Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга вторая (девятая часть)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга вторая (девятая часть)

Первую часть второй книги читайте по ссылке
Часть вторая
Часть третья
Часть четвертая
Часть пятая
Часть шестая
Часть седьмая
Часть восьмая

Глава сто пятдесят четвертая

В «Праге» росли пальмы, здесь очень уютно и тепло. На улице – ветер, холод собачий, а здесь — пряный запах кофе и приятные люди; среди антиквариата люди смотрятся совсем по-другому, не так, как на улице и не так, как в метро; людям в России не хватает благородства…

Все столики — уже заняты, надо чуть подождать; в «Праге» Альку и Еву хорошо знали, как все шикарные проститутки, они не скупились на чаевые.

– Привет, начальник!

Метрдотель Игорек украдкой, почти незаметно чмокнул Альку в щечку. Панибратство в «Праге» запрещено, здесь строго следили за приличиями.

– Столик дашь?

Игорек извинился, развел руками:

– Ты б позвонила, родная…

Алька небрежно скинула дубленку и Игорек тут же ее подхватил. Стиль «вы…би меня»: девушки теперь не снимают шубки, а скидывают их в руки гардеробщиков.

Время кидков!

Алька обожала шубы Ирины Танцуриной: легкие-прилегкие, даже — чуть расклешенные; в Питере Танцурина одевала Людмилу Нарусову, жену Собчака, и Нарусова помогла Танцуриной открыть собственный магазин на Невском, после Невского — на Рублевке.

С кем еще дружить бизнесу, если не с политиками? С интеллигенцией, что ли? Они же — нищие!..

Игорек суетился, как мог.

– К дедульке не подсядешь? — подобострастно спрашивал он, заглядывая Альке в глаза. — Смотри: дедулька у окна, чай глушит, шестая чашка пошла. Я вот думаю, — может самовар принести? На пожрать — денег нет, а к хорошей жизни — привык. — Присядь, родная, дедулька будет в экстазе. Эффектная девушка – всегда событие!

Игорь умел говорить.

– А рожа, смотри, какая… смешная, — уговаривал он. — Как мультфильм, слушай..!

За столиком сидел старик, одетый по-шутовски. Он пил чай и озорно рассматривал прохожих на улице.

Нашел кого предложить, насекомое: одиноких людей всегда видно издали. Одиноких людей выдает убожество. Они и правда у Бога, уже у Бога, при жизни…

– Разрешите?

Алька отодвинула свободный стул и, не дожидаясь ответа, уселась напротив дедульки.

– Бог мой… – встрепенулся старик, – это ж прям честь для меня! Такая грациозная девушка… и — не испугалась!

Садитесь, садитесь, — бормотал он, — хотя Алька — уже сидела.

– А вас надо бояться? – насторожилась Алька.

Старик не внушал ей доверия.

– Вот я скажу… – зашептал он, изображая заговорщика. – У нас в цирке (я ж — цирковой…), у нас, детонька, все добрые. А злые, знаешь кто? — говорил он, переходя на «ты» (одинокие люди всегда быстро переходят на «ты»). — Дрессировщики! К ним лучше не подходить. Так и ждешь — огреют хлыстом, хотя — не все, — говорил он, весело оглядываясь по сторонам. — Я когда петуха дрессировал… — так он на меня вообще не смотрел! Знаешь, почему?

– Нет…

Алька с интересом смотрела на старика.

– Зверь силу любит, — объяснил старик, — даже петух. А я — человек соловый!..

Дед вздохнул и всем своим видом извинился сейчас за самого себя.

– Познакомимся, да?

Он неловко протянул свою ладошку:

– Олег Константинович. Фамилия простая, русская: Попов.

А вы, юная леди? Пожелаете себя назвать?

– Аля… – представилась Алька. – Фамилия — Лоран.

– Псевдоним?

– Ну да… – смутилась Алька. – А так я – Веревкина.

Старик оживился.

– Ло-ран… Ло-ра-ан… — распевал он на различный манер. — Ло-о-ран… Ло-ран!

Алька поморщилась; ей показалось, что старик выпустил слюни.

– Красиво?

– Оч-чень! У нас в цирке жонглер был. Представляешь? Тарас Целый. Это фамилия такая: Целый!

Как-то раз он явился в местком с заявлением. Что б местком, значит, присвоил ему псевдоним: «Арбенин».

Местком вынес вопрос на общее собрание и — постановил: «Пусть называется!»

Старик засмеялся, а Алька достала пачку сигарет.

Алька раскрыла сумочку и нашла сигареты:

– Простите, что такое «местком»?

– Не знаешь?

– Нет.

– Тебе же лучше! — воскликнул старик и — опять засмеялся!

Алька взглянула на часы. Сейчас — шесть, Ева явится минут через 20-30, не раньше, а дед и в самом деле смешной, пьет чай, а вдогонку прикусывает сахар. Кто так чай-то пьет? только старики! Одет как бомж, зато галстук — прикольный. На галстуке красовался черный коротышка в котелке и с тросточкой.

Старик перехватил ее взгляд.

– Чарли Чаплин, – объяснил он, тыча в галстук. – Чаплин – мой бог!..

Алька понятия не имела, что на галстуках тоже изображают людей.

Как хорошо, что в «Праге» можно курить; кое-где — уже запрещали, открывали особые залы, но в этих залах — все равно что в курилке, не поговоришь и не выпьешь.

– Курите, Олег Константинович?

– Что вы, мадемуазель, – воскликнул он. – Курить сейчас – это дорого!

Подскочил Игорек, щелкнул зажигалкой.

– Пива неси, – приказала Алька. — И — пожрать, но легкое. Икру принеси.

Олег Константинович глядел на нее с обожанием.

– Любите пиво?

– Нравится.

– Баварское? Лучшее в мире! Я его… страсть как люблю. Только боюсь немного потолстеть!

Из-за спины Игорька показался официант.

– Еще есть «Хейнекен», – подсказал он.

– Неси, – согласилась Алька. – Орешки не забудь.

Алька пожирала орехи как свинья — желуди.

– У нас, Алинька, как заведено? – оживился старик. – Благодарный зритель после представления идет за кулисы. Надо же «спасибо» сказать, — верно? Ну и, вытаскивает какую-то интересную бутылку. Может — и водку, но это же водка была, не черте что вместо водки. Мне тут новую водку прислали: «Жириновский». Вот прохиндей; ему б — только заработать! Но это же не водка, Алинька, а кошмар. Рашпиль в горле!

У Олега Константиновича — интересные глаза. Где-то она его видела, уж больно глаза озорные, с радостью, в нем все ликует, в этом старике, и поет, беден, но счастлив… — почему, интересно?

– Так вы, значит, из цирка?

– Ну да! — воскликнул он. — Я, Алинька, в Германию перебрался. Город Унгельштадт.

– Клево, — согласилась Алька, закурив сигарету. — Германия!

– А было как? – заволновался Олег Константинович. – Супруга моя заболела раком. И он ее сожрал. На глазах прям… Был человек, вдруг только половинка от него остается, а потом и вовсе — комочек…

Старик чуть не плакал. Алька — растерялась, Алька не знала, что надо говорить в таких случаях.

– Прошел год, — продолжал старик, смахивая слезу. — Одному — плохо; жить-то надо! — Веруй в Бога, не веруй… а Бог — все-таки есть!

Ну сама подумай… — Олег Константинович озирался по сторонам как опытный заговорщик. Убедившись, что их никто не подслушивает, он залез в боковой карман старенького пиджака и достал несколько фотографий.

– Вот… – он тут же перешел на шепот, — сжалился Бог надо мной! — Смотри, смотри, — протягивал он смятые, порванные по бокам фотографии. — Бог есть и Бог послал мне Габби!

Она в Нюрнберге работала, в аптеке. Слышала про Нюрнберг? это где фашистов судили. А в аптеке, если нет покупателей, Габби чуть-чуть жонглировала. Брала пустые бутылочки из-под микстуры и — оп-па, оп, оп-па..!

Старик схватил три кусочка сахара и продемонстрировал Альке, как жонглирует Габби.

– И вот, Алинька, цветочек мой, эта замечательная женщина, Габби, приходит в цирк. У нас в Германии всегда аншлаги были. Народу – не протолкнуться! Любимый номер у всех – «Солнце в авоське»… — это когда я тихо крадусь за солнечным зайчиком, как кошка… а зайчик, — маленькие пальцы старика весело пробежались по белой скатерти, — убегает и убегает, убегает и убегает, убегает и убегает…

Официант принес «Хейнекен». Проституткам (их ведь за версту видно!) предлагали, обычно, коньяк. Главный заработок всех официантов Москвы. Чем хорош советский человек? Клиент? В отличии от иностранцев (французов, например), советский человек ничего не понимал в коньяках или в винах. Ему что «три звездочки», что «пять». А в деньгах — разница! «Три звездочки» — это из соседнего магазина. 10-20 бутылок за смену, вот и навар…

«Пивасик» — не для девочек, конечно, но Алька — выше любых правил, потому что Алька не проститута, а охотница!

Она молча пододвинула свой стакан Олегу Константиновичу. И, взглядом, приказала официанту: давай второй!

И тут ее осенило; у нее даже ротик открылся сам собой:

– Погоди, дед… Ты что — Олег Попов?..

– Почему нет? – тут же отозвался старик, — это я. Самый настоящий… Олег Попов. Русский клоун и народный артист.

Алька оторопела:

– Ну ты, дед, даешь…

– Даю, – согласился старик. – уже 50 лет даю. 50 лет на манеже.

– Вы ж великая знаменитость… — сконфузилась Алька. — А я, блин, вас пивом пою…

– Так для начала же, — одобрил старик. — Представление начинается! — важно провозгласил он голосом ведущего. И — лихорадочно схватил ее за руки. – Ты слушай, слушай: Габби приходит ко мне за кулисы. — «Можно автограф?» – «Можно, – отвечаю. – Почему нет?» И тут… кто-то дернул меня, вот просто… как знак какой-то. – «А телефончик ваш… — спрашиваю, — …можно?»

Зачем мне ее телефончик? Бог подсказал: возьми телефончик, не упусти..!

Сам не понимаю, что делаю, но ведь… делаю!

А она… кокетливо так плечиком повела: «С удовольствием!»

– Взяли?! — обрадовалась Алька.

Старик распрямил спину и даже стал сейчас как-то моложе.

– Взял! — сообщил он. — Представляешь? Взял!.. И — не потерял! Сберег я, Алинька, тот номерочек…

Официант принес второй стакан.

– Еще бутылку?

– Сразу четыре, — приказала Алька.

Старик ушел в себя; Алька испугалась, что он снова заплачет.

– Как пиво?..

Олег Константинович встрепенулся:

– Пиво? Сейчас скажу.

Он поднял стакан и театрально его пригубил.

– Честно?

– Конечно!

– Говно твое пиво.

– Не зашло? Может, «Хайнекен»?

– Погоди, допьем; за все деньги плочены!

Они чокнулись и стали так близки друг к другу, как это бывает (за бутылочкой) только у русских людей.

…Почему когда Алька сталкивалась со стариками, говорила с ними, на душе у нее сразу становилось ужасно тоскливо? Старики в России отличаются от всех других людей. Отличаются резко: тем, как они одеты и тем, о чем старики говорят.

А говорят они о своих несчастьях. Только! О счастье — гораздо реже. Каждый из них — уже на кладбище. Почему так? За что? Живые, а уже — на кладбище…

– Ну вот, Алинька, — говорил старик, взяв ее руки в ладошки, — дала мне Габби свой телефон, а дела в цирке пошли вниз. Представь только: какая-то тварь отравила всех тигров.

– Зачем? — обомлела Алька.

– А чтобы сборы подрезать! Утром сторож идет к клетке, а все тигры – дохлые, глаза у всех — белые-белые и — открыты; аж жуть берет! — Импресарио тут же сбежал.

– Немец?

– Немец, конечно.

– Суки, — заметила Алька.

– Это есть, – согласился Олег Константинович. И сам налил себе пиво.

– С деньгами ушел?

– С зарплатой. За три месяца. Только себе и заплатил, гад!

– Ты подумай… — Алька так искренне переживала сейчас, что старик — растрогался еще больше.

– Денег, короче, нет, — продолжал он. — Ни на автобус, ни на поезд.

– А самолет?

– Что ты, что ты!.. — замахал руками старик, — самолет — для тех, кто почище-с! — Парни наши, кто с машинами был, вдарили «по коням» и — в Союз. Меня — не взяли, говорят — характер говеный, даром что — народный СССР! — Старики нынче кому нужны? Ну и остался я…

– Один?

– Один-одинешенек. Из гостиницы — тоже поперли. Платить-то нечем!

– Во, дела…

– Ага.

– Ужас…

– Еще какой!..
Алька тут же представила себе эту сцену: сидит на лавочке, в скверике, народный артист Советского Союза. У его ног — чемодан, может быть — рюкзак.

Цирк уехал, клоуна забыли. И какого клоуна — Олега Попова!

Людей в «Праге» становилось все больше и больше, но старика, слава Богу, не узнавали, в их сторону сейчас вообще никто не смотрел.

– Может, опять по «говну»? – предложила Алька.

Она в самом деле могла расплакаться. Юмор его не покидал… — он же клоун!

– И я когда, Алинька, в гримерке у себя убирался, вижу — телефон Габби. Я еще подумал: выкинуть? Хотел же! А потом спрятал листочек понадежнее… – как чувствовал что-то, ей-Богу!

Альке было страсть как интересно, но спрашивать она стеснялась: Олега Константиновича — все бросили, собственный цирк бросил, может не нужно это все вспоминать?

– А сплю на вокзале, — продолжал старик, — как в войну, когда мы с мамой бежали в эвакуацию. Пиджачком укроюсь — и сплю. В Нюрнберге — огромнейший вокзал, а народу — почти нет, немцы терпеть не могут поезда. — Ни одной же… родной души, — понимаешь? Вообще никого! Думал, может в посольство? Все-таки, у меня два ордена Ленина, три ордена Знамени… чего у меня только нет, я когда все ордена надеваю, они ж лупцуют меня по мочевому пузырю!

Но кому сейчас дело, что Олег Попов до жопы в орденах?

– Так ордена же… можно продать, — осенило Альку. — Хорошие деньги дают. Прямо здесь, на Арбате!

– Но это — последнее дело, Алинька, — вздохнул старик, прихлебывая пиво. — Вроде как себя продаешь… хотя когда прижмет… все спустишь, это правда…

Каждое утро я стою, как нищий, на площади, у ратуши, и — детей развлекаю.

– Как?

– Фокусы. Показываю фокусы. Побираюсь, — понимаешь? Кепку — на асфальт, у меня есть широкая белая кепка с черными шашечками. — Помнишь, наверное? На весь мир знаменитая. Кепку специально на заказ шили и другой такой — ни у кого нет. Полиция, слава Богу, меня не трогает, немцы стариков уважают, это ведь молодежь везде как шпана, а стариков они берегут.

Мурлыкаю под нос какой-то мотивчик, что б… музыка была, ну и строю всякие рожи смешные… за полторы сосиски в день…

Дед аккуратно, со вкусом допил свое пиво и вдруг — перешел на заговорщицкий шепот:

– Мне самому интересно, слушай, как все эти хиппи в правительстве будут нас дальше гнобить. Они ж для себя ж страну строят, страна должна теперь жить по подлости, народ им — не нужен, народ будет как обслуживающий персонал, его превратят в говно, на сто дебилов — один умный, вот что они строят…

– В светлое будущее, дядя Олег, нас ведут те, у кого было темное прошлое, — выпалила Алька. — Так всегда говорил Григорий Алексеевич.

– А теперь представь! — разгорячился старик, — посольство России в Берлине, а я-то — в Баварии! Это ж надо пол-страны пропереть, а денег на билет месяца два собирать, либо не жрать, либо билет, капитализм, Алинька – говенная штука. Я Союзе я на любом бы вокзале о чем хошь договорился, а тут — хоть умри: есть деньги — ты человек, нет денег — большой привет, до свидания!

– А Габби?..

– Звоню Габби. Вот такое, говорю, у меня положение. Это хорошо еще — морозов нет, помыться-то негде, трусы постирать, стираюсь в реке, а моюсь — в туалете, на вокзале, это теперь — дом родной! — Габби, значит, тут же вошла в положение. — «Что ж, — говорит, — мучиться? Перебирайтесь ко мне…»

Аккуратно так говорит, с уважением. Немцы — чистоплотные и аккуратные люди. Три раза в день душ принимают, а пить — не умеют; у них шнапс, — представь! — после еды идет. Я обалдел прямо: чай подают, конфеты… И тут — водку несут. — «Родные, — говорю, — надо ж наоборот!»

– Научите вы их, дядя Олег! — засмеялась Алька.

– Стараемся, — согласился старик. — Ведем работу!

…Попивая пиво, он говорил все громче и громче, но в их сторону никто не смотрел; в «Праге» не знали Олега Попова!

– Я как думал, Алинька? Перекантуюсь у бабы, окрепну и — автостопом в Россию!.. Это же — 91-ый, то есть родина… родина-уродина… тебе уже ничем не поможет; ей бы самой кто помог…

Переехал, короче. И — остался, — воскликнул он, — на всю свою жизнь!

Олег Константинович все-таки заплакал. Старики редко плачут от счастья, просто плачут – и все…

Алька слушала, открыв рот. Она обожала такие истории и этот дед нравился Альке все больше и больше.

– И на каком же языке вы говорите? — перебила она.

Теперь ей было нужно знать абсолютно все и — как можно скорее.

– О! – оживился Олег Константинович. – Язык – это была история! Если нальешь – расскажу!

Алька разлила пиво и подмигнула официанту:

– Повторить!

– У Габби, — представь? — был немецко-русский словарь, — начал он. — А у меня — русско-немецкий. Габби показывает строчку: «Я тебя люблю!» Я, в ответ, тычу пальцем в словарь: «Я тебя тоже люблю!»

Мы так и ругались — со словарем, во умора была!..

…И Алька, вдруг, погрустнела. Даже у старика есть любовь! У всех есть любовь. И только у Альки — клиенты. А самый страшный клиент — Григорий Алексеевич. Жизнь с обрыдшим — это как изнасилование. Каждый день изнасилование, Бог — все видит. — Ну, и когда же ей повезет? Если Бог — все видит, значит — никогда?

Официант поставил перед ними четыре бутылки баварского.

– Любовь, значит… — задумалась Алька. Теперь уже она чуть не плакала.

– Вот хочешь не хочешь, — улыбался Олег Константинович, — а в Бога — поверишь. После такого случая…

Незаметно вошла Ева и сразу увидела Альку. Это у нее талант такой: появляться всегда незаметно!

– Всем приветик…

– Ой, – сжалась Алька. – Смотрите, кто пришел, Олег Константинович! Ева… подружка моя.

Ева уселась на свободный стул, небрежно достала сигареты и закурила:

– Квасим?..

– Да все б так квасили… – обиделась Алька. – По капле взяли!

Олег Константинович встал:

– Клоун Попов. Из Германии.

– Клоун? – прыснула Ева. – Ой, да я вас знаю… кажется. Олег Попов, — верно?..

– Именно так, — засмеялся старик, — это еще я.

– Ох-ре-неть… – протянула Ева, оглядываясь на Альку. – Ну и связи у тебя, девка! С великими пьешь…

Алька чуть-чуть растерялась:

– Игрек, стакан!

Официант стоял наготове со стаканом на подносике: ждал разрешения. Проституток, фарцовщиков и, конечно, воров в законе в «Праге» обслуживали по высшему классу. Просто, как Членов Политбюро, но Члены Политбюро в ресторанах не появлялись. Это, как говорят англичане, не их «чашка чая».

– Чиз!.. — предложила Алька и налила Еве. — Со свиданьицем!

– А можно вас… чем-нибудь угостить?.. – поинтересовалась Ева. — Закуска там, тортик…

– Уже заказали, — напомнила Алька.

– Да неловко как-то… – зарделся старик.

Ева оглянулась:

– Игорек, почему стол — пустой? Все, что хочет мой гость!

– Слушаюсь, — Игорь склонил голову.

– Ух ты, – засмеялся старик. – Ну, давай, парень: вина и овощей!

– А поконкретнее?.. – попросил он.

– Конкретнее? Водки и огурец.

Олег Константинович подкупал обаянием. Клоуны, они же все такие — любят людей.

Он был преисполнен достоинства. Жалкий и нищий, весь… какой-то потерянный, с опущенной головой, но… — странное дело! — старик будто встрепенулся, когда заговорили о прошлом, о цирке; он на глазах, снова, становился народным артистом СССР, орденоносцем и лауреатом.

Главное — самим собой, «солнечным клоуном» Олегом Поповым.

Вот что такое прошлое…

Ева сидела как заворожённая; у нее даже сигарета потухла. А Алька, украдкой, подливала старику «пивочко». Эти бутылочки были такие маленькие, что — быстро пустели.

Не для русских оно, это «пивочко», не по их характеру. Альке очень хотелось сделать старику что-то приятное, если не сделать — хотя бы сказать, но Алька — робела. Альке казалось, что все ее слова звучат сейчас невпопад. Да и нет у нее теплых слов, не находятся, Алька умеет только ругаться, а ругаться, обдавать людей холодом, это куда проще, чем согревать…

– Сейчас, значит, в Россию потянуло? — спросила Ева, чтобы поддержать разговор.

– Только на три денечка, — воскликнул старик, — если б я не приехал, то (адвокат сказал) последнее потеряю, сейчас адвокат придет, Бурмистров… может быть, слышали?

Понимаешь, – старик опять схватил Альку за руки, а на Еву он почти не смотрел, — денег у меня нет совершенно! Пятьдесят лет, дети мои, я копил себе деньги на старость. Чтобы в старости, значит, жить по-человечески.

Было у меня на книжке 42 тысячи рублей.

Алька насторожилась, подняла голову:

– Это много или мало, дядя Олег?

– Ух..! — завелся он. — Я шесть «Волг» мог купить. А Гайдар все мои денежки ухнул! Сейчас у меня — ноль; имя есть, денег — ноль, а ведь сегодня — как? у кого деньги, у того и имя!

Вот все орут: Абрамович, Абрамович… — я не знаю, что сделал этот Абрамович для России, но самое страшное — это в старости опять остаться голодным. — Отца ведь взяли еще до войны. Говорят, он чинил часы самому Сталину, а они потом снова сломались.

Ну и на Лубянку отца, мама, значит, тут же от него отступилась, что б сохранить себя для меня, не попасть под «каток». — Теперь — смотри. Допустим, я бы остался в России и дали бы мне пенсию. Это ж ужас! Если перевести на марки, меньше ста марок получится. Неделю не проживешь!

– А вы – к Ельцину! – предложила Ева. – Он что, забыл… кто есть Олег Попов?

Старик посмотрел на нее как на чужую.

– Ха! — махнул он рукой. — Нужна ему эта фамилия! Для Ельцина каждый человек сейчас – одна неприятность. Я вот… когда на пенсию ушел, мне кто-нибудь похвальное письмо написал? Спасибо, мол, тебе, Олег Константинович! Ты — хороший человек, ты всю жизнь Советский Союз прославлял. Или народному СеСеРэ похвала уже не нужна?..

Он — хмелел, понимал, что хмелеет и стыдился себя пьяного, но разговор прерывать не хотел: накипело, а поговорить — не с кем…

Выпить хочется и поговорить хочется, это ведь Москва, не Германия!

– Ты ж смотри, — продолжал он. — Демихов. Это ж… гений из гениев! Кто-нибудь знает Демихова? Кроме врачей, разумеется?

– Демихов?

– Тот, что отрезал башку от одной собаки и сажал другой. — Неужели не видели? — удивлялся старик, всматриваясь то в Еву, то в Альку. На картинках? Собак с двумя головами. Барнард говорит, что он учился у Демихова. И что? Барнард — это имя, потому что — первая пересадка сердца! А Демихов? Свои же и затравили. Я утром его навестил. С инсультом валяется, представляешь? Меня не сразу узнал. Жил бы в Германии — ему б немцы руки целовали. А Лиепа? Марис Лиепа? Великий Григорович размахнулся и — выгнал его из театра. Ему на вахте пропуск порвали…

– Григоровичу? — удивилась Алька.

– Лиепе; какому Григоровичу — что ты!

Ну и спился Лиепа. До смерти спился, в 52 года коньки отбросил. Нормально?

Или Плисецкая; я ее в Мюнхене встретил. Так оробел, что не поздоровался, — кто в балете выше Плисецкой?

А ведь тоже затравили. Статья в «Огоньке»: «Плисецкие миллионы». Габби спрашивает: как так можно?

– Что можно?

– Вроде как Плисецкая в Мадриде за суточные не отчиталась. Ну и Коротич — бабахнул! Я б этого Коротича за такие статейки… — там же Коротич главный, в «Огоньке», я… не перепутал?

Ладно бы, девоньки, — говорил старик, прихлебывая пиво, — была б война и мне — сказали: «Олег! Все, что у тебя есть… облигации, деньги… отдай для победы!»

Верите? я б, девки, все отдал. Не задумываясь! Время сейчас — мирное, вся Европа дружески объединяется, — а у нас государство забирает у народа последнее. Война ведь была беспощадная, но Сталин в цирке каждый день досыта кормил животных. Каждый тигр – 30 кг мяса и ты попробуй, не дай! Он тебя сожрет и дрессировщика — тоже сожрет. Тигр не забывает, что он тигр. Это человек забывает, что он человек, а тигр – никогда. Ну никого же не уморили! Люди погибали, но не тигры. — Хотите расскажу, как надо животных выбирать?

– Как? — воскликнула Алька.

С каждой минутой она все больше и больше влюблялась в этого старика и Ева — тоже влюблялась, хотя ни капли пока что не выпила.

– По глазам! — выпалил Олег Константинович. — У животных — разные глаза. Не замечали? Ну вы даете! Глаза разные: добрые и злые, хитрые и доверчивые…

У всех, кроме крокодилов, — важно добавил старик.

– А… крокодилы? — удивилась Ева.

– Тупые.

– Идиоты?

– Дрессировке не поддаются, это — не обезьяны! Я вот… фильм хочу сделать. Знаешь, какой? «Глаза депутатов»! Не надо — лица, надо показать только глаза. И все ужаснутся, слушай: глаза депутатов..!

– А меня, дядя Олег, — оживилась Алька, — меня гипнознуть… можешь? Как петуха?

Старик весело замахал руками:

– Да погоди ты, слушай… Мы ж не все пока выпили!

Подскочил официант. Официанты все слышат, такая у них профессия.

– Виски, – приказала Алька. – Два по сто и отдельно — лед.

Старик потер руки: пьяному человеку всегда хочется выпить.

– Дрессировщик Мансуров, девочки, рыдал на плече у меня: тигров (это они еще живые были) надо отправить в Москву. Тигры-то — редкие, с Дальнего Востока. Как ты их сейчас в одиночку прокормишь? Все ж частное стало, антреприза…

Ну и крутись в этой своей антрепризе, пока она сама тебя не закрутит!

Он замолчал, пиво — кончалось, но сейчас подадут «виску», а «виску» Олег Константинович сроду не пил, не довелось.

– Слушай, дядя Олег! — задумалась Алька. — Мне… как-то… в голову не приходило, что все сейчас — так плохо…

– А ты на людей взгляни, — предложил старик. — На их глаза. Все можно спрятать. Кроме глаз. А глаза, Алинька, цветочек мой, сами все скажут. Был у меня когда-то хороший друг — Валя Филатов, укротитель медведей. Счастливый человек, слушай: до шестидесяти ел все, что хотел, — представляешь!

А израненный весь, на Вальке же… живого места не было. Ведь медведь — как Ельцин, коварнейший зверь. Это тигр ярится всегда. Честно предупреждает: я тебя сейчас съем. А медведь — как Ельцин, медведь — непроницаем. И ты никогда не знаешь, что он сейчас сделает. Вот каким должен быть политик: непроницаем. Лучше — с отсутствующим лицом. Такой всю жизнь править может, у него лица нет, глаз — тоже нет, значит нет и души.

– А на хрена он нужен — без души? — не понимала Ева.

– Что б свои не сожрали, — объяснил Олег Константинович. — У нас в Новый год, девоньки, столы накрывали прямо на манеже. И гимнастка одна, Наденька, хорошо взяла. Под Новый год все брали. Разве только под Новый?! Артист один у нас трапецию работал. Перед манежем стакан водки – шурух! — Никогда не падал, представляешь? На такой высоте! Я же начинал как эквилибрист-эксцентрик и — однажды здорово расшибся.

Сижу, на манеже, потираю бока. Гадаю: с чего я упал? А это мой организм вино-водочный натиск не выдержал… Ведь у нас — как? Был выходной; если ты на утро — не синего цвета, значит ты плохо отдохнул, расслабиться не сумел… — А Наденька эта берет, значит, кусок торта. Пойду, говорит, медведя с Новым годом поздравлю… Ее б, дуреху, остановить кому, но трезвых — уже нет.

Через минуту — возвращается. Сама пришла, — веришь? Кровища хлещет и правой руки у Наденьки нет. До этого была, вроде… она ж — гимнастка! А сейчас — нет.

– Медведь мне руку откусил!.. – орет. – А у меня там — кольцо с бриллиантом!

Ну и грохнулась, слушай, прямо на стол.

– В салат? — засмеялась Алька.

– Руку сожрал… — протянула Ева.

– Вместе с тортом, — подтвердил старик. — Сначала рука, потом торт. На десерт, наверное..!

Его глаза опять увлажнились; Альке показалось, что Олег Константинович не рад, уже совсем-совсем не рад, что он завел с ней этот разговор. Слишком тяжелы, непосильно тяжелы для него все эти воспоминания; не готов он был ко всем этим гайдарам с чубайсами, растерялся и растерянным будет до конца дней своих, потому что… как он сказал?.. «жить по подлости», не по совести, по подлости, может в России не каждый, для души не подъемно…

– А зависти в цирке — как повсюду, дядя Олег? — не отставала Алька. — До хрена и больше?

Олег Константинович совсем опьянел. И от того, что он — опьянел, Олег Константинович выглядел ужасно смешно: волосы на голове сбились в клумбу и стояли торчком.

– Я, Алинька, цветочек мой, когда в Монте-Карло работал, на фестивале (там у нас главный цирковой фестиваль), мне достался польский оркестр. А Ярузельский в этот момент объявил в Польше военное положение. И оркестр стал мне вредить — я ж советский! Нагло дают не ту музыку… — ну как быть?! — А человек, Алинька, когда появляется на свет, сразу должен понять: обратной дороги у него нет. Поэтому из любой ситуации надо как-то выходить. И я — вышел! Эти… поляки… играют мне черт-те что, а я настырно, даже — с вызовом, делаю все, что должен был сделать: есть музыка — нет музыки, мне без разницы!

Вот и переиграл их, короче говоря… — с удовольствием закончил старик.

– Человек-оркестр, – усмехнулась Ева, затягиваясь сигаретой. – А вообще — ужас, конечно…

– Ужас, сударыня, уже в том, что у нас, у цирковых, вся жизнь на колесах, — понимаешь?

Он, как заговорщик, подсел поближе к Еве и стал шептать ей прямо в лицо. Так шептать, что слышали все!

– Однажды на гастролях, — представь! — поселили меня с акробатом. А акробат – хронический алкоголик и в какой-то момент, когда припирала его «внутренняя химия», он канючил: «Олег! А, Олег?!.. Пойдем на рынок, ладно? Но — уговор: я — пью вино и — хвалю его. Потом — ты. Пьешь — и ругаешь: кислое… Понял?»

Мы весь ряд вот так обходили и держались, в конце, уже друг за друга!

– А если б побили, дядя Олег? – засмеялась Алька.

У старика — даже брови поднялись:

– Ни разу, слушай! Народ тогда поспокойнее был. Это сейчас бы прикончили, а тогда, детонька, просто смеялись…

Ева выпила глоток виски, потушила сигарету и — встала:

– Давайте, я вас завтра в ЦУМ приглашу? Костюм подберем, — можно? Наимоднейший!
– Завтра, заинька, я уезжаю, – вспомнил Олег Константинович. – Вы-то, девочки, сами кто будете? Если это не тайна, я извиняюсь…

– Да какая тайна! – усмехнулась Ева. – Мы, товарищ Попов, жертвы общественного темперамента, — понимаете?!

– Матерь Божия… – опешил старик.

Кажется, он что-то понял.

– Не прощаемся, ладно? — улыбнулась Ева. — Нам с Алинькой-цветочком пошептаться надо, так что мы рядышком здесь посидим. А вы не стесняйтесь: кушайте, кушайте и кушайте, все — от чистого сердца!

Подскочил официант:

– Прикажете налить?

– Я сам, я сам… – пробормотал старик.
Было видно, что он не любит лакеев. Принимать водку из рук человека, которому все равно, кому наливать, это — не по-русски, совсем не по-русски, лучше уж тогда совсем не пить…

Глава сто пятдесят седьмая

…Апартаменты великих князей – это обычные гостиничные номера, только очень большие. Каждый номер – несколько спален, кабинет, комната для деловых встреч и огромная столовая – человек на тридцать.

Двери выходили в коридор, узкий и нескончаемый. Окна, окна, окна… и все равно — темно. Ну а как? — окна смотрели на изнанку кремлевской стены, а солнце сюда, на задворки, не пробивалось.

Кирпич — черный, мхом изошел, насквозь гнилой. Мох в России — это что-то особенное; он так въелся в кирпич, что даже мороз его не берет…

В спальне Якубовского, на журнальном столике, всегда были свежие газеты. Их приносил комендант дворца — вечно мрачный, полуглухой старик; он так давно работал в Кремле и у него было такое лицо, что он знал, похоже, не только великих князей, но и батюшку-царя!

Якубовский не читал газет, даже новости. Почему никто сейчас не читает русскую классику? (За редчайшим исключением, конечно!) Жизнь оказалась богаче, гораздо богаче, чем романы Достоевского и Льва Толстого: каждый четвертый сегодня — Свидригайлов, каждый третий — Раскольников, каждый второй — Порфирой Петрович, а Наташа Ростова сразу покончит с собой, если граф Илья Андреевич с графинюшкой отдадут ее в московскую школу…

Якубовский, от скуки, листал «Известия», «Комсомолку» (ему особенно нравилась «толстушка»: там есть кроссворд!); в «Известиях» он наткнулся на интервью Наины Ельциной.

«Она еще жива? — удивился он. — Мощная бабка!»

Ну, и что же она говорит?

«90-ые годы, — рассуждала Наина Иосифовна, вступая в спор сразу со всеми, — называть надо не лихими, а святыми. И — обязательно поклониться тем людям, которые живут в это сложное время и строят новую страну в тяжелейших условиях, не теряя веру…»

«Дура, что ли? — задумался Якубовский. — Они тут в каком-то своем мире живут. По сторонам их глаза уже не глядят!»

Здесь, в Кремле, он (похоже) что-то начинал понимать. Что именно? Правду. — Правда заключалась в том, что Ельцин, Барсуков, Коржаков, все эти министры (Черномырдин — особенно)… это — каста. Это уже каста. Как говорится, «другая пищевая цепочка». Пройдет время и олигархи, чтобы, во-первых, не ссориться, больше, между собой и, главное, чтобы избавиться от народа, от его силы, вечного (чисто русского, на самом деле) желания «народной расправы во имя всеобщего блага», так вот: съедутся олигархи в какое-нибудь укромное местечко (Беловежская пуща, например) и — обменяются мнениями. Быстро придут к выводу, что народ сейчас окончательно ослаб, доведен, что такой народ — уже не народ, он ни на что не способен (тем более — не способен подняться) и поделят собственную страну, Россию, на 30-40 жирных кусков.

Между собой. У каждого из олигархов будет теперь свое личное государство. Вместо единой России — 30-40 карликовых стран, хотя… кто, интересно, здесь «карлик»?

Красноярский край или Якутия — это четыре Франции. Якутию — «Алросе», Красноярский край — Шойгу; этот парень, пока что, всего лишь министр, но он уже — набирает силу, без него, без его чрезвычайной службы, сейчас никуда, кругом пожары, наводнение и — черт знает что…

Они так и будут называться, эти страны: Красноярье, Якутия, Тюмень…

В Тюмени сейчас, — рассуждал Якубовский, — и так все решает «Газпром». — Любые вопросы. А в Иркутске — министерство путей сообщения; его вот-вот превратят в госкорпорацию по варианту «Газпрома». Зачем Черномырдину (хозяин Тюмени!) Коржаков, Генпрокуратура и СИЗО на улице Матросская тишина..? В государстве Тюмень он — царь, Бог и воинский начальник!

Главное, детки будут довольны. Детки нынешних олигархов. Каждому — по государству, ничего не надо делить. (И стрелять — тоже не надо!)

Проснутся люди, как это уже было при СССР, а диктор в новостях объявляет:

– Президент государства Тюмень и Президент государства Якутия постановили, что на границах их стран вводится — отныне — визовый режим.

СССР — распался, Югославия — вот-вот распадется, это ясно, Россия — на очереди…

«Вставай, поднимайся рабочий народ!» — ага, как же… кто его кормить-то будет, рабочий народ, если он, вдруг, поднимется?

Про народ — это все слова, — убеждал (сам себя) Якубовский, разгуливая по пустым коридорам дворца. — Те, кто поднимется, быстро портки потеряют. Что остается? Только терпеть…

Раз уж не получилось с газетами (Наина Иосифовна отбила, черт возьми, всякую охоту), Якубовский часами не отходил от телевизора. В первый же день, вечером, он наткнулся на канал «НТВ», программу «Про это». Черная девушка с толстыми африканскими губами, настойчиво объясняла публике, для чего в сексе рот и как сделать так, чтобы «неприятель», даже если он — огромных размеров, спокойно миновал бы «крепостные стены зубов» и зашел бы в ротик как можно глубже, лучше — по самые гланды. И — рассказала анекдот: — разгадывают грузины кроссворд.

– Вано, женский половой орган. Пять букв.

– По вертикали? — интересуется Вано.

– Нет, по горизонтали.

Вано разводит руками:

– Ротик, дорогой!

Якубовский рот открыл: новая русская демократия гонит на экраны такую «голую правду», что рассказывать о ней — стыдно, но — очень хочется!..

…От нечего делать, полуглухой старик-комендант зашел вчера вечером к Якубовскому – помужиковать.

Разумеется, выпили: Якубовский — чуть-чуть, дед — как всегда.

И он вдруг открылся! Оказывается, у старика есть заветная мечта. Он хотел (не знал только к кому обратиться), чтобы прах, когда он умрет, был бы развеян в Кремле.

На «задках» кремлевской стены, как он говорил. Там, где никогда не бывает солнца!
Якубовский не знал, что сказать.

– Будешь умирать — мне позвони. Заберем твою урну, я сам высыплю тебя, где покажешь. Могу — у царь-пушки, а могу — под елочкой.

– А не обманешь? — спрашивал дед, налегая на водку.

– Зуб даю, — обиделся Якубовский. — А ты, если чё, поможешь мне выбраться…

Под утро Якубовскому приснился сон: дед-комендант умирает в муках. Умирает он с обеда, поел щей — и откинулся, лежит, но еще — не умер.

Барсуков разводит на Красной площади большой костер. Прямо у мавзолея. Под звуки марша, Якубовский торжественно, на вытянутых руках, вносит деда в огонь и кидает его на поленья.

Тут появляется Ельцин. В скорбном молчании, Ельцин ждет, когда пламя сожрет старика. Коржаков докладывает Ельцину кого сегодня хоронят.

– Только один? — спрашивает Ельцин.

– Пока один, — говорит Коржаков.

Улучив момент, Якубовский подходит к Ельцину:

– Приступаем, Борис Николаевич?

И они на пару, горстями, рассыпают прах коменданта в длинных кремлевских коридорах…

Что с людьми? — не понимал Якубовский. — Почему все сейчас какие-то полузадушенные? Даже Барсуков! Он тоже какой-то полузадушенный. — Вечером, за бутылкой, старик-комендант рассказывал Якубовскому, что в Москве умерла артистка Георгиевская, Серафима Павловна из «Большой перемены», народная СССР. Играла во МХАТе, Якубовский был во МХАТе, на «Синей птице», со школой, но это, оказывается, другой МХАТ. Тот — настоящий, а этот — Дорониной, любимицы Зюганова.

Во какие вкусы у коммунистов! — В квартире, на полу, труп Георгиевской лежал почти две недели. Обширный инфаркт; патологоанатомы говорили, Георгиевская жила еще почти неделю, но дотянуться до телефона не могла, не было сил. — А в театре всем все по фигу! Никто не вспомнил о народной СССР: где же великая? Почему не звонит? И — не приходит?

Анастасия Павловна отдала Художественному театру 60 лет своей жизни.

Когда мхатовцы вспомнили, наконец, о Георгиевской (покойная сорвала репетицию) и — взломали дверь в ее квартиру… им на встречу вылетела обезумевшая от голода немецкая овчарка Жак. Все эти дни и ночи Жак Георгиевской питался трупом своей хозяйки. Выгрыз грудину, съел нос, глаза… — хоронили великую в закрытом гробу.

Эдвин Поляновский, выдающийся журналист, написал о смерти Георгиевской полосную статью. Старик-комендант — прочитал; он очень любил Художественный театр.

Даже тот, не настоящий…

Статья прошла незамеченной.

«Все у нас — как в Америке, — думал Якубовский. — Люди редко навещают друг друга!»
…Караулов прав, Димка не подвел: меморандум Якубовского на имя Ельцина получился на 27 страницах.

Здесь — всё: Баранников, Бирштейн, Степанков, Дунаев и, главное, Руцкой, компания «Сиабеко — групп» и «Мерседесы» от Багенштосса.

Отдельной строкой, Якубовский писал Ельцину, что в Торонто Виктор Павлович заказал его убийство. Люди из Москвы (понятно, из какой российской спецслужбы) сделали «подход» к местным уголовникам, но их «пахан» тут же отыскал Якубовского и Димка — перекупил «заказ».

Караулов заявил Коржакову, что надо «как можно скорее» выпустить «Момент истины».

Исповедь «полномочного представителя спецслужб» в правительстве младореформаторов… — это ж вся страна будет смотреть!

Коржаков — поддержал, но через ночь — передумал: идет съезд, Руцкой — пока помалкивает (примирился, похоже, с ролью «куратора пашни»). Вот если он — вякнет и пойдет против Ельцина (Гайдар — хрен с ним, Гайдар, похоже, идет «на вылет»), на экране тут же появится Якубовский.

– А твой «Момент», Караулов, захреначим на Первом. Руцкой, естественно, к тебе прибежит. Ему ж оправдаться положено, народ воров не любит. Руцкого — тоже на Первый, ну а дернется кто — Полторанин поправит…

Если бы Якубовский сообразил, что Борис Николаевич ничего не знает (пока) о его существовании, он бы, конечно, рванул из Кремля. Кого хочешь бы обманул, любую охрану! У него — инстинкт хищника; Якубовский убежден, все стоящее делается в этой жизни лишь ради денег, но ситуация на съезде с каждым часом становилась все хуже и хуже, Ельцин, сначала, потерял уважение, а теперь он терял власть и было сейчас… не до Караулова и его передачек с каким-то там Якубовским про «Сиабеко — групп».

Сейчас Коржаков боялся уже за самого себя. Пьяный в дрезину Руцкой столкнулся, вчера вечером, с Филатовым.

– Я тебя, бл…дину, первого повешу, когда к власти приду… – икал Руцкой.

Якубовский, вся его история с Баранниковым и Степанковым, показывает: как только Борис Николаевич покачнется, Баранников перешагнет в Белый дом. А на Лубянке, в центральном аппарате, тем более — на местах, у Баранникова не мало сторонников.

Именно сторонников — не подчиненных! Все главные чекисты страны — давно в бизнесе.

Зачем же этот бизнес терять?

В Архангельском, где на дачах (до дома на Осенней) жили все руководители новой России, Баранников выбрал для себя дачу Надежды Крупской. Это не дача, а целое поместье! Ельцин очень хотел, чтобы Коржаков жил бы вместе с ним, в одном доме. Ельцин разместился в бывших апартаментах Троцкого, а его дворец был построен на две семьи. Тогда, в 91-ом, все хотели жить рядом с Ельциным, но Коржаков, не терпевший его избалованных внуков, убедил Бориса Николаевича и Наину Иосифовну, что «для их общего дела» будет лучше, если он, Коржаков, поселится рядом с Баранниковым — будет за ним наблюдать.

Неизвестно, кстати, как «в час икс» поведут себя Грачев и армия, старшие офицеры…
Они презирают Грачева. А еще — Агапову, — «походная жена генерала Чарноты»!

…Зачем, зачем ему эта власть? — спрашивал себя Караулов. Он дружил с Полтораниным и Полторанин доверительно, «за коньячком», говорил Караулову, что Ельцин — не тот человек, за которого он себя выдает. Полторанин предложил Ельцину «народный социализм». — « — Это шта-а..?» — спрашивал Ельцин. — « — Ну вот, Япония, — объяснял Полторанин. — Рыночная страна, — верно? но нет в Японии такой фирмы, которая была бы под началом одного человека. Да, у этой фирмы есть хозяин, но там обязательно, тут же, создается профсоюз рабочих. И профсоюз контролирует хозяина! Что б захвата не было. И законы бы соблюдались; есть хозяин, а параллельно с ним — профсоюз и профсоюз, кстати, решает, какая у кого зарплата, в том числе — и у хозяина, если этот хозяин еще и управленец…»

Полторанин и Валовой, его коллега из «Правды», привезли в Россию Василия Васильевича Леонтьева, «апостола планирования», создателя теории межотраслевого анализа, но Ельцин не воспринимал Леонтьева; «рабочий социализм» был ему чужд, Ельцин боялся рабочих, боялся булыжника, «орудия пролетариата». Ельцин боялся (и как боялся!) именно тех, кто выдвигал его в лидеры…

Вернувшись в Америку, Леонтьев сказал:

– Всё, я туда больше не поеду. Они ничего не слушают!

Полторанин не успокоился, подготовил — для Ельцина — проект Указа о создании Комитета по контролю за использованием ресурсов.

Любых ресурсов: человеческих, природных, финансовых…

Через год-другой, этот Указ мог бы превратиться в Закон. Самое главное: руководителя Комитета назначает парламент, а не Президент. В работе правительства Комитет по использованию ресурсов — ключевой. Все отраслевые министры (министр финансов, министр природных ресурсов и — т.д.) полностью подотчетны главе Комитета. Сейчас министры регулярно отчитываются перед парламентом, перед Хасбулатовым. От перемены мест слагаемых сумма не меняется: пусть парламент, назначенный им, парламентом, руководитель контролирует правительство, министров в «рабочем порядке». Страна от этого только выиграет — вот же он, консенсус всех сторон общества, вот он, долгожданный альянс правительства и Верховного Совета, первый шаг к консолидации российского общества, самых разных его сторон.

Ельцин взорвался:

– Да вы — что?! Они же будут нас проверять?

– Это плохо..? — удивился Полторанин, но — не договорил: Ельцин демонстративно разорвал проект и выкинул его в корзинку.

Полторанин насупился, ничего не сказал, вытащил другой документ, положил его перед Ельциным.

– Эта шта-а?

– Проект Указа, Борис Николаевич. Принцип формирования правительства.

– Шта-а… за принцип?

– Президент назначает министров. Но — ни кого попало, а из тех кандидатур, которые предложены профессиональными союзами.

– Профсоюзами? — не понял Ельцин.

– Нет, — объяснил Полторанин. — Я, скажем, иду министром печати и средств массовой информации. Мою кандидатуру рекомендуют Союз журналистов, Союз писателей — и т.д. Кандидатуру министра культуры рекомендует Союз театральных деятелей, Союз композиторов, Союз художников и — т.д. Они выдвигают 5-6 кандидатур, а Президент, Борис Николаевич, вы… выбираете кого-то одного. Министра сельского хозяйства рекомендует профессиональный союз работников села, ассоциация фермеров России, может быть — Аграрная партия. Все они — ближе к земле. Лоботрясов не предложат, себе дороже. Если в правительстве — настоящие профессионалы, а не эти… студенты… — Полторанин злился, а когда Полторанин злился, он говорил только то, что думал, резко и начистоту, — то есть — выиграют все. А президент — больше всех, правительство — в надежных руках.

Ельцин держался за Полторанина и полностью ему доверял: таких людей — не теряют!

– Вы закончили?

– В общих словах — да.

– Эта ха-рашо, что — в общих словах, — ядовито сказал Ельцин. — Вы — шта..? хотите, штобы Президент, понимашь, был бы… вообще не при чем?

– У Президента — другие функции, — возразил Полторанин. — Президент следит, чтобы Конституция строго выполнялась, — р-раз! Президент следит, чтобы экономика росла равномерно и внимательно следит за проблемами народа, создает новые направления в развитии страны, то есть занимается (вместе с премьером) стратегическим планированием народного хозяйства, но не занимается продажей угля, газа, лекарств… и не проектирует… не его это дело!.. строительство нефтепроводов и газопроводов… — перечислял Полторанин, но Ельцин тут же его оборвал:

– Я и без вас знаю, чем заниматься!

Караулов хотел, было, написать статью, но Полторанин не разрешил:

– Я еще поработаю!

Это хорошо, что есть такие парни, как Полторанин и Коржаков. От них идет здравый смысл, только Ельцин уже — никого не слушает. На алкоголика можно влиять? С каким умыслом алкашу доверили Кремль? Кто-нибудь знает ответ на этот вопрос?

Якубовский сходил с ума. Он часами стоял у окна и смотрел на жирных воронов, которые спокойно «паслись» прямо у дворцового входа, на заснеженной лужайке. Снег здесь почти не чистили; кремлевские солдаты, круглосуточно охранявшие Якубовского (а может быть — и дворец), иногда заходили погреться и жаловались Якубовскому, который разгуливал по коридорам в трусах и майке, что вороны в Кремле нынче какие-то бешеные, как начнут орать — перепонки трещат.

Ельцин, говорили бойцы, глухой на одно ухо, Ельцину — все равно, а вот товарищ Барсуков – ужасно сердится.

…Надо же, Кремль тоже может быть тюрьмой. Якубовский всю жизнь мечтал «дорасти» до Кремля. О палатах великих князей — даже не мечтал. (Просто не знал, что они — есть.) Ельцин ведет себя как начальник тюрьмы. Плевать он хотел на камеры! На тех, кто в этих камерах…

Ельцин — как начальник тюрьмы. А вся Россия сейчас — это камеры. Кто-то — уже сидит, кто-то сядет чуть позже, через год-другой, через десять лет, но — сядет!

В магазинах Москвы и Питера продаются напольные вазы с изображением Чубайса. Он представлен на этих вазах в виде античного героя, по образу и подобию Гая Юлия Цезаря.

Знатоки истории находили сходство Чубайса и с генералом Барклаем-де-Толли. Только как понять тогда лавровый венок? На голове? И — огромная золотая цепь на шее? Как у Председателя Конституционного суда!

Острый профиль Анатолия Борисовича смахивал на античный…

Меньше всех (в народном творчестве) повезло Михаилу Сергеевичу и Раисе Максимовне. Из них строгали матрешки. Горбачев — с большой черной кляксой на лбу.

Уходили влет. Чем иностранец глупее, тем сильнее его страсть к «горбачевкам».

Хороший бизнес, между прочим! Раиса Максимовна — возмутилась. Захотела гонорар.

– Но это же — куклы, — возражал Горбачев.

– Не куклы, а матрешки, — поправляла Раиса Максимовна. — Изображают твое лицо. А твое лицо — это наша интеллектуальная собственность.

Горбачев согласился и устроил скандал. Производители уступили, с каждой «горбачевки» Михаилу Сергеевичу шла теперь хорошая копеечка…

Зная жадность Горбачева, «Пицца Хат» подписала его на рекламу семейных обедов в своих ресторанах по всему миру.

Вот это номер! Нобелевские лауреаты никогда не снимались в рекламе. К Горбачеву тут же подлетел «Луи Виттон».

Предложение, от которого невозможно отказаться!

Раиса Максимовна встретила «Луи Виттон» настороженно.

– Что рекламируем? Джинсы? плащи? посуда?

Оказалось, Горбачеву предлагают рекламу сумочек.

– А что..? – пожимала плечами Раиса Максимовна. ? Это же не белье!

Михаил Сергеевич тут же подмахнул контракт, поделился, на радостях, этой «новостью» с Муратовым из «Новой газеты» («пять нулей, пять нулей!», — говорил он) и — остолбенел. По информации Муратова, какая-то Мадонна, певица (Горбачев ничего не знал о Мадонне), получила за рекламу ботильонов и туфелек в 24 раза больше, чем он… человек, изменивший мир!

Обманули, гады! Горбачёв, в сердцах, хотел отказаться, но неустойка, как выяснилось, в 16 раз выше, чем гонорар. — Почему Михаила Сергеевича и Раису Максимовну обманывают все, кому не лень?..

Никто из бойцов кремлевской гвардии, охранявшей Якубовского, не знал, что он — тот самый «генерал Дима», о котором так часто пишут сейчас газеты. Караулов приходил к нему два раза в день. Точно, как в тюрьму, на свидание; если Ельцин — начальник тюрьмы, если ему, как любому тюремному начальнику, совершенно все равно, кто сидит в его камерах, тогда что же он, Якубовский, забыл, черт возьми, в этих… апартаментах? — Караулов, что б хоть как-то его взбодрить, рассказывал Якубовскому о концлагерях, о Чурбанове, о том, как хреново Чурбанову в Нижнем Тагиле, потом переходил на Березовского (Димке очень хотелось с ним познакомиться, Караулов — обещал), вспоминал Серегу Михайлова, он же — Михась, рассказывал Якубовскому, что в швейцарской тюрьме Серега, боявшийся сойти с ума, спасал себя тем, что читал и перечитывал «Колымские рассказы» Шаламова: вот кто — настоящий страдалец!

Якубовский плыл. Вроде бы, он слышал Караулова, но на самом деле он ничего не слышал и не понимал. — Совершенно очевидно, что Караулов затянул на его шее петлю из толстого, надежного каната. Сам, дурак, рядом повиснет. Плохо соображает, медленно; вот и вляпались. — Ельцин, что ли, спасет? Ельцин никого не спасет. При Сталине все держалось на Сталине, но не на личных контактах. Сейчас — только личные контакты. Сначала Ельцин отказался от коллективного управления страной, сейчас — вообще от управления. Какой еще «межотраслевой баланс», о чем, на самом деле, так печется Полторанин? В Якутске до сих пор нет моста через Лену. Город разделен на две половины; попробуй, доберись с одного берега на другой! Это волнует в Москве, в Совмине, хоть кого-нибудь? В Якутске — всех. В Москве — никого. Может быть правда Якутску на фиг не нужна эта Москва?!..

А Березовский — большой молодец; прилип к Ельцину под видом «издателя». Это Юмашев придумал: «издатель». Юмашев и группа нанятых им «литературных негров» из числа журналистов «Огонька» срочно сочиняют «новые мемуары» Бориса Николаевича, а Березовский (он же — «издатель»!) выпускает их в свет. Где? В том же «Огоньке»! Ну и — по всему миру…

В «мире», правда, эти «мемуары» мало кому интересны, ибо написаны, ясное дело, не самим Борисом Николаевичем, а черте кем и на скорую руку, но Борису Николаевичу — от «издателя» — положены гонорары.

Юмашев убедил Президента, что деньги от Березовского ему лучше получать из рук в руки: «Мало ли что…»

Подношения от Березовского (миллион долларов наличными, разбитый, для убедительности, на 25 не равных частей (25 личных встреч!) в налоговой декларации гражданина Российской Федерации Ельцина Б. Н. не значились…

«Свою жизнь можно доверить… начальнику тюрьмы? — размышлял Якубовский. Муторно… — с каждым днем на душе было все хуже и хуже. Караулов беспечно валялся на широком черном диване (кресла здесь, в апартаментах, как на картине художника Серова «Ходоки у Ленина»), трепался без остановки («Заговорить хочет!» — понимал Якубовский), о Чурбанове — интересно, мужика отправили в строгую тюрьму на 12 лет только лишь за то, что он был зятем Леонида Ильича. Тюбетейка как взятка… Ладно бы была из чистого золота! — Якубовский слушал Караулова и — не слышал. Что-то — слышал, все остальное — не слышал; холодно в Кремле, очень холодно, люди холодные, тот же Барсуков… Они, эти люди, так трудно шли к власти (и так неожиданно ее получили), что их сердца не разорвались от напряжения (а в 91-ом — от счастья) только потому, что сразу оледенели.

Люди с холодным сердцем, не с холодным умом — нет; с холодным сердцем.

С таким сердцем ничего нельзя построить, дудки! Их диктатура быстро усилится; Якубовский был бы не против диктатуры, главное — это вписаться, быстро, как можно быстрее вписаться в ряды людей с холодным сердцем, ну а там — как карта ляжет, в России не все от человека зависит, здесь слишком много людей, это плохо, потому что на всех — не угодишь.

Надо угодить, — а как? Да, он был готов крутиться как белка в колесе… ради Бога..! но крутись — не крутись, все равно, ты — раб, не просто раб (сильных рабов — ценили, сильные рабы — это гладиаторы), а говно. Здесь, в Кремле, Якубовский все понял. Для «сильных мира сего» он — говно. Народ до Ельцина — это народ. Народ при Ельцине — это не народ, а бюджетники. Вместо народа — бюджетники, будущие рабы. Уже рабы, уже… потому что — бюджетники!

А Караулов болтал безумолку.

– И что — Чурбанов? Умный?

– Не плохой.

– «Не имей сто баранов, женись как Чурбанов!» — вспомнил Якубовский.

– Ага, женись. И — 12 лет. По утрате кормильца.

– А Макаров? Помог?

– Очень помог. Утопил!

– По заданию?

– У «Танюши» все — по велению сердца. И — партии. Не важно, какой..!

Караулов явился в Нижний Тагил, в колонию № 13 («ментовская зона»), потому что это — так же интересно, как Сергей Хрущев, сын Никиты Сергеевича, или, скажем, Усманходжаев (он отбывал наказание, давно заслуженное, здесь же, в № 13, в «ментовке»). Караулов мечтал «развести» Чурбанова на исповедь. (Если он, конечно, способен на исповедь.) Может, получится? Вся страна прочитает. Тюрьма, кстати, легендарная; здесь чалятся все фигуранты «узбекского дела» — бывшие генералы Норов, Норбутаев, Джамалов. А еще — Бегельман, бывший полковник, «еврей при генерале»: он сразу, в день ареста, выразил «горячую готовность» сотрудничать со своими палачами Гдляном и Ивановым (действительно палачи!), подписал все странички, подсунутые ему на допросах, раскаялся и получил… за свое раскаяние… больше всех, больше Чурбанова: 13 лет!

Майор Загора, замполит «ментовки», предупредил: Чурбанов ненавидит журналистов. Но если там, в Москве, Караулов замолвит о нем, о Загоре, «хотя бы словечко», Чурбанов «отоварит» Караулова «такой информацией, что «Театральная жизнь» задохнется от счастья!»

Настоящий лагерь. Караулов — не поверил, попросил привести Чурбанова в кабинет Загоры. — Никаких проблем; через несколько минут в кабинет вошел красивый мужик двухметрового роста в черной куртке зэка, похожей на полушубок:

– Заключенный Чурбанов прибыл по вашему приказанию!

Он сразу понял в чем дело и смотрел на Караулова с ненавистью.

– Не желаете интервью, Юрий Михайлович? Товарищ Караулов — журналист из Москвы.

Чурбанов рассвирепел.

– Заместитель начальника исправительного учреждения по политической части не имеет права нарушать права заключенных, — рявкнул Чурбанов. — Товарищ майор, прошу меня не задерживать. Сейчас — рабочая смена и у меня нет даже короткой минуты свободного времени!

Караулов попытался что-то сказать, но Чурбанов повернулся к нему спиной.

Увели…

– Вопросы есть? — усмехнулся Загора.

Вопросов не было, тюрьма есть тюрьма, в тюрьме никогда ничего не изменится. — Караулов срочно подружился с Загорой, по его совету — с полковником Жарковым, Иван-Данилычем, начальником «ментовки». Караулов пригласил Загору в Москву и замполит выступил на «Политических вечерах журнала «Театральная жизнь». Главный редактор Пивоваров снял ему номер в гостинице «Космос» у ВДНХ. Подогнали девочек. Майор так полюбил Москву, что не хотел уезжать. Точнее, — на это и был расчет, — что майор, с помощью Чурбанова, снова захочет в Москву. Если Чурбанов — заговорит!

Чурбанов заговорил с такой силой, что Караулов, в свой следующий приезд, настрогал книгу бесед с Чурбановым под названием «Я расскажу все, как было…»

На «политических вечерах» Загора честно, в деталях, рассказывал, что бывший генерал-полковник исправляется «ускоренными темпами и делает 600 креманок в день (вазы для мороженого). Если же Чурбанов не выполняет норму, его отправляют в карцер.

600 креманок за смену — это полторы креманки в минуту…

Только робот может выдавать полторы креманки в минуту; робот — не устает.

Любимый зять Леонида Ильича работал как проклятый!

– А кто писал-то? — не понимал Якубовский.

– Книгу? Как думаешь?..

– Может, и мне написать? Нанять кого?

– На меня не рассчитывай, — предупредил Караулов. — Сначала — Ельцин, потом — Чурбанов… сколько можно, — а? за других?!

Всеми своими корнями, Караулов был связан с ушедшим прошлым, а Чурбанов, полностью изолированный от жизни высоченным забором с колючей проволокой, остался в прошлом уже навсегда. Он относился к Юрию (они сразу перешли на «ты»: Юрий и Андрей) с теплотой, без уважения, но с теплотой; в тюрьме так не хватает теплоты!

– Слепну, – «обрадовал» Чурбанов, когда Караулов в очередной, двадцать- какой-то раз, появился в «ментовке» с главами «бесед»: Юрий вычитывал и аккуратно подписывал каждую страничку. — Врач выписал очки, но оправы здесь нет, все какое-то детское, а дома у меня оправа есть, кто-то подарил, не помню кто, Галя найдет…

Они — уже развелись, но Чурбанов, похоже, так и не поверил, что они — развелись. Если человек живет на свете достаточно долго, испытать ему приходится абсолютно все; Чурбанов испытал абсолютно все, мгновенный взлет и мгновенное падение, он был не глуп, хотя и не был умен, учился в ПТУ, закончил (невероятно, но факт!) философский факультет Московского Государственного Университета, потом — вдруг — попал в политические органы ГУЛАГа и получил спецзадание: Игорь Щелоков, сын министра Щелокова, познакомит его (в числе других соискателей) с Галиной Леонидовной Брежневой. Подполковник Чурбанов должен сделать все возможное и не возможное, чтобы понравиться Галине Леонидовне. Желательно — с первого взгляда!

Кандидатов на ее «руку и сердце» было четверо. Чурбанова, как самого сообразительного и самого… «породистого», Игорь представил «нашей Галочке» последним. В Доме архитекторов, в ресторане, за ужином. Среди московской богемы, в ресторанах ВТО, Дома композиторов и Дома архитекторов, Игорь Николаевич и Галина Леонидовна были, что называется «свои в доску». — «Нашу Галочку» все очень любили, особенно — Большой театр. У нее были деньги, прежде всего — от Буряцэ, конечно, она, по пьяни, легко давала взаймы и тут же забывала, кто и сколько ей должен. Обожала «ювелирки». Никогда не стеснялась в выборе колечек и сережек. Здесь уже ей давали «взаймы»: берите, что хотите, Галина Леонидовна, будут денежки — рассчитаетесь! Не было случая, чтобы Галина Леонидовна хоть кого-то спасла от тюрьмы. Она и не вмешивалась, знала, что бесполезно, но с ней все хотели дружить и она — разрешала: «с паршивой овцы — хоть шерсти клок»!

После молниеносной свадьбы с начинающим артистом Игорем Кио, он же — Гиршфельд, представитель великой цирковой династии, закончившейся, как известно, позором, Брежнев жестко попросил Щелокова найти «этой дуре» такого красавца, чтобы она никогда больше «не скакала бы по циркачам».

Щелоков поработал от души, Игорь — тоже: Галине Леонидовне понравились все четверо. «Смотрины» длились три вечера. Все происходило достойно и чинно, как в старое время: сначала, в первый день, были изучены два «кандидата», потом — по одному, последний — Чурбанов.

Галина Леонидовна не сомневалась, что сейчас, когда Кио — раздавлен, а она бьется, как бабочка в сачке сумасшедшего ботаника, отец отстанет от нее раз и навсегда, она легко уйдет, наконец, «в свободное плавание», в нормальную жизнь (по ее представлениям — нормальную), потому что этот красавец, Чурбанов, ради своей карьеры в милиции переживет любого Буряцэ, Кио, Авдеенко и, даже, великого (во всем великого!) Лиепу!..

– Слепну, — повторил Чурбанов. Он выжидающе смотрел на Караулова.

– Привезу! — воскликнул Караулов.

Если просят, как не помочь?

– Чемодан на антресолях, — Чурбанов протянул записку с номером Галины Леонидовны. — Коричневый такой… чемодан. Оправа — в коробочке, она сразу найдет…

В последние годы, Юрий Михайлович и Галина Леонидовна жили порознь. Встречались — в «семейный день», по воскресеньям, на даче Леонида Ильича.

Изображали – перед генсеком – счастливую семью.

С момента ареста, Чурбанов не получил от Галины Леонидовны ни одного письма. Были две телеграммы: одна — об аресте имущества, вторая — о разводе.

Четыре слова: «Я с тобой развелась. Галя.»

Вернувшись в Москву, Караулов тут же позвонил «нашей Галочке».

Не человек — монстр: хоть бы одним словом спросила она, как он там, ее бывший супруг и что у него с глазами?

– Оправа, бл? — разозлилась Галина Леонидовна. — С ума сошел? Я, бл, на антресоли полезу? Он понимает, что дел у меня — по горло? И что мать ослепла, ложкой в суп не попадает? Прислуги нет и с дачи вот-вот попрут! Какая, бл, оправа, если мать — нечем кормить?

– Викторию Петровну..? — изумился Караулов.

– А Виктория Петровна, бл, жрать хочет! — Мне — что, помогают?!.. Нет, этот Чурбанов, сука, точно рехнулся! Его колют, что ли?

– Он — не в психушке, — напомнил Караулов. — Он — в тюрьме.

– Черт с тобой, — разрешила Галина Леонидовна. — Позвонишь в семь, найду – так найду!..

Караулов позвонил минута в минуту.

– Эт… то ты?.. — спросила «наша Галочка».

– Я, Галина Леонидовна.

– А что… ты так долго не звонил? — заикалась она. — Ты… хочешь моей смерти… — да?..

Приехали! — девушка в дугу, Караулова с кем-то перепутали…

Утром, перед работой, он пошел в ближайшую аптеку и купил оправу. Какая была!

– Пьет, значит… — протянул Чурбанов.

Караулов промычал что-то невразумительное, но Юрий Михайлович — все понял.*

– Что лучше, Андрей? – спрашивал Чурбанов за стаканом чая в кабинете Загоры. – 20 лет с Леонидом Ильичом? Или 7 лет лагерей?

От не хрена делать, Якубовский всерьез думал о своих мемуарах. Он сейчас — на подъеме. (Ему так казалось.) Можно заработать! Если — на подъеме, можно заработать!..

– Плохо когда кусок больше рта, — предупреждал Караулов.

– Ощущение, старый, что я — на том свете.

– В Кремле?

– Я здесь, как на том свете, — бубнил Якубовский.

– Ты комментируешь сейчас свои неудачи, — вздыхал Караулов.

– Неудача… длиною в жизнь, — соглашался Якубовский.

Никто не знал, что будет завтра.

*Освободившись из лагеря, Чурбанов неделю, если не больше, жил в квартире майора Загоры. В Москве его никто не ждал, даже Светлана, любимая сестра, хотя за книгу«Я расскажу все, как было…», Светлана Михайловна (по распоряжению Чурбанова) получила колоссальный гонорар.
Набравшись духу, он, все-таки, пришел к Галине Леонидовне.
Купил три гвоздички и — пришел. Не по велению сердца, увы, по надобности. В их квартире, в шкафу, остался его генеральский мундир. Жить Чурбанову было не на что, а мундир можно продать.
Ему открыла дверь грязная, полупьяная старуха в рваном халате и с банкой пива в руках.
– Ты кто?
Галина Леонидовна так изменилась, что не узнала бывшего мужа.
Следующая встреча была в день ее похорон: Чурбанов приедет на Новодевичье кладбище и проведет у гроба несколько минут. — Прим. автора.

Глава сто шестидесятая

«Звезда Героя, — размышлял Алешка, — Звезда Героя как самый короткий путь… на нары. Чисто русский феномен: высшая награда страны, Звезда, к Звезде (если — первая Звезда), орден Ленина и, тут же, следом, тюрьма…»

Звезда Героя как самый короткий путь на нары. — Зависть? Оговор? Репрессии? Ложный донос с последующей реабилитацией?

Нет же, нет: воровство, банальное воровство.

Как часто кавалеры Ордена Почетного Легиона попадались, во Франции, на воровстве? Как часто кавалеры Ордена Подвязки или Ордена Бани попадались (на островах Содружества или в других странах мира) на воровстве?

Никогда. Не было такого! Один или два случая за сотни лет — не в счет, да и не было их, случаев, а те, что были, не в счет!

«Это же — чисто русское? — спрашивал Алешка. Гуляя по московским улицам (где еще гулять, как не в Москве?), Алешка с удовольствием рассуждал — сам с собой — обо всем на свете. — Или — советское?» В самом деле — став Героем (мне теперь все можно!), кавалеры Золотой Звезды тут же, буквально на следующий день, уходили во все тяжкие. Герой социалистического труда Сидор Шамрай украл у себя в деревне два прицепа с навозом, как только вернулся из Москвы, из Кремля, с вручения. Герой социалистического труда Николай Штанько собрал у себя дома (Звезду «обмыть» полагается!), за столом, всю деревенскую рать. И в ту же ночь, под утро, то есть — протрезвев, товарищ Штанько стырил в колхозе 12 мешков с яблоками, перепродав их в городе, на рынке. Михаил Лавренюк, став Героем социалистического труда, открыто, не стесняясь, приписал себе шесть соток земли, объяснив крестьянам, что ему негде выгуливать коз. Герой социалистического труда, легендарный Станислав Лейтанс «погорел» на перепродаже строительных материалов, Герой социалистического труда Петр Кошкин украл у соседей комбайн, а Герой социалистического труда Маман Кулбаев — корову.

Идиотские, совершенно необъяснимые с точки зрения здравого смысла кражи совершили Герои социалистического труда Михаил Мышко, Сергей Бойко, Сатар Сабиров, Абубакир Алиев, Григорий Кремнев, Моисей Гулевич, Павел Зайцев, Георгий Карабаки, Яков Кравчик, Иван Сенчук, Валентин Николаев, Даниил Скоромный… Кто-то из кавалеров, как Иван Стригуль или — дважды кавалеров, как Дважды Герой социалистического труда Бояр Овезов, укравший – вместе с бухгалтером – почти 200 тысяч рублей в собственном колхозе, только чудом избежали расстрела!

Герой социалистического труда Яков Дятлов спер полвагона дров, Герой социалистического труда Анатолий Ермолов – 11 мешков картошки и 7 центнеров фуражного зерна.

Герой социалистического труда Авраам Инашвили незаконно выписал себе 174 рубля премии, а Герой социалистического труда Петр Коноплев, по подделанным документам, выписал — сам себе — автомобиль «Победа».

Вернувшись из Кремля («Настало время неземное…»), Герой социалистического труда Алексей Коротеев изнасиловал девочку четырнадцати лет. Герой социалистического труда Петр Кошкин похитил в приходе икону и подарил ее кому-то из друзей…

«Бесконечный список, — рассуждал Алешка, — бесконечный; если же говорить еще и о Героях Советского Союза, кавалерах ордена Ленина, орденов Боевого и Трудового Красного Знамени, ордена Октябрьской революции, счет офигевших пойдет на тысячи…»

Почему? Возвысились? Опередили других? Всех других? Русский человек обязательно к чему-то стремится… — а к чему? Должен выделяться? Встать над толпой? Кулаком себя садануть: я сейчас не такой, как все?!

С каким же пристрастием изучалась (на Лубянке и в Центральном Комитете) вся жизнь этих людей перед Указом Генсека… Не было за ними (в самом деле: не было!) ничего такого, что могло бы насторожить… – иначе, какая Звезда? фиг тебе, а не Звезда!..

Алешка судил о русских по Коржакову. Есть в нем что-то от Ивана-дурака; Ельцин — это же царь из сказки, только пьющий, а Коржаков с виду и впрямь Иван-дурак, даже нос курносый, а щеки красные, но если приглядеться — о! он и правит землей русской…

Эволюция, да? От Сталина к Коржакову.

…Как сложилась судьба тех, кто, отболванив срок, потеряв Звезду или две Звезды, как Овезов, вернулся с нар в родной город или в родное село? – Никто не знает! Человек сам себя опозорил, Звезды — отобрали, бывшие Герои жили как обычные люди, кто-то из них вскоре снова уйдет за решетку; никто из вчерашних Героев не поднял больше голов…

Если Кремль, хрустальные люстры, если тебя поздравляет Генеральный секретарь, значит я теперь – сам себе закон. И сам себе — Уголовный кодекс. На территории Кремля Уголовный кодекс не действует! — Что ж это за народ-то такой; Сталин — поднимал, Коржаков, руками царя, опускает, а народ вслед за этой… дирижёрской палочкой… то поднимается, то опускается, причем поднимается так, что не достать его никому и такой же силой опускается вниз. Да еще — так быстро, что за ним опять никому не угнаться…

Выскочка. Коржаков — выскочка. Ельцин? Тоже выскочка!

Кто тогда не выскочка?

Черчилль. А в России? Династия? Но как и чем она закончила? Революцией 1905-го и Февральской революцией? Так любили, кретины, народ, что он — взорвался?

«Ельцин — это же реакция на Сталина, — думал Алешка. — Особенно, у интеллигенции, а интеллигенция сейчас решает за всех. Интересно: какой будет реакция на Ельцина? Кто-нибудь так гайки прикрутит, что резьбу сорвет, по-малому мы не умеем…»

Профессор Засурский читал у них на факультете историю зарубежной журналистики. Однажды, Алешка что-то неудачно спросил, разгорелась полемика, Засурский молчал-молчал, потом, вдруг, спрашивает:

— «Капитанскую дочку» читали? Скажите, Емельян Пугачев — патриот?

— Патриот! — закричали студенты.

— А капитан Миронов? Патриот?

— Патриот… — согласился Алешка; другие — молчали; в вопросе был какой-то подвох, но… в чем?

— Объясните, пожалуйста, — спокойно продолжал Засурский, — почему один патриот повесил другого патриота?..

Боднарук воспротивился, он боялся таких, как Алешка (вдруг Арзамасцев — человек Коржакова?), но Голембиовский — настоял и Алешка вернулся в «Известия».

Мудрое решение; если Арзамасцев — ниточка к Коржакову, а Коржаков нынче всесилен, то зачем с ним ссориться? Все завязано сейчас на личных отношениях. Коржаков при погонах, значит военные люди, чекисты, будут — как в 37-ом — сильнее, намного сильнее, чем обычные граждане, «мирные», как называют их в России. — Друзей у Алешки поубавилось, вернулся он в «родной коллектив» не солоно хлебавши, побитый и съеженный, коллеги (журналисты не так завистливы, как писатели, но все же — очень завистливы) надрывали животики, больше всех издевался толстый Васька Титов.

— На машину набрал?

— Смотря на какую… — отвечал Алешка.

— На крутую.

— Набираю!

— У тебя там… машина была? — насторожился Васька.

— Когда как, брат. Официально — нет. Барсуков, что б ты знал, на «Волге» катается.

— А Коржаков?

— На Ельцине.

— А у того — «Мерседес»?

— Кортеж. С каждым днем — длиннее и длиннее…

— Везет же людям, — пробормотал Васька. — Хотя убить могут… — добавил он.

— У Коржакова, когда он в Можайск, в деревню свою приезжает, бабки соседские интересуются: «Саша, почему ты Ельцина до сих пор не убил?» — « — Потому что вы его выбрали», — говорит Коржаков.

Достали! Все… все достали… Алешка сразу, в тот же день, сказал Елке об отставке. Она — оторопела. И (беда не приходит в одиночку) решила «порадовать» Алешку еще одной новостью:

– Ты, малыш, можешь стать папой…

Елка в Большом танцевала второй сезон, из крупных партий — только Мирта в «Жизели», ребенок сейчас – это аборт.

– Ты беременна?.. – обомлел Алешка.

– Нет, олень педальный, из Ватикана позвонили…

– А, из Ватикана…

Если Алешка тупил, его лучше не дергать.

С Елкой у них было все хуже и хуже. После гаденыша, регулярных встреч, кое-что изменилось: Алешка (к своему ужасу) терял интерес к женщинам. Елку звал «Стасик», но за Большой театр она держалась обеими руками.

Алешка не понимал:

– Танцевать надо там, где дают танцевать! Таких, как Полунин, где угодно заметят.

– Заметят, — ага! – огрызалась Елка. – Графиня, дышите чаще, вам — фортанет, вы не подохнете!

Напиваясь, Елка становилась очень грубой, а напивалась она все чаще и чаще.

– Слыш, муж гражданский! Где, по-твоему, лучше? Танцевать? — при дворе, где зритель – дурак, но есть деньги, или в подворотне, где полно зевак, а филок — ноль?! Если я — в Большом, я буду лизаться только с богатыми и все пироги. Лучше – на яхте, как Диана. А с бедными пусть у нас профсоюз лижется, — че хохотало кривишь? Сразу на измену упал? В вату уткнулся? Ну и прикрой, в рот компот, свой хавальник! Кто, по-твоему, куш словил, рванув из Большого? Может, Годунов? Отвечаю: спился в Америке и — все пироги. Римма Бабак? Та в Израиле задохлась, хотя Кармен, говорят, была нелажовая, от сердца пела, не как Елена Васильевна: «Бесплатно поют только птички!»…

Плохо с Елкой; она уверенно становилась чужой. Алешка не раз слышал о Годунове: партнер Плисецкой, отличный классический танцовщик, как человек – законченный гад.

КГБ, похоже, отомстил Годунову, — убили в Шорхэм Тауэрс, смерть списали на водку и молниеносный гепатит. До Нуреева — не дотянулись, хотя у Семичастного, начальника КГБ в этот год, была мысль переломать ему ноги. Но здесь, в СССР, Годунов всех доставал, натура такая. Завидовал Васильеву и, еще больше, Лавровскому, а когда самолет с «большим балетом», летевший (гастроли!) в США, был где-то в районе Великих озер, пьяный в смерть Годунов плюхнулся в кресло рядом с «куратором» Большого по линии «соседей», полковником Осташевым.

— Скажи, Мишка… — Годунов больно толкнул его в бок. – Где лучше убежище взять? В Канаде? Или в Нью-Йорке?

— Саша, Саша… — обомлел Осташев, – ты что…

И — закрыл глаза. Обширный инфаркт!

Больше всех пострадала Плисецкая, хотя по «делу Годунова» таскали весь Большой театр. Каждый балет Плисецкой, премьеру, снимал «Экран». И на пленках везде — предатель Годунов!

Пленки стерли, ничего не осталось, хоть бы метр. Станислава Александровича Лушина, директора Большого, тут же пригласил к себе Демичев, министр культуры.

– Что происходит?! — возмущался Демичев. — Бегут? — еще как бегут, товарищ директор! Напропалую! То Бабак, то Кондрашин! Теперь… этот — с царской фамилией! Плисецкая в Париже явилась в гости к Нурееву. Там же, в Париже, чудом не остался Магомаев! Всю ночь пил и решал, мерзавец: «быть или не быть»? Как бы выглядел сейчас Гейдар Алиевич? В глазах Леонида Ильича!

– Помилуйте, — возражал Лушин, — Муслим Магомаев никогда не пел в Большом театре! Мы его приглашали, разумеется, но Муслим — больше по стадионам…

– Я — знаю, — перебил его Демичев, — министр культуры, товарищ директор, знает, что советская опера товарищу Магомаеву категорически не нравится, даже Тихон Николаевич Хренников!

Архиповой нравится, Соткилаве нравится, Образцовой — очень нравится, а Муслиму, извольте видеть, не нравится… — А если б туда, в этот сраный Париж, он товарища Синявскую подтянет? Она тоже не поет в вашем театре?! Поэтому, так: мы заметно ограничим гастроли Большого. Только соцлагерь! Пойте на Кубе хоть до утра… И — танцуйте… сколько влезет!

Лушин обомлел, схватился за сердце.

– А контракты, Петр Нилович? Неустойки?! У нас контракты на пять лет вперед! Нет уж… — увольте, ради Бога увольте! Или увольняйте меня, или мы будем ездить… до последнего!

Елка сама не знала, что она хочет, потому что хотела сразу всего. Ее глаза пожирали огни большого города, а ноги, даже если шел дождь со снегом, если ветер вокруг трубил о конце света, ноги сами, упрямо, тащили ее в Петровский пассаж. Денег — не было, но все деньги, которые были (Алешка, как-никак, прилично зарабатывал) оставались в Петровском пассаже. — Но Елке — всего мало, у нее каждый день — как последний. В день премьеры ее «Жизели», кто-то из «доброжелателей» сыпанул Елке, в пуанты, гвоздей. Маленьких, как кедровые орешки; сразу и не заметишь!

Светлана Адырхаева, ее балетмейстер-репетитор, утешала, как могла:

– У Майи Михайловны в «Раймонде» тоже был гвоздь. А у меня – в «Лебедином»!..

Балерины — самые жестокие люди на свете, хуже палачей. Борьба за «афишу», за каждый спектакль: труппа — огромная, спектаклей — мало, если кто-то помрет, кто-то заболеет, это же удача, большая удача, сцена — не стадион, на сцене — всегда тесно…

– Чего молчишь? — наступала Елка. — Большой — куш и — все пироги, без Большого — кукиш.

– А Наташка Осипова?

– Что..?

– Ушла. И не пропала.

– Твоя Наташка — это плохие духи, — ругалась Елка, — девка лихая, только секса на сцене чуть-чуть больше, чем искусства.

– Басков прав? — издевался Алешка. — Сбежать из Большого, где он лайтово пел Ленского, на корпоративы?

– Еще слово, отец, и ты возглавишь колонну идущих на х…р, — понял? Умные люди свою жизнь утверждают, дураки — разрушают. И еще — писатели. А у меня, что б ты знал, контакт с мировой мыслью. Я утверждаю свою жизнь; где-то я перевожу ее в деньги и — все пироги, где-то — в искусство, все мы волками живем, оттого и воем по-волчьи, что сами — тоже волки, ты смотри на человека как на волка и — не ошибешься, не прогадаешь, овечек в Москве давно уже нет, да их и в деревнях уже нет, потому как жизнь теперь — волчья…

– А Волошин? — не понимал Алешка. — Почетно быть твердимым наизусть/ И списываться тайно и украдкой, — декламировал он, — При жизни быть не книгой, а тетрадкой…

Пока он читал, Елка залпом пропускала рюмочку.

– Слышь, ты? олень педальный! — я — не тетрадка, — понял?

Ругались они каждый вечер. Алешка не мог без сильной женщины рядом — такой была его мама, после смерти мамы, ее кто-то должен был заменить. Бесконечные споры с Елкой о сути времени и о том, что, все-таки, страшнее, смерть или мертвая смерть, когда человек ничего после себя не оставил, даже памяти нет, — эти разговоры ему уже порядком надоели.

Елка не любила телевизор; вместо телевизора в их квартирке по вечерам был магнитофон. Играли Ойстрах и Маргарита Юдина, пели Барсова, Нежданова, иногда – Галина Карева и Атлантов.

– Когда Цурюпа в Кремле от голода в обморок грохнулся, он… почему упал? — спрашивал Алешка.

– Нарком? — удивлялась Елка.

Она не знала о голодных обмороках среди наркомов.

– Продовольствия, — объяснял Алешка. — Цурюпа — нарком продовольствия.

– Перебои с едой?

– Бесхлебица.

Елка хмыкнула:

– Если наркому не на что пожрать, значит твой нарком — идиот.

«Разведусь», — подумал Алешка.

– Идиот, говоришь?

– А кто же еще..?!

Они говорили на разных языках. Хорошо быть французом, немцем или поляком: система ценностей одна и язык, поэтому, тоже один. У каждого русского — своя система ценностей. Слишком много пространства вокруг; каждый это пространство видит по-своему. Отсюда и язык: у каждого — свой. Он, вроде бы, русский, но он — совершенно не русский, если одно и то же пространство, одну и ту же землю, на земле — города и деревни, люди видят так, как они их видят, то есть — по-разному!

Сидя у них на кухне, Марк Дейч, журналист с именем, не уставал повторять Алешке, что знаменитое «Завещание Даллеса» — это чистой воды фальшивка, сочиненная «мудаками типа Куняева». — Алешка искренне всем сочувствовал: «мудакам типа Куняева» и «мудакам типа Дейча», у которых, как говорила Раиса Либерзон-Орлова, последняя жена Копелева, «был особый язык, масонские знаки, острое ощущение «свой»…» Куняев всю жизнь выискивал эти «особые знаки», а Дейч вдогонку бегал то за ним, то за Солженицыным, разоблачая «вспышки фанатизма и темной неправды» в отношении евреев, лучших людей на земле, ибо евреи (все евреи — мигранты), «сами отрезали себя от внешнего мира и жили, как Моисей на Синайской горе: строго следовали десяти заповедям и сотням запретов…»

Несчастные люди, — им не о ком писать, а писать — хочется, поэтому они пишут (всю жизнь!) друг о друге, сцепились до гроба, да и могила их уже не расцепит. Говорят, в Папуа-Новой Гвинеи тоже есть какие-то племена, где вожди не то двести, не то триста лет назад поссорились, между собой, из-за бабы. С тех пор — не могут остановиться, хотя что за баба была — никто не знает и даже имя ее произносят по-разному!

Алешка не спорил с Дейчем: Аллен Даллес — любопытный товарищ, это факт; чего стоит, например, Закон 59-го года «Об освобождении порабощенных наций», принятый по подсказке Даллеса, с его слов, где американцы четко, на весь мир, объяснили невозможное: участие своих вооруженных сил в международных конфликтах:

Так как величие Соединенных Штатов в большой степени объясняется тем, что они демократическим путем сумели осуществить гармоничное национальное единство своего народа, несмотря на крайнее разнообразие его расового, религиозного и этнического происхождения — и

Так как это гармоничное объединение разнообразных элементов нашего свободного общества привело народ Соединенных Штатов к сочувственному пониманию народных чаяний повсюду и к признанию естественной взаимозависимости между народами и нациями мира — и

Так как порабощение значительной части населения всей планеты коммунистическим империализмом превращает идею мирного существования наций в насмешку и наносит ущерб естественным связям и взаимопониманию народа Соединенных Штатов с другими народами…

То отныне да будет… —

у Соединенных Штатов великое и «пожизненное» право въезжать на танках в любые страны мира и размещать — в этих странах — свое оружие!

«План Даллеса», доказывал Марик, это совокупность различных спецопераций, как военных, так и идеологических, по ведению «холодной войны» прежде всего против «империи зла», СССР. «План Даллеса» — это и есть его «Завещание», то есть «Завещание» — это не какой-то конкретный текст, опубликованный в «Молодой гвардии» Анатолием Ивановым и подхваченный, чуть позже, режиссером Никитой Михалковым, выбившим (под свой «патриотизм») из Черномырдина аж 40 миллионов бюджетных долларов на съемки «Сибирского цирюльника», которые он не вернул государству с проката, рассовав всю выручку по своим карманам.
Любопытнейший «у Даллеса» текст:

«Окончится война, все как-то утрясется, устроится, мы бросим все, что имеем <… >, на оболванивание и одурачивание русского народа. Человеческий мозг, сознание людей способны к изменению. Посеяв хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности поверить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих союзников в самой России…»

Раньше всех о «Завещании Даллеса» в книге «Князь тьмы» сказал Борис Олейник, советский и украинский поэт. В «Князе тьмы» Олейник ссылается, говоря о «играх разума», именно на Иванова, на роман «Вечный зов».

Герой «Вечного зова», офицер гестапо Лахновский, бывший жандармский ротмистр, утверждает:

«Мы будем бороться за людей с детских, юношеских лет, будем всегда главную ставку делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать ее, сделаем из нее циников, пошляков, космополитов…»

Иванов солгал. Советская цензура выкинула из «Вечного зова», по его словам (зачем?) текст «самого Даллеса». Поэтому Герой социалистического труда вложил (что было делать?) «Завещание» в речи Лахновского.

Иванов — главный редактор «Молодой гвардии», где вышел «Князь тьмы».*

Все бы — ладно, только Лахновский у Иванова, – Дейч это установил, – лишь повторял господина Верховенского из «Бесов» Достоевского:

«Мы пустим пьянство, сплетни, донос, мы пустим неслыханный разврат, мы всякого гения потушим в младенчестве…» – и т.д. и т.д.

Не понимал, Алешка, не понимал: какая, блин, разница, чье оно, это завещание, американского патриота или русского, Иванова, если все, о чем — сказано, получилось? И как получилось? — с блеском, на «все сто»:

«Окончится война, все как-то утрясется, устроится, мы бросим все, что имеем, все золото, всю материальную мощь на оболванивание и одурачивание людей!

Человеческий мозг, сознание людей способны к изменению. Посеяв хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих союзников в самой России.

Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного, необратимого угасания его самосознания. Из литературы и искусства мы постепенно вытравим их социальную сущность, отучим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино – все они будут изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства – словом, любой безнравственности.

В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху. Мы будем незаметно, но активно и постоянно способствовать самодурству чиновников, взяточников, беспринципности. Бюрократизм и волокита будут возводиться в добродетель. Честность и порядочность будут осмеиваться и окажутся никому не нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, животный страх друг перед другом, беззастенчивость, предательство, национализм и вражда народов, прежде всего ненависть к русскому народу – все это мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветет махровым цветом.

И лишь немногие будут догадываться, что происходит. Таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдем способ объявить их отбросами общества. Мы будем вырывать духовные корни, опошлять и уничтожать основы народной нравственности и расшатывать поколение за поколением. Будем браться за людей с детских лет, главную ставку всегда будем делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать ее. Мы сделаем из молодежи циников, пошляков, космополитов…»

Дейч прав, «Завещания» — нет, придумано Ивановым (помогал драматург Михаил Варфоломеев). — Есть, однако, нечто другое, по-веселее; если бы Иванов и «Молодая гвардия» были бы напрямую связаны с Филиппом Бобковым, с КГБ СССР, они бы знали:

«Сперва будет делаться все, чтобы люди массово возвращались бы к вере в Бога. Затем станет инициироваться, начиная со школьного возраста, разделение людей по их вере. Разобщение даже внутри одной и той же веры, чтобы вызвать среди советских граждан настроение недоверия и вражды.

Появятся разные секты. В том числе — и откровенно провокационные. Будет разрушена вера в Христа, в его единое нравственное начало над всем православным миром.

Дальше: на основе обсуждения в средствах массовой информации расхождений между верующими и неверующими, намечено организовать в СССР конфликтное изменение законов.

На бумаге Церковь будет все так же отделена от государства, а на деле произойдет глубокое внедрение в государственную деятельность религиозных обрядов и порядков, категорически неприемлемых для тех людей, кто по-прежнему стоит на позициях атеизма.

Это приведет к беспощадным распрям и кровавым погромам среди русских.

Как только в этой войне появятся первые убитые, Советский Союз неминуемо расколется на разные лагеря и — рухнет. Нет ничего страшнее религиозных войн!..»

– Помнишь, Ростроповича? – нервно спрашивала Елка, сжимая в ладошке «стопаричек» с водкой. — И Доминго? В Италии, на какой-то «терме», для богатых отдыхающих?.. «Куда, куда вы удалились…» — их, с Ростроповичем, «левак». Вот что такое мафия… олень педальный!

Алешка насупился, Елка была права: Ленский – это не для Пласидо. Предсмертная ария, до гибели — полминуты… — а Доминго пел так, будто хотел покорить стадион.

– Глупость? Провал? Вспомни, теперь, как Ростропович облизывал Доминго и — все пироги. Взасос! Выскочил из-за рояля, кинулся, как девка, ему на шею, — и это — Мстислав Леопольдович Ростропович? С его грандиозным чувством музыки?

Чтой-то эндорфин так попер? С чего великого, в рот компот, так пырит? Лемешева забыл? Козловского? Кто за пультом стоял в Большом, когда старого вояку Нестеренко дубасил?

– Гремина.

– Во-во! – Просто с Доминго нельзя ссориться, потому что Доминго — это всеохватная индустрия.

– Мафия… — вздохнул Алешка.

– Слава богу, что мафия. Сам же говорил! Деньги только так и приходят.

Елка пила и не пьянела. Он любил ее именно такой — бесшабашной, пьяной и умной. Такая Елка заводила Алешку; нормальные девчонки жили сейчас одним днем («Время такое: однодневка, — объясняла Елка. — Спроси у Ельцина, воскресшего алкоголика, что завтра будет? он — что? знает, что ли!»). Главное, что б никаких обязательств и что б над ними — никакого контроля, особенно родителей. Советская школа доставала детей своим контролем, чуть что — порка, поэтому детки сейчас вылетели на свободу, как скакуны из загона!

Им и будет труднее всех. Елка — маленькая, она на четыре года моложе Алешки, значит — другое поколение: здравомыслия много, глубокомыслия — ноль. Дети безденежья: сами не знают, чего хотят, если деньги — приходят, не удержат их ни за что… — да и зачем, если жизнь — одним днем?!

Но Алешку, серьезного парня, журналиста, работать привыкшего от зари до зари, увлекала… до одури увлекала… такая бесшабашность. Елка смогла его закружить, с Елкой он был свой даже в богемной тусовке, в кафе без вывески, на задворках кинотеатра «Пушкинский», где мог внезапно появиться кто угодно, даже Генри Роллинз и Мик Джаггер, «молью побитый артист», как говорила о нем Маша Якубовская, его страстная любовница. У Джаггера всегда была с собой «травка» и они, с Машкой, курили при всех, не в рукав, а в небо, это считалось особым шиком, а Алешку, в этот момент, волновал один единственный вопрос: «генерал Дима», герой нынешних статей, знает о «приключениях» своей канадской супруги?

Алешка понятия не имел, где пребывает сейчас сам Якубовский и почему, вдруг, Маша, прекрасная Маша, свободно приезжает в Москву, да еще и — в компании «супертяжелого», ведь из Москвы Машу («Известия», с подачи Боднарука, публиковали сейчас главы из романа Эдуарда Тополя о Якубовском, а Маша в романе — благородный персонаж, почти святая) безжалостно выперли всего полгода назад.

Меняются времена, меняются! А про Доминго, про концерт на «терме», Елка права, конечно, ничего не скажешь! Алешка познакомился с Доминго в январе 92-го, в Нью-Йорке, на следующий день после грандиозного «Самсона и Далилы» в «Метрополитен-опера», где дирижировал, между прочим, Гергиев, а Далилу пела — грандиозно пела — Ольга Бородина. Какой это дуэт, Бородина и Доминго, какой дуэт! — даже трели и гаммы звучали у Бородиной на редкость проникновенно, без обычного, в партии Далилы, «металлического оттенка», грубого и сильного, как у великой Бальтсы.

Цветочек! Бородина «заводилась» от Пласидо, он — от Бородиной. Певец Паата Бурчуладзе, давний знакомец Алешки и — настоящий друг, познакомил его в «Метрополитен» с Доминго; у него, в этот день, «полетела» репетиция, Левайна поймали с мальчиками, Левайн — арестован, полиция выясняет, сколько мальчикам лет, есть 18 или нет 18-ти, — Алешка, короче, тут же договорился с Доминго об интервью, а Паата пригласил всех в итальянский ресторан, он — рядом, напротив «Метрополитена».

Доминго имел в этом же доме квартиру, но жил Доминго в отеле, а квартиру сдавал: выгодно! Анжела, жена Пааты, стала переводчицей, потому что Алешка говорил только по-русски.

Перед спагетти с морской тварью, Алешка задал Доминго первый вопрос. Первый вопрос, для разминки, он всегда глупый:

– Господин Доминго, вы — мафия?..

Если бы переводчиком был Паата, он бы, конечно, «поправил» Алешку. Так перевел бы с русского на английский, что б Доминго бы не обиделся, а Алешка — не сходил бы с ума.

Анжела, — чистая душа, — перевела все как есть, слово в слово.

Какой удар! Паата — аж побледнел, бедный; догадал его черт (за что?!) подвести Алешку к Доминго, «теневому» директору «Метрополитен-опера», лучшего оперного театра планеты и других лучших театров — тоже!

Доминго, уставший и грустный, улыбнулся Алешке и кивнул на диктофон:

– Выключи, парень.

Он был в прекрасном расположении духа. Журналисты — это ищейки, а Доминго — бизнесмен. Если бизнесмен боится журналистов, значит не надо соглашаться на обед!
Алешка испугался: сейчас Пласидо встанет и — уйдет…

Заработал, блин! Алешка приехал в Нью-Йорк заработать, он — фанат Доминго, но Голембиевский — не плохо платил, если Алешка «находил сладкого».

Какая прелесть: «Господин Доминго! Вы мафия?»

Если Пласидо говорит: «Нет!», газета сверкнет заголовком: «Пласидо Доминго опровергает обвинения в мафии!»

Если Пласидо, вдруг, кивнет головой, это — еще круче: «Пласидо Доминго признает связь с мафиозными кругами».

Алешка добывал деньги из воздуха.

За столом — «немая сцена»; здесь, в этом ресторане, все знали Доминго, да и Паату, наверное, тоже знают, но все гости, все, как один, делали вид, что они не знают Доминго, по крайней мере — в лицо. Ресторан — полон, сидят они в общем зале, нет в американских ресторанах «отдельных кабинетов», это не Москва, в новых ресторанах — есть, но не много, в старых, как этот, нет, а Анжела, на беду, говорила очень громко; они еще и вина успели выпить, Анжела — раскраснелась и, предвкушая удовольствие, была сама не своя от счастья, от гордости: она обедает с Доминго!

А он — хитер; он, конечно, настоящий бизнесмен и настоящий политик. Вопрос Алешки задел его за живое; Пласидо поднял бокал и предложил:

– Сделаем так, друзья, что мой рассказ остается за этим столом, — идет?

– Конечно, конечно, — заверил Паата, грубо остановив Алешку, который вылез, как птенец из гнезда, и хотел, похоже, что-то объяснить. — Закон стола, Пласидо, все остается в салфетках.

– Не моя тайна, — развел руками Доминго.

– Тайна? — испугалась Анжела.

– Не моя, — повторил «король оперы», — это тайна Лучано!

«Какой же он обаятельный, – вздохнул Алешка с некоторым облегчением. – Вот ведь, правда: король!»

Паата обожал Лучано Паваротти; по-человечески, они были на редкость близки. Мало кому Лучано доверял так, как Паате, хотя вместе они — почти не пели, разве что в «Дон Карлосе» и «Риголетто»: так получилось!

– У нас с Лучано, – продолжал Доминго, – всю жизнь не просто; даже когда Дради, потом Чаппелл, принесли реальные деньги, все равно было не просто.

– Так у всех… — вставил Паата, но Пласидо, лишь, покачал головой:

– Судьба! Если певец — из Мексики, не из Модены, как Лучано, из Мексики, пусть бы — и Мехико, куда меня, ребенком, определили родители, — ну что здесь скажешь? От Модены до «Ла Скала» сто километров. До «Арена ди Верона» — тоже сто. Подруга детства — Мирелла Френи, мать Лучано и мать Миреллы — подружки, ее дядя занимается с детками музыкальной грамотой, отец Поворотти — певец. — Кто я такой для Европы? или Америки? — спрашивал Пласидо. – Человек райка, ковбой из сарсуэл, хотя в Далласе, между прочим, я пою с Лили Попс, у меня — дебют, а Лили — прощается со сценой. Судьба издевается надо мной, как может; евреи зовут нас с Мартой в Израиль, это был — настоящий ад!

Алешка слушал, открыв рот; Доминго, в эти минуты, был такой сердечный, уютный, будто он — и не «король» вовсе, любимец миллионов, а уставший работяга в ожидании пенсии. — Главная хитрость Пласидо: никто не знает, сколько ему лет, года скрыты, судьба действительно издевалась над ним, как могла, но он, похоже, расквитался с судьбой — вычеркнул из биографии «период безбрачия» и стал (два года? или пять лет, как считали многие, та же Френи, например) моложе.

Подали закуски, потом спагетти, Паата умел накрывать столы, но к ним никто не притронулся. Алешка решил, было, включить под столом диктофон, но — не посмел: стыдно! — Так он и сидел — с открытым ртом, боясь пошелохнуться и уж, тем более, задавать вопросы.

– Догадайся, Анжела… — Доминго нежно, по-братски, взял в руки ее ладошку, — сколько мне и Марте, двоим, платили евреи за каждый спектакль?

– Тысячу?

– Не угадала.

– Шекелей…

– 11 долларов за спектакль, 115 — в месяц. Каждые три дня — спектакль. В ме-ся-ц, — понимаешь?11 долларов мне и 11 – Марте.**

– Евреи!

– Евреи и коммунисты так и не научились платить. Еще я заметил, что русский, хоть… тот же Гергиев, не наслаждается тем, что ему — хорошо, что у него сейчас — все есть; он уверен, что завтра у него это все отнимут — и живет, сегодня, уже завтрашним днем. Никто в мире так не живет, а русский — живет, потому что к русским в любую минуту может явиться такой же русский и — все отнять. По-моему, это у них… у вас, то есть, — поправился Доминго, — генетический страх.

– Я грузин, — напомнил Паата.

– И у грузинцев — тоже! — засмеялся Доминго, чуть-чуть коверкая непонятное слово. — А главное, — продолжал он, возвращаясь к Израилю, — какой расход голоса! А пел я: «Травиата», «Трубадур», «Риголетто»… и — всякую хрень на идише. Я — музыкальный человек, слушай, у меня — хороший слух, но запомнить идиш, это как воспроизвести звук проезжающего мимо автомобиля…

– Обалдеть… — проснулся Алешка, — обалдеть!..

– Как я выжил, — продолжал Доминго, — не скажу, не знаю… Каждые три дня — спектакль, каждый день — репетиция, с часу до четырех, спасение — шаббат…
Пел я, короче, не закрывая рот.

– За 11 долларов, — подсказал Алешка.

– Да.

– В «Ковент-Гардене», за Рамфиса, у меня было 220 долларов, — вставил, качая головой, Паата.

– …вот! — обрадовался Доминго…

– …а это — дебют!

– Если я уйду раньше Лучано, он не приедет проститься со мной; если Лучано уйдет раньше — я не приеду. Есть ситуации… их не забудешь. У него есть, у меня есть… — накопилось. Имя певцу давал Тулио, раньше — Тосканини, имя давали Караян, Клайбер и Шолти. Все, что было у Лучано до Майами, до «Лучии», тот же «Ковент-Гарден»… все звучало без блеска.

А в Майами — случай. Идет «Лучия», в театре — конкурс.

– Зачем?.. – вымолвил Алешка.

– Рынок! – бросил Паата, не отрываясь от Доминго, — поет тот, кто побеждает, но — за копейки, иначе за копейки будет петь кто-то другой…

Тихо, по-лисьи, — гостей нельзя беспокоить, в хорошем ресторане — все вовремя! — подошел сомелье и осторожно, будто стесняясь, продемонстрировал — перед Доминго — бутылку черного от времени «Приората». — Странно, наверное, но сомелье обращался только к Доминго. Закуски выбрал Паата, значит — он и платит, но сомелье встал поближе к Доминго, а Алешка (вот опытный человек!) заметил, что официанты, сгрудившись, разыскали фотоаппараты и снимают, видно — хозяин велел, «историческую встречу»: у них в гостях — сам!

Доминго любил коньяк, но если уж — вино, то только «Приорат», Каталония, гарнача и кариньян, вкус перезрелой вишни.

Страсть, как хотелось, Алешке узнать, сколько стоит в Нью-Йорке «Приорат». Долларов 600-700, наверное: огромные деньги! За билет в «столицу мира» Нью-Йорк и гостиницу на Бродвее 3*** платили, естественно, «Известия». Еще у Алешки были 300 долларов командировочных, но главная валюта у бывших советских людей — не доллары, «суточные», их было — курам на смех, главная валюта – 80 крохотных баночек икры минтая, уходившие с рук. «Рашен кавьяр» имел огромный спрос. Те, кто покупался на «кавьяр», был уверен, что это — черная икра; если русская — значит, черная! Хитрый Алешка не уточнял, какой у него «кавьяр»: 20 баночек (больше не влезало) в черной сумке через плечо. 15 долларов банка! Если — «сладкий», таких — большинство, 20 долларов. И — никакого обмана!

Минтай — русская рыба? Еще какая… русская… У минтая — икра.

Значит, что?

Правильно: «рашен кавьяр».

Открыть банку, проверить, черная это икра или… какая, никому не приходило в голову: баночка с этикеткой, а минтай — о счастье! — чем-то похож на осетра.

В Новый год откроют, на праздник. Или — на Рождество… порадовать гостей.

Цена нормальная, сходная, все довольны, больше всех — Алешка!

– Лучано прославился в Штатах, — продолжал Доминго, смакуя «Приорат». Он и вино пил так, как свой любимый коньяк — любимый, значит дорогой. Русские не понимают (Паата для Доминго — русский): коньяк — интимный напиток, коньяк — не для тостов, это водка для тостов, текила — тоже для тостов, а коньяк — напиток гурманов, коньяк любит тишину…

– Ну и грохнулся Лучано! Гудбай, Америка, самолет – поздно вечером… Отель – две звезды, хорошо — номер остался, Лучано сидит за столиком, на улице, а денег у него — на чашечку капучино, он уже — неделю как голодный, потому и пел, как все нищие… — ты замечал, Паата, что у нищих нет голоса? даже когда он есть — его нет…

– Он худой тогда был? — вдруг спросила Анжела, но за Доминго ответил Паата:

– Как зубочистка, слушай! Помнишь, «Реквием»? Как зубочистка!

– Дальше — все, как в кино, и в плохих, и в хороших фильмах, — сказал Доминго, разлив «Приорат» в опустевшие бокалы. — Лучано у входа в отельчик посасывает свой капучино, где только пена осталась, а прямо перед ним, по улице, несется мальчишка, сбивая прохожих, за ним — парни из секретной службы. Трое или четверо, не меньше, — все, как он потом говорил, в черных котелках и со свистками в зубах.

Мальчик, наверное, что-то украл. И Лучано вдруг показалось, что этот мальчик… лет 10-12, не больше… итальянец. Сам отель — на перекрестке, вход за углом… — мальчишка наскакивает на Лучано, а тот — сует ему ключ и резко кивает на дверь:

– Шестой номер!

– Спас… — протянул Алешка.

– Мальчишка, — кивнул Доминго, — взметнулся по лестнице.

Подскочили полицейские:

– Где этот малый?!

Лучано отправляет их в подворотню: «Туда!» — А двор — проходной, копы запутались, а Лучано, почувствовав себя соучастником, еще час «заметал следы».

– Сидел за столиком с пустой чашкой в руках? — засмеялся Паата. — Красава!

– Когда все успокоилось и копы — пропали, — кивнул Доминго, — он спокойно поднялся в свой номер.

Алешка задумался:

– А если б накрыли?

– Был бы срок, — объяснил Паата.

– И — никакой карьеры, — добавил Доминго. — «- Сэр! – мальчик дрожал от страха. – Вы спасли мне жизнь!» — « – Итальянец?» — « – Си!» Мальчик заплакал. — « — Можно я позвоню отцу?»

Через десять минут, господа, к этому сарайчику подлетают, перекрыв улицу, затемненные джипы…

Паата, кажется, все понял.

– Та-ак… — улыбался он, — та-ак…

– Лучано обомлел: кроме «Козы ностра», в Майами ни у кого нет джипов. Удобно, — да? — улыбался Доминго. — За километр ясно, кто явился, так что надо сразу посторониться. Или — огребешь!

Пласидо так увлекся и так жестикулировал руками, что отодвинул подальше тарелку спагетти, хотя о «Приорате» — не забывал. «Как же у него все продумано, — удивлялся Алешка. — Доминго — самый рациональный человек на свете. Да он сто лет проживет и сто лет будет петь!..»

Глоток за глотком, Доминго выпил уже всю бутылку. И — нисколько не опьянел!

А кто-нибудь видел (хоть раз в жизни?) пьяного испанца? Или пьяного грузина?

– Открывается дверь, — продолжал Доминго, наслаждаясь своим же рассказом. — Входит синьор Манчано, преемник Аль Капоне! Вы… вы понимаете, кто есть Аль Капоне? Его боялся весь мир. Только что вышел фильм с Стайгером и Лучано его смотрел, разумеется. За спиной Манчано его охранники, его «консильери» и «капо»… – приехали все.

Первое, что сделал Манчано – двинул мальчику в зубы.

– Его сын? — догадался Паата.

– Сын, — кивнул Доминго, — украл велосипед. Манчано смотрит на Паваротти:

– Ты кто такой?

Лучано — чуть не обгадился, ребята:

– Певец…

– Ты его спас, — Мончано кивнул на ребенка. — Зачем? Почему ты сделал это?

– Потому что он – итальянец…

– Как и ты? Где поешь?

Лучано развел руками:

– Уже нигде, синьор Мончано!.. Меня не взяли, — улыбался он. — Когда Лучано улыбается, мир сразу становится добрее. Я, вот, так не умею. Его улыбка — Божий дар, как и голос.

– В театр? — уточняет кто-то из «капо».

– «Лучия ди Ламмермур», — объясняет Лучано.

– У тебя есть голос? Спой что-нибудь..! — от удивления, Мончано, не побрезговал, даже сел на кровать.

А Лучано — зафинтил:

– О солее мия… От страха, Паата, чего не бывает, сам знаешь!

– Знаю, — подтвердил Бурчуладзе. «Тема сына» для него — больная тема.

Мончано изумился, подозвал «консильери»:

– Лео, эти уроды его не взяли. Позвони уродам: они — больные? может быть, им доктор нужен?

– Италия..! — мечтательно вздохнула Анжела. – Италия..!

– Через десять минут, — продолжал Доминго, — в отель две звезды примчался председатель конкурсной комиссии, к слову — тоже итальянец, уже в годах.
Мончано небрежно кивнул на Паваротти:

– И ты его не взял?

– Я? — изумился старик. — Как — не взял?! Господин Паваротти чего-то недопонял! У него в понедельник — дебют.

– А что поет? — уточнил Мончано.

Его не проведешь. Черт их знает, этих идиотов, дадут еще… какой-нибудь эпизод…

– Эдгара! — выпалил старик. — Сегодня вечером — первая репетиция! Что ж время терять, — верно? Может… ложу оставить, синьор Мончано? Вас давно не было, но это будет истинное наслаждение, истинное наслаждение, — бормотал старик, надеясь вырваться отсюда как можно скорее. — А завтра господин Паваротти получит аванс, как только… бухгалтер придет…

Доминго видел весь ресторан, тем более — время такое, обед, но (вот ведь воспитанные люди!) в его сторону никто даже голову не повернул: верх неприличия! Если люди хотят отдохнуть и потратить деньги, это их право, это свято для Америки, даже если это не Пласидо Доминго, а Президент, но у него — частный визит, никто не обернется: верх неприличия…

Алешка сидел ни жив ни мертв.

– С тех пор, господин журналист, – усмехнулся Доминго, возвращая на место тарелку совершенно холодных спагетти, — «Коза ностра» ни на шаг не отходит от моего друга… Лучано Паваротти. Вот мой ответ на твой вопрос. Я, надеюсь, все объяснил?

«Так устроен весь мир, – позже скажет Паата. – Мы говорим: «деньги», подразумеваем «мафия»; мы говорим: «мафия», подразумеваем «деньги»…

Только сейчас, после отставки, Алешка понял, наконец, что его так раздражает в Елке. — Хорошая девка, яркая, друзья — завидуют, танцует не в мюзик-холле, а в Большом, хотя друзьям — все равно, где она танцует, с ней — интересно, прикольно, это — главное. Только Алешка — человек цели. У таких, как Елка, никакой цели нет. Есть — желания, устремления, есть какие-то свои победы, а вот цели — нет и не может быть; Елка — это бесцельное поколение.

Потому и жизнь такая: есть ветер — я лечу, нет ветра — топчусь на месте. У них нет кумиров. Если у человека есть кумиры, он ищет себя среди них. Не в этом ряду, наверное, хотя… почему же не в этом? Никто не знает, что он умеет и на что годится, пока — не рискнет, не попробует. — Среди журналистов, Алешка славился умением «разговорить» людей. Черт его знает, как оно так получается, но ведь Пласидо — тоже разговорился. «Глупым людям всегда легче спрашивать, нежели чем умным — отвечать», – предупреждал Белинский. – Алешка ждал, что когда-нибудь кто-то обязательно напомнит ему о Белинском, о его словах, но никто не напоминал, даже Елка (она читала книги и хорошо знала Белинского) не напоминала, она совершенно не интересовалась его работой, да и своей работой — тоже не интересовалась, крутилась, как заведенная, но единственное, что ее волновало, по настоящему волновало, это выходные: где и с кем она будет, как их проведет.

Это не легкомыслие, — понял Алешка, — это образ жизни: «ни где я, ни с кем я, ни чья…» Им так легче, этим девочкам (да и мальчикам — тоже). Елке очень хотелось, конечно, танцевать Жизель, а не Мирту, танцевать Одетту-Одиллию, но не Маленького лебедя в четверке других лебедей, которые от года к году, почему-то, были все толще и толще, только сама Елка даже ножкой об ножку не ударит, чтобы добиться от театра, от Григоровича, каких-то серьезных партий. Ветер — сам вынесет. А не вынесет — что ж, жизнь — это не только балет, жизнь это жизнь, если ты топчешься на одном месте, это тоже жизнь и она не так плоха, наверное, как может показаться на первый взгляд.

Веселая мораль — это мораль разложения; она пригодна лишь для народов «периода упадка». Там, где беззаконие, там — веселье, а там, где глупое, бездумное веселье, где дни и ночи сплетаются в один безмерный клубок, там и суицид; как-то так получилось, что смерть и веселье живут в России в обнимку…

Сегодня у Елки «Жизель», а ночью, после «Жизели», поезд в Питер, к Ивановскому: «Вагановке» — новогодние концерты, а у Елки, среди ребятишек, много друзей. Алешке хоть и трудно сейчас, но Елка — пусть отдохнет. Неужели… она в самом деле беременна? Этого еще не хватало! Алешке не хотелось раздражать Елену вопросами, из него — хреновый папа, из Елены — хреновая мама. Совсем хреновая; у бесцельного поколения дети тоже будут бесцельные, чудес не бывает, а если дети не нужны своим родителям, если детей можно легко оставить, когда с мамой, когда с папой, когда в интернате, то зачем, хотелось бы понять, эти дети нужны?

Никогда Алешке не было так плохо, как сейчас, — никогда прежде Елка не была для него такой чужой и такой… он даже не знал, как сказать, такой пустышкой, наверное…

Пусть едет, — решил он, но ему, вдруг, захотелось сделать ей что-то приятное. Ну, например: приехать на вокзал чуть раньше, чем Елка, встретить ее у вагона и проводить; он так делал когда-то, в дни их знакомства, хватал шампанское и — удивлял, удивлял, удивлял…

Ему казалось, что так будет всегда, то он удивит Елку, то Елка удивит Алешку. Вместе они — всего-ничего, скоро — два года, но желание удивлять друг друга — почти пропало. Чтобы удивлять, нужны деньги, а с деньгами сейчас — не так, чтобы очень, да и не понятно, черт возьми, чего ждать; у Елки есть страсть вмешиваться во все дела сразу, он устал от нее, да и она устала, это же видно, так что пусть едет, отдохнет, хотя мысль облить ее на перроне шампанским показалась Алешке очень даже занятной!

*Позже в печати будут ссылки на директиву Совета национальной безопасности США от 18 августа 1948 г. (Н. Яковлев, «ЦРУ против СССР»); якобы там, в этой директиве, есть текст Даллеса. Или — что-то похожее!
Полная чепуха, — в директиве 48-го (как и позже, в Законе «Об освобождении порабощенных наций»), речь о России, «о центре мирового коммунистического движения, но ни слова из «Даллеса». — Прим. ред.

**Марта Орнелас – певица и оперный режиссер, супруга П. Доминго. — Прим. ред.

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии