Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга вторая (окончание)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга вторая (окончание)

Первую часть второй книги читайте по ссылке
Часть вторая
Часть третья
Часть четвертая
Часть пятая
Часть шестая
Часть седьмая
Часть восьмая
Часть девятая

Глава сто шестдесят третья

…Ночь, чертова ночь, – Ельцин опять ночевал сегодня в Кремле. Здесь он спал еще хуже, чем на даче, хотя в своей спальне, в своей кровати, широкой и бесконечно родной, уютной, он, бывало, вообще не спал.

Ехать домой не хотелось — ноги не шли. Татьяна и Наина, наперегонки, прилипнут с вопросами («В душу лезут, панимашь…» — жаловался он Коржакову). Все ему сейчас что-то доказывают, что-то советуют… — все, как один, будто он — малый ребенок. Не понимают (даже Наина не понимает), что он, на самом деле, так устал и так запутался, что и не слышит уже ничего. Орущая толпа советчиков; раньше был только Бурбулис, а сейчас — толпа этих бурбулисов, двоятся в глазах. И все, черт возьми, озабочены будущем державы…

А он не озабочен? — Если Ельцин — в Кремле, значит Коржаков — тоже в Кремле. Александра Васильевича только что, бесцеремонно, разбудил генерал Старовойтов. С докладом («Поставить в известность…» — как говорил Александр Владимирович). Президенту России позвонил Клинтон. Пять минут назад. Поднял с постели. Сходу заявил, что «все друзья Ельцина» в Соединенных Штатах крайне обеспокоены съездом народных депутатов.

– И што? — не понимал Коржаков.

В последние месяцы, Коржаков говорит как Ельцин, ему кажется, если он еще и говорит как Ельцин, то он — точно Президент, настоящий Президент, ибо кто же, если не Коржаков, всемогущий Коржаков, правит сейчас страной?

– В порядке информации, Александр Васильевич, — торопился Старовойтов. — Клинтон предложил Борису Николаевичу «что-нибудь сделать с этими полковниками»…

Коржаков обмер.

– Так и сказал?

– Слово в слово, — докладывал Старовойтов.

– Демократы, бл…

– Настоящие, Александр Васильевич.

– Все?

– Все. Мы, мол, США, «закроем на это глаза»!

– Стрелять заставляет? А… наш?

– Долго молчал. Клинтон тогда… с металлом в голосе: это бунт! Если черные в Америке… они всегда чем-то не довольны… с кольями бросятся на Белый дом? Я на них…

– Ты?

– Клинтон. Он на них атомную бомбу спустит.

– Так и сказал?

– Слово в слово.

– А наш? — повторил Коржаков.

– Во имя государства? – уточнил Борис Николаевич. — « — Конечно! — воскликнул Клинтон. — Конечно… И – нашей дружбы!..»

– Во, бля, — вздохнул Коржаков. — Демократы уверены, Коржаков подводит Ельцина стрелять… А это — не Коржаков… подводит…

– Клинтон, — подтвердил Старовойтов.

– Во, бля, — повторил начальник охраны Президента, положил трубку и, тут же, сладко заснул.

Единственный зверь, кто дожил, не считая Несси, до наших дней, это крокодил.
Крокодилы – они тупые, живут себе и живут…

Старовойтов хотел сказать Коржакову, что Клинтон напомнил Ельцину: под Гайдара и реформы («Только под Гайдара», – повторял Клинтон), Сенат и Конгресс готовы выделить России 37 миллиардов долларов.

– А не обманешь?.. – Ельцин сразу перешел на «ты».

Советская привычка, наверное: он все время ждал от американцев подвоха.

– Как закончишь съезд — сразу переведем, — заверил Клинтон. И, помявшись, добавил:

– Если ты сохранишь Гайдара…

Клинтон сказал «спасешь», но переводчик (от Старовойтова) перевел иначе: «сохранишь»…

– Договорились! — заверил Ельцин. — Не сомневайся!

Клинтон — тут же выразил уверенность, что «такой мужественный человек», как Борис Ельцин, не отступит от демократии и от реформ.

Ельцин, в ответ, что-то пробормотал (возможно, поблагодарил) и — положил трубку.

Старовойтов контролировал только международные разговоры Ельцина, — этот канал связи полностью был в руках ФАПСИ. «Вертушки», «ВЧ» и «Молния» — это тоже ФАПСИ. А вот когда Ельцин звонил по городскому телефону, Александр Владимирович был «не при делах». Правительственные каналы связи, Старовойтов курировал по долгу службы. Они были стопроцентно защищены и к ним никто не мог подключиться. А вот городской телефон Ельцина, тоже защищенный, выпадал «из орбиты Старовойтова». Он мог бы, конечно, подключиться к любому телефону, но без санкции прокурора это незаконно, а Старовойтов любил Ельцина, да и как не любить? — Старовойтов без зазрения совести занимался коммерцией, пристроил в коммерцию всю свою семью, поэтому Ельцин для начальника ФАПСИ — это свято.

Коржаков — тоже свято. По его просьбе, Старовойтов следил, как мог, чтобы Ельцин «не напорол». Коржаков так уставал за день, что спал как убитый. Ему без разницы, где спать, в Кремле — значит в Кремле, на даче — значит на даче: он там, где Ельцин, потому что Ельцин мог позвать его в любую минуту.

Старовойтов не успел предупредить Коржакова, что после Клинтона, минут через пять, Ельцин набрал Гайдара.

Егор Тимурович спал как ребенок, так что разбудить его смог только адъютант Президента Кузнецов (да и то — в грубой форме). Когда Толя Кузнецов спал и спал ли он вообще, никому не известно.

Ельцин сухо сказал Егору Тимуровичу, что утром, на съезде, он опять, понимашь, внесет его кандидатуру «на зло всем». И – без обидной приставки «и.о.».

Гайдар онемел. Кинулся благодарить: «Я оправдаю, я оправдаю…»

Выбирая, кого же предать: начальника или Родину? — Старовойтов, обычно, предавал Родину. Помедлив, он снова набрал Коржакова. Тот аж подскочил:

– Что опять?

– Позвонил Гайдару, — сухо доложил Старовойтов. — Завтра двинет его в премьеры.

– Все? — уточнил Коржаков.

– Так точно.

– Спи уже… — попросил Коржаков.

Нормальные отношения: генерал-майор Александр Коржаков приказывает генерал-лейтенанту Александру Старовойтову уснуть. И никого больше не будить: очень спать хочется!

«А ведь это — конец, – подумал Коржаков. — Клинтон, бл! Клинтон — в Америке, а стрелять придется в Москве. Кому? Коржакову! Шеф всех загнал в угол. Себя самого — тоже загнал!»

Он, вдруг, представил себе горящий Кремль. И — танки на Красной площади…

…Пять лет назад, в 87-ом, Коржаков охранял в Москве Никсона. Бывший Президент США приехал в составе «передовой группы»: он готовил визит Президента Рейгана. Рядом с Никсоном всегда были сотрудники ФБР. В Москве их сразу, с аэродрома, усилили «девяткой» генерала Плеханова. Если Никсон выезжал в город («передовую группу» разместили в трех особняках на Ленинских горах и у Никсона — отдельное ранчо, все как он привык), так вот: если Никсон просился в город, рядом с ним, с ФБР, всегда был Коржаков, хотя он не говорил по-английски, разве что — «How are you?»

Перед отъездом, Никсон захотел осмотреть какой-нибудь «колхозный рынок». Он так и говорил:

– Ka-alho-zni… market…

Выбрали Черемушкинский — самый чистый и приличный. Коржаков думал, Никсона — никто не узнает, но — просчитался, народ не только узнал Никсона, но и сразу обступил его толпой: кто-то совал ему в подарок огурчики из теплицы, помидоры, кто-то приволок огромный арбуз.

И вдруг из толпы вышла бедно одетая бабушка. Ужасно стесняясь, она протянула Никсону кулек семечек:

– Возьмите, пожалуйста. Я сама собирала… Вы в Америке… хотите войну. У меня на войне три сына погибли. Пожалуйста, сделайте так, чтобы никогда больше не было… войны…

Она заплакала, сунула Никсону семечки и ушла, в слезах, за чужие спины. Никсон молчал. Толпа вокруг сразу сникла, люди расходились, и Никсон скоро остался один.

Вернувшись на Ленинские горы, он отменил Большой театр, запланированный на вечер, заказал бутылку водки и долго-долго, до самой ночи, бродил, как зачумленный, по асфальтовым дорожкам резиденции…

О чем он думал в ту минуту? О том, что по его приказу тяжелые американские самолеты бомбили Камбоджу, Лаос и Ханой? Или о том, что он, Президент Никсон, был готов (это Киссинджер отговорил) сбросить на Камбоджу «грязную бомбу»?

Кулек с семечками, свернутый из «Красной звезды», Никсон увез с собой в США…

Какая сука, все-таки, этот Старовойтов: сон как рукой сняло! Коржаков — поднялся и плеснул в свою рюмку коньяк. Если он пил, то из стаканов, хотя старался не пить, нельзя шефу отказывать, если уж пить — так с ним, — а как не пить-то? Вся страна у Коржакова в руках, а вот собственной дачи по-прежнему нет. Все есть («опричник должен быть богат»), место для дачи — тоже есть, подобрали, разумеется — Рублевка, рядом с дачей художника Шилова, великого попрошайки, берег реки, огромное поле ромашек, это поле он и застроит, проект есть, дивный проект, предусмотрена даже площадка для вертолета… — а когда? У Коржакова есть время? Чтобы построиться?

Все есть, времени нет. Чтобы это «всё» хоть как-то потратить…

Лучше не «как-то», конечно, с умом! — Владелец «Праги» Исмаилов — построился. Ему тоже все недосуг, богатеет на глазах, поэтому крутится, как заведенный. Нанял прораба. Ушлый малый: всего за год, чуть больше, вымахал дом — четыре этажа.

Пришлось снести! Тельман пожелал, чтобы потолок у него был бы как в Исаакиевском соборе.

Прораб то ли не дослышал, то ли не понял. Тельман у воров научился. Воры по два раза не повторяют. А прораб — как глухой! Ну и построил… первый этаж — четыре метра. «Куда же больше?!» — орет. Четыре метра — это круто, конечно. Но не для Тельмана, потому что у него — клаустрофобия.

«Черкизон» проклятый, около тысячи подпольных мастерских. Девки из Вьетнама и Китая, распиханные по подвалам, шьют, сука, «Версаче» и «Кензо», — одни нервы, короче, с этим «Черкизоном» не только клаустрофобия заведется, Тельман плотно на кокаин перешел, только он его и спасает, убивает, но спасает, Тельман — талантливый человек, но не готов, оказалось, к богатству, съели его деньги, как черви — яблоко, долго он так не протянет…

Прораб получил в глаз (хорошо хоть — не расстреляли), дом — снесли. Подогнали бульдозеры и — снесли. Сейчас новый строится. С потолком до неба, до звезд. Тельман считает: чем выше дом, тем он… ближе.

К Пророку.

С домом до неба он и сам как Пророк: глаголом жжет сердца людей.

Глаголом и глазами!

Другой пример — Лужков. Ему тоже вечно некогда, Батуриной — тоже некогда. За домом у них, за стройкой, лично Ресин следил, великий строитель. Разве Ресин, Владимир Ресин, может построить черте-как? И кому?.. Мэру Москвы, своему начальнику?!

Оказывается, может. Ресин так построил первый этаж, что он — весь в воде. Болото, а не дом… точнее — дом, но под озером, на глубине, стекла — как аквариум, осталось только рыбу запустить, пока здесь — одни лягушки…

Батурина — разрыдалась. — Воду, конечно, убрали, а отмостку (для верности) укрепили надёжной брусчаткой. Батурина с тех пор люто ненавидит Ресина. Он уж и так перед ней… и сяк… полдома в Газетном отрезал от своего офиса, отдал под «Интеко», личную фирму Елены Николаевны по освоению московских богатств. Только это его и спасло, ненависть — осталась, Батурина не умеет любить, Батурина умеет только ненавидеть, но Ресин — пока работает, трудится…

Привык. Хочешь жить в России (здесь очень легко заработать), значит учись жить среди сволочей. Особенно — в Москве, где большая часть твоих сил, времени и здоровья уходит на борьбу с интригами.

Так и жди подножку! А тут, с первым этажом, Ресин будто сам напросился: и на старуху бывает проруха! — Рублевка, Рублевка… не счастливое место, Бог от Рублевки отвернулся раз и навсегда, здесь то дома падают, то люди. Иногда — дома вместе с людьми. Как у Руцкого, Александра Владимировича, но тут уже… кто постарался?

Правильно: Коржаков. Наказал наглеца!

…Руцкой поднялся круче всех. Вице-президенту так хотелось быть вторым человеком в стране (не номинально, а по — факту), что свой загородный дом Руцкой поставил напротив дачи Ельцина, как говорится — «окно в окно, глаза в глаза»…

Год назад на этих землях был знаменитый на весь мир конезавод. В округе мирно паслись «буденновцы» — сотни голов. В битве за Рублевку, за ее площади, «буденновцы» полегли (вместе с конезаводом) раньше всех: какие еще, к черту, скакуны, зачем они здесь, если земли нужны?

Всем нужны, больше всех — Кремлю. И Ельцину, и Руцкому!

То, как русские расправляются с русскими, Рублевка знает — и видит — лучше других. Что ж дальше-то будет? Еще хуже?..

Руцкой — вице-президент, а вице-президент может строиться, где захочет — без землеотвода, без документов, были бы деньги… он же – Руцкой!

Ни слова не говоря Борису Николаевичу, Коржаков и Рогозин, первый заместитель Коржакова, заложили под будущей дачей Руцкого (уже «коробка» стояла) килограмм тротила.

Вот это взрыв…

Получил, Саша?

На стройке – никого, один сторож, он тоже, слава богу, живой, только руку чуть-чуть повредил, без пальца остался. Так ведь сам виноват, сам! — от таких, как Руцкой, держаться надо подальше…

Если Ельцин опять предложит Гайдара, парламент взорвется.

Что остается?

Стрелять. Только стрелять. Вводить танки и — стрелять.

Каково это? — расстреливать парламент?

Коржакову не хотелось… расстреливать парламент. Грязно и глупо; люди выбирают парламент не за тем, чтобы Коржаков его расстрелял, — верно?

«Интересно, — рассуждал Александр Васильевич, — Клинтон в курсе, что в «афганскую» Руцкой лично, собственными руками, бомбил Пакистан? Его базы?

Если Клинтон, Америка, обратятся сейчас в Интерпол (есть преступления, не имеющие срока давности), Руцкой будет арестован — за границей, разумеется — в первой же частной поездке.

Рассекретить архивы Генштаба, показать деньги Руцкого, его гонорары, предъявить всему миру имена погибших граждан, моджахеды и мирное население, вокруг моджахедов, их баз, всегда есть мирное население… Тысячи погибших; Руцкой вручную совершил почти тридцать бомбометаний, а это — тысячи погибших, у таких преступлений нет и не может быть «срока давности», да его… любой Интерпол арестует, в момент! И — в Гуантанамо Саню, в Гуантанамо, на Кубу, пусть в камере чалится, может догадается, наконец, что власть ему никто не отдаст?

Ельцин, весь этот народ, гордо называющий себя «демократами», власть уже никогда не отдаст. Как говорит (в таких случаях) «социальный» министр Элла Памфилова, бойкая дама в правительстве Гайдара:

– Это не выборы, это война…

Проститутка! Ну и что? Политика — искусство возможного. Настоящая политика — искусство не возможного. Ельцин — это искусство не возможного. От него все хотят избавиться, рядом с ним — не приятно, но такой мужик, как Ельцин, сейчас очень нужен, хотя больше всех сейчас нужен не Ельцин, а Зюганов. До тех пор, пока у Ельцина есть Зюганов, он — Ельцин! От любой проблемы нужно избавляться с умом. Можно и показательно, конечно. (Как с дачей Руцкого.) Наглядный пример, так сказать! — Грубо сделано? Грубо. И — что? Зато, бл, убедительно..!

Если Борис Николаевич снова двинет сейчас Гайдара, это правда война, если у Ельцина и Гайдара есть танки, а у Хасбулатова — только Руцкой, это — хорошая война, не равная, но Руцкой сразу бросится в атаку, Руцкой — не Зюганов, бывший… школьный учитель, ужасно трусливый, внутренне — полумертвый, главное — падкий на деньги.

Как же не хочется стрелять…

Пить не хотелось, но коньяк, если нервы, это лекарство. Железная связка Руцкой – Бирштейн, документы Якубовского – это все не плохо, разумеется, но мало, мало, из криминала — одни «Мерседесы», только «Мерседесы» надо, конечно, как-то доказать.
Караулов сможет, наверное, опрокинуть Руцкого, достаточно одной передачи, с такими бумагами, как у Якубовского, это не сложно, зритель — поверит, Караулов справится, но может не захотеть, за эфиры не держится, Караулова все время откуда-то выгоняют, он — привык.

Дать денег? Возьмет. Толку-то! — если не захочет, сделает формально, «на от…битесь, пожалуйста», без эффекта. Потом руками разведет, гадина: хотели как лучше, а получилось… как всегда у Виктора Степановича…

Коржаков почесался, взял рюмку, выпил. Тут же вызвал дежурного:

– Лимон!

Караулов говорил Коржакову, что Горький, «Песня о буревестнике», созданная в ответ на расстрел у Казанского собора, гораздо больше спровоцировала революцию 1905-го года, чем тяжелое, до скотства, положение рабочих. Коржаков подумал тогда, что Ельцин — это, бл, та же «Песня»: «Пусть сильнее грянет буря!»

Грянет…

Завтра.

Танки придется вводить. Только как эти танки в Кремль завести? Они ж здоровые, с пушкой!

Ельцин, Ельцин… — на кой черт он нужен, этот Гайдар? Один геморрой. От реформ — тоже один геморрой. От кого проще избавиться? От Гайдара или Верховного Совета? Съезда? Расстрелять кого проще?

С таким «прикрытием», как у Гайдара, проще расстрелять съезд. Клинтон как «прикрытие», — во устроились! Интересно все получается: Зюганов боится Ельцина (убьет), Ельцин боится Клинтона (свергнет, убьет), Гайдар боится всех сразу — Зюганова, Ельцина, Клинтона, Гайдар — не воин, Гайдар это Гайдар, поэтому Ельцин… опять выдвигает его в премьеры.

Дивны дела твои, Господи! — Коржаков помялся, вздохнул, снова налил себе стопку. Борис Николаевич приучил Коржакова пить коньяк как водку. — А где лимон-то? С лимоном — лучше, коньяк не так глотку дерет…

Тут же открылась дверь. Дежурный держал лимон.

– Порубить не догадался? Я его как яблоко жрать буду?

Дебилы, бл…

Да: передача с Якубовским о Баранникове, Дунаеве, главное — о Руцком, о «Мерседесах» от Багенштосса, это очень важно, конечно. Пустить ее надо по «Останкино», не по «России»; у «Останкино», Егор Яковлев, просмотры круче, чем у Попцова. — «Что за жизнь, Господи? — размышлял Коржаков. — Возиться с этой шпаной, Якубовским и Карауловым, ему, генералу КГБ, на пятом десятке… такие парни, как Якубовский и Караулов, они же — как мыши, портят все, что у них на пути; возиться с такими, да еще и — на пятом десятке, извините…»

Мрак. «Это мрак», — говорил (сам себе) Коржаков. — «Интересно… интересно, если эти, Караулов и Якубовский, говорят себе тоже самое: это мрак… мрак иметь дело с такими, как Коржаков…»

Кто круче? Как бандит? Коржаков или Якубовский?

Во жизнь пошла! — ты… или Коржаков, или — погибнешь. Живой труп.

Выбор, однако…

Генерал-фельдмаршала Кутузова, Михаила Илларионовича, всю жизнь, даже в 1812-ом, звали «кофейником»: Кутузова «поднял» Платон Зубов; будущий «спаситель Отечества» подавал ему кофе в постель.

А он? Коржаков? Может быть и ему, «кофейнику», суждено стать «спасителем Отечества»? Если он сейчас танки введет?

Коржаков снова налил себе не много коньяку и поймал себя на мысли, что лимон ему, дольки, так и не принесли…

Глава сто шестдесят шестая

Сашка кинулся к машине. «Запорожец» выпускал слабенькие струйки газов; в рейсе, Сашка никогда не выключал мотор.

Мало ли что? Сколько раз здесь, на дороге, он выручал замерзшие машины и замерзших людей…

Горе в Сибири приезжим. А Урал от Сибири неотличим. В 59-ом ребята, студенты Уральского Политеха, пешком, на лыжах, прошлись по окрестностям горы Холатчахль. Здесь на них упала «снежная доска». Удивительно как их, всех, не снесло этим жутким ветром, похожим на лаву, в долину. С тех пор нет на Холатчахле никакого туризма. Отрезано! Навсегда отрезано, на тысячу лет: береженого Бог бережет…

Медведь смотрел на Маньку, как на полную идиотку, а Манька, похоже, выбирала момент для прыжка.

«Правда прыгнет?» — подумал Сашка. Он приткнулся к рулю, но весь страх сразу куда-то пропал: их уже двое против Маньки, он и медведь, Михал-Потапыч, из местных; сейчас будет цирк. Только что, минуту назад, Сашка не мог сдвинуться с места, а сейчас — уже интересно. Чья возьмет? Кулачный бой: Манька и Михал-Потапыч.

Кого он, дурак, так испугался? Эту сволоту? Выдру?! Мех у Маньки правда красивый, смесь куницы и соболя, такой мех сто лет не износится и никакая моль его не сожрет, потому что — глубокий. Но Манька — выдра, конечно, да еще и зловонная, ходит под себя, как больная старуха, хотя Михал-Потапыч, черт возьми, тоже не молод, засыпает от старости!

Да… да… — думал Сашка, — Манька-то, пожалуй, посильнее будет, где еще увидишь такое, Михал-Потапыч вот-вот сцепится с Манькой. Самое время сейчас — смыться, уехать, мотор на ходу, бензина по горло, но ведь интересно же… интересно: чья возьмет?

Сашка пять раз пожалел, что нет у него кинокамеры. Скопятся денежки, разживется Сашка грузовичком, можно будет и на камеру оставить; не важно — новая… не новая…

— Бой за свинину! — где еще такое увидишь? фильм этот, про Маньку с медведем, было бы можно, наверное, любым натуралистам продать. — С некоторых пор, когда Сашка понял, что народ в России — так доверчив, что деньги на русских, на их, извините, интересах, можно делать из воздуха… о! Сашке (с тех пор) даже жить стало как-то полегче. Он подумал, что с таким народом он никогда не пропадет. В России только одного надо бояться — чтоб в тюрягу, часом, не упекли; если народец хитрый, сам не заметишь, как в тюряге окажешься, тут ведь без повода сажают, такая страна, точнее — такой народ, «своё» у этих людей выше, чем закон, а «своё» — это еще и свои представления обо всем на свете, о богатстве, например, или о счастье, о деньгах, как их можно добывать и как нельзя, если нельзя — то почему! Ему палец в рот не клади, народу этому; тот, кто хочет под себя Россию подмять, в свой карман Россию засунуть, тому надо сначала народ победить. Или — опустить. Если он, этот народ, на карачках, он уже ни на что не способен. Но пока что — способен. — Дурак Сашка, дурак; он совсем не знал росомах, их подлейшую натуру, коварство, их хитрость, ни с чем не сравнимую, а уж с лисой — и подавно! Ну и расхорохорился, распетушился… нашел с кем хреном мериться, пришел его час…

Лес, окружавший поляну, весь… какой-то злобный; этот лес был как присмерти. Он — против людей. Не нужны ему люди. Разный он, русский лес, такой разный, просто диву даешься: там, в центре, где-нибудь под Москвой, в Нижнем, на окраинах, или вокруг Суздаля, лес живет людьми, ему скучно без людей, скучно и непривычно, зато здесь, на Урале, он к себе никого не подпускает.

Тут он как крепость. Сам Урал — он тоже как крепость, что лес, что горы, да и реки здесь — это не реки, а бастионы: не подходи, человек!

Мысль о том, как же, все-таки, он силен, пусть бы и без ружья, но силен, успокоила Сашку — он гордился собой. Только что он напугал себя до одури, до потери пульса, хотя страх, любой страх, это, всего лишь, игра человека с самим собой. — Давно, с первой поездки, пожалуй, Сашка понял, что в леса ему лучше не соваться, опасно. Есть дорога, пробили ее добрые люди сквозь чащу, болота и реки — вот и хорошо, пользуйся, человек… — кто сказал, что все земли на земле должны быть пригодны для жизни? для человека?

Природе где жить? Им ведь тоже надо где-то рождаться, всем этим березам, елкам и соснам… А где? — Если человек сам разобьет (внутри себя) собственные страхи, он вот так, на бесстрашии, может в России и Президентом стать, это не так уж трудно, главное — нарастить мускулы. Ну и не бояться никого, ясное дело! Когда ты никого не боишься, все начинают бояться тебя…

Вперед, только вперед! — Сашка сидел совершенно счастливый. Если бы Сашка умел, он бы помолился, наверное: какие истины раскрываются, вдруг, перед ним; ему бы в самый раз испугаться, перед ним — огромные звери, для него они — звери из сказки, но сказка — это Сашка тоже придумал, это он — сказочник. Перед ним, в сорока метрах, медведь и росомаха; медведь пришел на свинину, кто-то его разбудил, значит он злой сейчас… неимоверно, а росомаха не имеет привычки делиться. Тем более, свининой! Она куда мягче, чем кабан. Мягче и лучше.

Если бы Сашка знал, что медведь явился на свинину, а росомаха — жадина, он бы — не хорохорился. Но в том-то и дело, что в Сашке, вдруг, заявляет изначальный закон его жизни: он — очень силен, он и в путь-то пустился, потому что силен. Рынок для него — способ самовыражения, форма, но не суть. Не было бы рынка — он бы тоже поднялся. Быстро придумал бы что-то такое, чтобы сразу, одним ударом, выскочить из бедности, — да он кого угодно победит, хоть росомаху, хоть медведя, он обречен на победу и ему теперь все ни по чем.

Да-да, он родился таким: победителем! Плевать он хотел, что лес вокруг него и эта поляна, где он собрался передохнуть, существует не для мирного гостеприимства. Теперь в его жизни все изменится. Сама жизнь изменится — вся без остатка: если Сашка хочет (а он очень хочет) стать богатым, значит он будет богатым. Если Сашка решит стать политиком, он станет политиком (где политика, там и богатство). Ну а если он, вдруг, задумает сделаться в России большим-большим начальником, например — Президентом, его не остановить: не Боги горшки обжигают!

Сейчас Сашка — игрушка чужих интересов. Там, в Нижнем, его ждут-не дождутся барыги; они с руками отрывают его свинину и не могут понять почему он, вчерашний солдат и вчерашний электрик не боится этой огромной, в 500 верст дороги, с чего он, вдруг, такой «отмороженный» и такой безбашенный? Медведь, росомаха, а то и лихой какой человек (сколько их сейчас, беглых? даже зимой! ведь кругом — лагеря…) могут в любой момент перекрыть этот путь; Сашка ведь не бриллианты везет, продукты, они здесь, в тайге, дороже бриллиантов, ясное дело! — Нет, Сашка не боится… вот не боится и — баста! а не боится он не потому, что «отмороженный» или безбашенный, а потому что он родился таким: героем.

Герой наших дней, — и открылось это Сашке именно здесь, в лесу… открылось, будто видение. Не обижайся на камень, о который споткнешься! — Сашка и сам обомлел, между прочим. Ему б обрадоваться, дураку, а он — растерялся; ведь при таком взгляде на вещи, на жизнь (да и на политику, между прочим), он и Президентом может стать, выберут, он — и никто другой (но об этом, на всякий случай, рано сейчас говорить, даже друзьям рано, близким друзьям, — засмеют!)

Манька вот-вот бросится на медведя. Может быть, конечно, и Михал-Потапыч так разозлится, наконец, что сам накинется на Маньку. А рядом — Сашка, человек без ружья. Уткнулся за руль в стареньком «Запорожце», а «Запорожец» — это не крепость.

Манька и Михал-Потапыч, гады, перегородили дорогу. Теперь и не проехать, пожалуй, у Сашки — прицеп, с прицепом как здесь проехать?

Глупость за глупостью: Манька защищает свинину от Михал-Потапыча (заодно и Сашку), но если Михал-Потапыч окажется сильнее, он легко перевернет этот «Запорожец», а прицеп — просто откусит. Любой человек, окажись он, сейчас, на месте Сашки, за рулем, от страха давно бы обгадился, подумать только: медведь и росомаха! А Сашка, идиот, сидит довольный, смеется, и гордо рассуждает о том, что если он, Сашка из Кургана, расправит плечи, поверит в себя, в свои силы и твердо, без оглядки, будет идти вперед, только вперед, у него будет отличное будущее.

Кто знает, может быть он спасет эту страну? Каждый русский — он, ведь, чуть-чуть, Стенька Разин. И — Федя Протасов, — вот, ведь, как природа потрудилась, как все намешано..! Вопрос, кто победит: Федя, Стенька или… еще кто-нибудь? — Если здесь, на дороге, когда из леса выходят, как по команде, самые страшные его обитатели, ведь страшнее, чем эти… двое… в этих лесах никого нет, а он, Сашка Ильтяков, уходит от них с одной лишь палкой в руках, не с ружьем, а с палкой, в этом тоже, наверное, какой-то знак: когда человек никого не боится, значит его, этого человека, будут бояться все.

Дурак! — Сашка плохо знал лесные нравы. Дурак! — а почему Сашка должен быть умным?

Если у зверей есть такое лакомство, молочные поросята, кто ж их уступит без боя? Если — без боя, зачем же тогда рождаться на свет?

…Михал-Потапыч резко вскочил и сделал шаг к росомахе. Манька хмыкнула и — отпрянула в сторону, к сугробам, пригнулась, но тут же, пулей, накинулась на медведя сбоку, на его пятипалые лапы. Сашка замер: какие у мишки когти… надо же… — Михал-Потапыч взревел, ударил Маньку лапой, подбросил вверх, но она увернулась, ловко вцепилась Михал-Потапычу в шею, но Михал-Потапыч — тоже ловкий. Он понял, похоже, что Манька целится в шею, смахнул Маньку с себя как смахивают комара и так, вдруг, заревел, что Манька отпрянула от него будто ужаленная!

Нет, этот черт не даст к себе подойти; Манька прыгала вокруг медведя как собачка, то слева подскочит, то справа, ясно же — лоб в лоб с этим клыкастым не совладать, только сбоку к себе лесной царь к себе никого не подпустит, — еще чего! — Манька носится перед ним из стороны в сторону, а он только мордой водит, гребнями на черепе, шаркает, хрипит, потому как Манька его — просто достала, раздражала ужасно: прыгает перед ним, как проститутка перед барином, к мясу — не подпускает, но Михал-Потапыч не торопится, он, похоже, еще не проснулся полностью, потому и — не озверел…

…На датчике «Запорожца» нервно дергалась красная стрелка: кончался бензин. Сашка — не замечал, он сидел как перед экраном телевизора: «В мире животных», его любимая передача…

С ума сойти, как интересно!

Где-то он прочитал… — а где? Красивая фраза: «Никогда Ленин не был так велик, как в минуты опасности…» Может быть, в театре услышал? Летов в Курган приезжал «Ленком». Сашка страсть как любил театр, а в детстве, в школе, играл царя Тугарина в «Одолень-траве»; ему особенно нравилось «выходная» фраза:

– Я пришел к тебе, Зобеида…

Забииду, дочь Тугарина, играла Люда Бочкова. В Люду был влюблен весь драмкружок, все мальчики, даже Игорь из 10-го класса, их руководитель, режиссер, но Сашка был влюблен в Люду больше всех. — Гордая! Она никого не замечала. А Сашка — хитрый, выпросил для себя Тугарина. Разве дочь может не заметить отца?

…Манька облизнулась. Михал-Потапыч — в возрасте, Манька все хорошо рассчитала: к «Запорожцу» она его ни за что не подпустит. Выждет, пока Михал-Потапыч устанет и сон — пересилит, сейчас — зима, а зимой любой медведь — не в себе, даже шатун. Манька дождется, когда Михал-Потапыч устанет, плюнет на все и вернется в берлогу, на лежбище. Она и так оттеснила его от «Запорожца», от Сашки, на несколько прыжков. Ждет, зараза, когда ему все надоест!

А если не надоест?

Медведь, кстати, плохой воин; медведь — это не рысь. Вот с кем нет слада, никто не опасен так в этих лесах, как рысь. Даже волки не так опасны, как рысь.

Вот будет номер, если здесь, на поляне, еще и рысь нарисуется!

Зоопарк…

Если звери — дерутся, то за жизнь, только за жизнь. Это люди дерутся по каждому пустяку, а звери — за жизнь. Все остальное — это не драка, а борьба и у нее, у этой борьбы, существуют свои правила.

Росомаха никогда не теряет достоинство. — А медведь? Тоже! Гордые; все звери — гордые, все кроме мышей, потому что мыши — помоешники, как воробьи, мыши — не звери, мыши это мыши. Главное для медведя — не потерять достоинство. Вон, люди, — они идут напролом и уступают лишь от случая к случаю; жизнь у людей — как спорт, главное у них — медаль, золотая медаль. Спорт — чисто человеческая забава. Когда-то все начиналось как забава, потом появились деньги, спорт обрел смысл, стал коммерцией, хотя чемпионов всегда награждали, всегда…

Я — и никто другой, я — и только я: везде, всегда, во всем…

На кону — свинина, это значит, что Манька — не отступит, но Михал-Потапыч, похоже, никогда не пробовал молочных поросят. Значит, Михал-Потапыч тоже не отступит; им ведь в радость перевернуть «Запорожец», интересно, наверное, как поведет себя Сашка, человек без ружья; росомаха и медведь изучали друг друга, но оба, украдкой, изучали Сашку. Как хорошо, что звери не умеют договариваться между собой; Сашка вдруг заметил, что бензин у него на нуле: сейчас Сашка включит фары, мотор заревет; здесь окрест стоит такая тишина, даже велосипед испугает кого угодно, не то, что «Запорожец». Если облить палку бензином — у него же палка есть! — и поджечь, как факел, выставив палку в окно, да еще, в самом деле, врубить «Король и Шут» на полную мощность, тут, вокруг, даже сосны попадают, это ж будет как атомный взрыв.

Ну что, вперед?

…Манька выжидала. Подойдет к медведю и, тут же, отпрыгнет назад, вроде как медведь ей не интересен, просто она ищет чего-то, вот и бегает кругами вокруг него…

Какие у нее глаза интересные: камни, ей-богу камни, только стеклянные!

Плохо, конечно, что нет ружья, но еще хуже, что нет фотоаппарата; кто ему поверит, что здесь, на поляне, он сберег поросят от медведя и росомахи?..

Раньше бы — поверили. Это сейчас люди в Кургане во всем разуверились; Нижний Тагил — он другой, поспокойнее, какой-то… основательный, что ли… — Сашка внимательно смотрел на Маньку и… вдруг… все понял. Вообще все! Он ведь тоже как Манька, а люди сейчас, большинство людей… те, кому он свинину везет и те, кто готовы у Сашки и у тех, кто его ждет, тут же забрать, за дорого забрать этих молочных поросят, они тоже как росомахи — свое не отдадут. Убьют, но не отдадут!..

Сашка понял, почему он не боится этих зверей.

Сам зверь?

Еще — нет. А будет зверем…

Северные гиены, — у росомахи, между прочим, со всеми (что люди, что звери!) напряженные отношения и нападают росомахи первыми, но предпочитают ту добычу, которая достается легче всего, а на обильных кормах — быстро жиреют…

Чем не люди, — а? Да и повадки у росомах такие же: целенаправленный загон.

Вот как сейчас, черт бы ее побрал, вот как сейчас!

Здорово, просто здорово, что бизнесмены сейчас как росомахи. Иначе чем же они отличаются от других людей? А ведь отличаются… — всем! — Дёрнулось что-то у Сашки внутри; росомаха — она же безмерна во всем, росомаха не имеет склонности обманывать себя и быстро выполняет любое свое желание. Никакой чести, — зачем?

Лет семь назад, в детстве, у хлебного магазина, кто-то из ребятишек выкрутил у Сашки ниппель. Сашка приходит домой с велосипедом, а переднее колесо — без ниппеля. Игорь Спиридонович развел руками:

– Если ты — раззява, что теперь поделаешь? Куплю новый, будешь ездить!

«Когда он его купит?» — подумал Сашка. Он вышел во двор и — свинтил чей-то ниппель.

Так свинтил… на всю жизнь запомнил!..

Может быть так, что русский бизнес будет не по вкусу ни одной живой душе? При нынешней свободе, когда — никакого контроля, любой русский бизнесмен мгновенно превратится в сволочь. Проблема глупого народа: нет ничего заразнее порока, нет ничего заразнее денег. Бурный паводок и лютый зверь — вот они, бизнесмены!

…Медведь вдруг встал, спокойно отряхнулся от снега и — направился к Сашке.

Он шел так спокойно, так гордо, что Манька, чуть ошалев, отскочила в сугроб. И, вдруг, глазами, с ним сговорившись, ринулась прямо за ним: отогнать — не получилось, напасть — не решилась, а отставать — не имеет права: западло!

Господи Иисусе! — Сашка похолодел. Идут… и процессия — как похоронная…

Медведь создан, наверное, чтобы наводить в лесу порядок. Маньку сейчас даже не видно за его спиной… а они — все ближе и ближе. Сашка тут же вспомнил про палку, но он забыл, где она, его палка, где лежит. Палка была у него в руке; он сжимал руль, другой рукой — палку, но от страха он не чувствовал сейчас эту палку. Да и руль — тоже не чувствовал! Понимал, что бензина — совсем нет, что ему надо бы нажать на газ, ринуться на зверей, они испугаются и убегут, может быть убегут, только Сашка забыл сейчас, где в его «Запорожце» газ; он даже не заметил, что «Запорожец» — заглох.

Выстрел Сашка тоже не услышал. Точнее — услышал, но не понял, что кто-то сейчас стреляет в воздух.

Из его ружья.

Глава сто шестдесят девятая

Первым делом, Игорь Спиридонович врезал Сашке по зубам.

По-мужицки, с размаха. Вытащил Сашку из «Запорожца» и — вмазал. Сашка отлетел метра на два, в огромный сугроб, и тут же, еще «в полете», пришел в себя.

Игорь Спиридонович молча заливал бензин. Никогда еще Сашка не видел своего отца таким разъяренным.

— Родил, бл, идиота… Ну, и что… теперь делать? — бормотал он.

Василий Виталич, их сосед, улыбался:

— Ничего, молодо-зелено…

Ну да, конечно; я, Вася, делаю в квартирке ремонт.

— Ух ты!

— Выяснилось, — представь! у меня все стены — несущие.

— Не может быть… — удивился Василий Виталич.

— Несущие боль, холера их разберет, страдание и финансовую нагрузку, — объяснил Игорь Спиридонович.

Они примчались вдвоем, на старом «УАЗике». Ехали, получается, следом за Сашкой, но поймали его только сейчас, на этой поляне, за шаг от беды.

Материнское сердце и отцовское сердце — больше, чем сердце.

Все сердца, они ведь… разные!

Василий Виталич — милый человек, сердечный, главное — совершенно не пьющий. Игорь Спиридонович тоже редко позволял себе «лишку», как говорили здесь, в Кургане. А Василий Виталич даже пиво не пил; отец Василия Виталича (он ушел год назад) выпил, наверное, сразу за двоих. Он не был алкашом, он — просто пил. По случаю и без случая. Если бы мог, пил бы, наверное, каждый день, но каждый день — не получалось, слишком много работы.

Если русский человек устает, ему не до водки, ему бы в кровать; если б было наоборот, от людей в России давно бы ничего не осталось.

Сон для русского человека важнее, чем водка, ведь водка, между прочим, еще и денег стоит. Если русским дать работу, настоящее дело, да еще и — с растущей прибылью, Россия быстро, всего за год-другой, отучится пить.

Зачем? — Зачем, если есть результат, который поднимает тебя до небес. Пьяные — они падают, а не взлетают, а русский человек обожает парить под облаками!

Василий Витальевич так и объяснял свою трезвость:

— Деды и прадеды за меня — взяли. Вот я и трезвый… с тех пор!

Странное, наверное, для пьющего города (и для сильно пьющего Урала), но в Кургане Василия Виталича уважали абсолютно все, даже дворовые псы: уважали за то, как раз, что Василий Виталич — не пьет.

Все, кроме баб.

А с кем бабе выпить, если мужик — не пьет? Вышла б за него любая: если Василий Виталич — ни грамма, денег у Василия Виталича больше, чем у остальных. Он и «УАЗик», между прочим, купил раньше всех. «УАЗик» для охоты — незаменимая вещь, в «УАЗик» любая туша влезет и колдобины ему не страшны. — Очень приятно, что на лето у Василия Виталича есть мопед. Летом, в жару и в духоту, в машине — только дураки парятся. Лес и воздух вокруг!

Все, что делал Василий Виталич, было очень ладно устроено — по-доброму и с умом. К кому еще обратиться Игорю Спиридонович, если Сашка ружье забыл? Весит на стенке, на ковре, как и весело?

Игорь Спиридонович кинулся к телефону:

— Вася! «УАЗик» жив?

— Какой?

— Твой!

— Конечно, жив.

— Сашка — в рейсе, а ружье — забыл.

— Вылезай, — вздохнул Василий Виталич. — Поехали…

Таков обычай. Ни одного лишнего слова!

Какое же счастье, что Сашка сейчас валяется в сугробе — с разбитой мордой.

Живой…

Кто спас? Отец.

— Манька жива? — пролепетал Сашка, облизав пересохшие губы.

Бредит, что ли?

— Кто? — нахмурился Игорь Спиридонович. — Ты с бабой… что ли?

— С росомахой.

— Ее Манькой зовут?

— Ага… — лепетал Сашка.

— Уже породнились… что ли?

Сашка потрогал зубы: целы! Он все время облизывал пересохшие губы, потом догадался, наконец, смазать их снегом.

— Жива… она?..

— Так поди, у нее спроси, — усмехнулся Василий Виталич, стряхивая с «УАЗика» снег. — Если догонишь, конечно!

Сашке было очень стыдно. Ладно, отец в морду дал, — имеет право, конечно. Ощущение собственного ничтожества, даже — какой-то глупости, наверное, в которой он оказался (Сашка чуть жизнь не потерял по собственной дури), так вот: странный внутренний вакуум, мысли, все время налезавшие друг на друга, куча-мала в голове, а не мысли… Сашка был в том же состоянии, как и рыбаки, спасенные в шторм. Нерадивые рыбаки, жадные, на утлых суденышках, почти лодках, трясущиеся от страха, — на берегу, перед охотой, они — все гордые, речистые, все с похвальбой, а когда беда — полуживые…

Позор; публичный позор — всегда хуже смерти, особенно — для русских.

Как жить, как людям в глаза смотреть, если весь Курган будет знать, что Сашка в лесу… обосрался?

Выскочка! Решил в олигархи вылезти. Из нищеты!

Не так-то это просто, черт возьми: быть олигархом. Было бы просто — все бы полезли.
Так ведь и лезут, наверное, только — в мечтах. А наяву — не получается; наяву — кишка тонка…

Злобы в Кургане больше сейчас, чем добра. Так ведь по всему Уралу, наверное, и по всей Сибири. Злоба — вскипает, а доброты на этом прииске — как золота, все меньше и меньше, вымыли добро, над кем же еще издеваться, как не над рабочим человеком? добро как золото, невосполнимый ресурс, с условиях варварства, захватившего страну, невосполнимый, кругом сейчас — только песок…

…А Игорь Спиридонович с самого утра места себе не находил. Встал к плите, хотелось яичницы, так они у Игоря Спиридоновича чуть не сгорели на сковородке, до дыма дошло с копотью! Все утро он был сам не свой: думал о чем-то, а мысли — прыгали, сбивались в кучу, думать не получалось. И вдруг он увидел: ружье. Мать честная, — ружье! Висит себе и висит, значит Сашка уехал… с голыми руками…

Он с любопытством (именно с любопытством; это не злоба, не отчаяние, — дурака вырастил! — а любопытство) смотрел на сына: получил, родной?!

Вечный их спор: рынок — это не для нас, сынок, куда нам… со свиным рылом — в калашный ряд? Смешно! Засмеют люди, нельзя так, ведь с людьми нам потом — жить!
А Сашка злился. Я — что? хуже других?

— Кого… других-то? — не понимал Игорь Спиридонович.

— Так вон, Шалунин какой-то… в Красноярске… — доказывал Сашка.

— И что?

— Учитель физкультуры. А еще — Дерипаска.

— Сколько ему лет?

— 68-го, я смотрел. Почти как мне.

Игорь Спиридонович хотел спросить, кто у него родители, но — осекся. Ответ мог быть не в его пользу; Сашка сказал сам:

— И отец у него — как ты. Из нормальных!

— А есть не нормальные? — удивился Игорь Спиридонович.

— Из простых, — объяснил Сашка.

Здесь, в Кургане, у всех есть ружья. В настоящей России, глубинной, ружья есть у всех. И все умеют стрелять, ибо как же в России без ружья? Прощай, оружие, — ха! никто не любит оружие так, как русские люди. Почему русский народ такой сильный? Умеет постоять за себя, особенно на окраинах. Курган — это ведь тоже окраина. В Англии или во Франции (нет и уже никогда не будет) такого понятия: провинция. А Курган — это провинция навсегда!

Сашка так и сидел под кустом, размазывая кровь. Василий Виталич ковырялся в «УАЗике» и нарочно не смотрел в эту сторону, а Игорь Спиридонович был очень зол.
В конце концов, он помог Сашке выбраться из сугроба и грубо посадил его обратно в «Запорожец».

– Ну?

– Чего… — мямлил Сашка.

– Что мы здесь делаем?

– Работаем, что…

– Это работа такая?

– Работа, — отрезал Сашка.

И — уставился в окно.

На Сашку было больно смотреть: он сжался в комочек, из разбитой губы текла кровь; вроде бы она запеклась, но сукровица — осталась, кровоточила, превращалась в гадость.

– То, что ты затеял, сын, не для нас, — заявил Игорь Спиридонович.

Если бы он мог, если б были у него силы, он бы, наверное, и не так говорил сейчас с сыном. Игорь Спиридонович не мог без Сашки, он жил его жизнью, никогда не спорил, Сашка — самостоятельный парень с самостоятельным мышлением, но куда… куда он сейчас полез? зачем? полез — и вот он, результат: сидит (чуть живой от страха) в машине, трясется, а вокруг — зверьё…

– Не наше это дело, сынок, — тихо сказал Игорь Спиридонович.

– Опять?

– Не для нас это… — повторил Игорь Спиридонович. — Быть барыгами…

Сашка повернулся к отцу и вдруг взял его за руку.

– Слышь…

– А! — вздрогнул Игорь Спиридонович.

– Батя…

– Что?

– Не спеши. Дай мне понять, подожди.

– Что ты хочешь понять?

– Я?

– Ты.

– Как деньги делать.

– То есть ты… — засмеялся Игорь Спиридонович, — хочешь понять, как устроена спекуляция?

Он — чуть-чуть отошел и, даже, потеплел, хотя Игорь Спиридонович — суровый мужик.

– Я хочу понять, как из денег делать деньги. Научиться… хочу… — поправился Сашка.

– В банк отдай. Банк — сделает.

– Ничего он не сделает, — возразил Сашка. — Я сам буду как банк. В чужом — пропадут.

– В сугробе?!

– Что — в сугробе? — не понял Сашка.

– Это ты в сугробе сидишь, как банк?

– Учусь.

– В сугробе?

– Везде! И в сугробе — тоже!

Игорь Спиридонович — коренной сибиряк. Родился он в Тобольске, не далеко от этих мест, от Кургана. А когда в Кургане пооткрывались заводы — переехал сюда по комсомольской путевке. Сталин понимал, что оживить Россию, освоить все ее пространства можно только через строительство заводов. По его замыслу, Курган, русские окраины, должны были хоть как-то «разгрузить» центральный Урал. Здесь, в Кургане, планировалось «оборонка»; Берия ставил заводы таким образом, что если бы враг, допустим, прорвался бы — с воздуха — к каким-то очень важным предприятиям и разбомбил бы их, в других регионах (а везде — ПВО) есть «дублеры», запасные заводы, которые работают, впрочем, на полном ходу.

Игоря Спиридоновича направили на «Курганские прицепы», а потом, отработав, по путевке, четыре года, он свободно перешел на «Курганхиммаш», где ему обещали (и дали) квартиру.

Игорь Спиридонович называл себя «жертвой» советского «несбалансированного баланса». На языке СССР, Игорь Спиридонович был «толкачом».

Забытая профессия, между прочим, а ведь «толкач» — это профессия. Сейчас говорят иначе: пиарщик. Если по старому, на советском языке, пиарщик — значит «толкач». Они присутствовали на каждом заводе, эти «толкачи». Даже — на крупных, потому что все, абсолютно все, заводы Советского Союза жили по принципу: «себя не похвалишь — хрен что продашь!»

Игорь Спиридонович — хвалил. По этой причине (профессия!), он не вылезал из командировок. От суточных — 2 рубля 62 копейки — у Игоря Спиридоновича складывалось (в копилке) до 35 рублей — по месяцу. Когда больше, когда меньше, конечно, но 400 рублей в год — это чисто на «Запорожец».

Другие «толкачи», приятели Игоря Спиридоновича, удивлялись: Игорь Спиридонович — не воровал. Профессия у них, у «толкачей», воровская, очень подлая, но Игорь Спиридонович призирал «откаты», жил — в поездках — на суточные и — никогда не воровал.

— Стыдно, — объяснял Игорь Спиридонович…

Когда Сашка запал на свинину, Игорь Спиридонович промолчал. Упрямый он, этот Сашка, весь в деда. Ильтяковы — старинный сибирский род, явились сюда с Ермаком, в войске, были, как все у Ермака, ранены — переранены, уцелели и остались здесь, на Тоболе, до веку.

С такими, как Сашка, не спорят. Жизнь быстро расставит все по местам: либо пан, либо пропал. Сашка — не пропадет, Сашка — никогда не пропадет, но паном ему не бывать, оттого и в сугробе сидит, как дурак.

Каким родился, таким и помрет!

— Банки — они ж… скопидомы, — осторожно начал Игорь Спиридонович. — Я в твоих банках — ничего не понимаю. И понимать не стану, — повысил он голос, — потому что я — русский.

— И что?

— Русский — не скопидом.

— Папа…

— Что?

— У нас на знамени сейчас доллар нарисован. Вместо, блин, серпа и молота.

Игорь Спиридонович — насторожился.

— Допустим.

— Трактир для русского — это понятно.

— Как божий день!

— Банк — не понятно. Только такой человек, отец, никогда не войдет в XXI век.

— А ты — войдешь?

— Хочу.

— Кто в сугробе застрял? Весь лес переполошил?

— Сегодня — застрял, завтра — не застряну.

— Хорошая школа, — съязвил Игорь Спиридонович. — Школа русских калдобин и сугробов.

— Какая есть, — усмехнулся Сашка и опять отвернулся к окну. — Рано или поздно… я — научусь.

— Чему, интересно? Мясо толкать?..

— Жить не по-свински, отец.

— А мы, по-твоему… с мамой… по-свински живем? — возмутился Игорь Спиридонович.

— Нет, успокойся. Не по-свински. Но — бедно!

— А ты, значит, богатым будешь?

— Куплю сарай, сделаю в нем заводик, а мясо пущу на консервы. Это, отец, реальные деньги.

— Бандиты отнимут.

— Договорюсь! — отмахнулся Сашка. — У меня пол-класса в бандитах.

— И… зачем это все..?

— Что б в люди выйти, отец.

— Так… не выходят…

Игорь Спиридонович слабел и голос его звучал, уже, не так уверенно.

— А как? Как выходят? — пробубнил Сашка.

— Не знаю. Но так — не выходят. Тебя за эту свинину все задерут. И люди, и звери… я — что? не прав?

Сашка не ответил и опять повернулся к окну. О судьбе медведя он не спрашивал; у отца нет лицензии на отстрел, а браконьеров он ненавидит, браконьеры не думают о государстве, о стране, а тот, кто не думает о стране, тот подлец.

P.S. Продолжение следует. И новые главы – уже пишутся.

P.S.

Почему только сейчас, в седьмом издании «Русского ада», я догадался – наконец – выразить глубокую благодарность своим настоящим друзьям, родным для меня людям, чьи рассказы, мысли (а иной раз — просто советы) сыграли в этой работе огромную роль?

Покойные Валентин Варенников и великий летчик-космонавт Алексей Леонов, Леонид Ивашов, Анатолий Куликов, покойные Даниил Гранин, Фазиль Искандер и Борис Резник, мой учитель Владимир Енишерлов, митрополит Марк и митрополит Феофан, ныне — тоже покойный, Никита Михалков, с которым я чуть-чуть общался в то время, Саша Градский, один из самых образованных людей ХХ века, выдающийся ракетчик Юрий Соломонов и выдающийся физик Владимир Фортов, покойный Виталий Гольданский, покойные Микаэл Таривердиев и Маша Биешу, покойный Виктор Гришин, когда-то – хозяин Москвы, Сергей Кургинян, Виктор Ишаев, академики Василий Жуков и Сергей Глазьев, бывший губернатор Омской области Леонид Полежаев, герой этой книги, народный артист СССР Юрий Темирканов, Владимир Яковлев, первый губернатор Петербурга, покойные Андрей Битов и Лариса Васильева, Геннадий Райков, Сергей Калашников, Рамазан Абдулатипов, Севиль Алиева, Франц Клинцевич, Сергей Рукшин, Андрей Угланов…

Спасибо!

Я всегда дорожил советами Александра Лукашенко.

А покойный Эдик Володарский? Сколько он знал!

В Лондоне я часами разговаривал с Березовским, тоже — героем этой книги; мы всю жизнь были «на ты», хотя Березовский редко бывал со мной откровенен…

Никто так не заботился об этой рукописи в 90-е годы, как покойный Аркадий Вольский и убитый собственным вертолетом, мой дорогой друг, академик Святослав Федоров.

Я по-прежнему благодарен Косте Эрнсту и Первому каналу, который сразу же после выхода первого издания «Русского ада», подготовил несколько программ по его сюжетам.

А Варя? Варя Прошутинская, моя жена? Она переписала этот трехтомник своими руками, от начала до конца, полностью, под мою диктовку, потому что глаза — уже подводили.

Никто из руководителей и редакторов, в том числе и в государственных издательствах, готовивших четвертое и параллельно пятое издания книги, не выкинул из рукописи ни одного слова: невероятно, но факт, я по-прежнему говорю как хочу.

Андрей КАРАУЛОВ
13 сентября 2021 года

 

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии