быть.

– Или — сучка? Они б лаяли!

Дед, видать, отмахнулся от мальчика, — Сашка видел один его силуэт, — и вдруг направился прямо к «Запорожцу».

– Стой! — заорал Дениска, — стой!

Он сорвался, хотел, видно, кинуться за дедом, но — передумал и, вдруг, бросился на дорогу, к телеге.

«Стой!» — заорал Сашка, но кто его слышал? там, среди елок?..

– Ну все! — догадался Серега. — Ускакал малец.

– С мясом?

– Нет, бл! Порожняком!

Дениска действительно вскочил на телегу, где плотно лежали свиные туши, вскинул поводья и заорал, выпучив глаза:

– Па-а-шла-а!..

Лошадь — дернулась, стоять-то — всем холодно, и — сдвинулась с места, подгоняя себя собственным хвостом.

– Ты куда?! — обалдел дед. — Стой, стромина! Стой, догоню…

– Базлай-базлай, — сплюнул Дениска, не повернув головы.

– Бл..! — завопил Серега, — бл!..

Он выбил прикладом стекло, вскинул ружье и выстрелил в лошадь. Сашка тут же, захватом, схватил Серегу за горло, ружье подскочило и следующий выстрел пришелся по небу.

– Пусти! — вопил Серега. — Пусти!..

Не обернувшись, Серега пальцем зацепил Сашку за угол рта и потянул его руку к себе, разрывая захват, но Сашка сжимал Серегу, не давая ему шевелиться:

– Посадят! Посадят, дурак!

В этот момент лошадь вдруг пошатнулась, вылупилась на «Запорожец» и — упала на бок.

– Убили… — догадался дед.

Он — аж присел, но больше всех, конечно, испугался Дениска. Отбросив поводья, он успел соскочить с телеги, а телега вдруг перевернулась, упала на бок, и свиные туши полетели в сугроб.

– Пусти!.. пусти!.. — орал Серега, задыхаясь в железных объятиях Александра. Из обезумевших глаз Сереги текли слезы, он быстро протирал их свободной рукой, но правый палец — не отпускал. Зацепив Сашку за угол рта, Серега пытался разорвать Сашке губу, а если получится — выбить зубы. А Сашка, в ответ, еще крепче сжал Серегу за горло и, с размаха, ударил его головой о «торпеду».

Так ударил, что Серега — потерял сознание. Из виска у Сереги брызнула кровь…

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии