Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга вторая (продолжение)

Андрей Караулов: Русский ад. Книга вторая (продолжение)

Первую часть второй книги читайте по ссылке

Глава девяносто первая

Иван Данилович чувствовал себя очень скверно. Все его раздражало. И Денис — тоже раздражал. Вмешался Ерин, потом — Рушайло, ситуация серьезная; в Москве генерала Рушайло боялись еще больше, чем Ерина. У Рушайло — глаза убийцы. С такими — не надо связываться, себе дороже! — Что делать?! — Иван Данилович держался, как мог.
Он даже материться перестал. У полковника Шухова мат рождался как и у всех граждан России — самопроизвольно. Параллельный язык, так сказать. Внутренний, из глубин! Россия как живет, так и говорит, — мат летит из самого нутра человека, ведь люди в России — не перестают удивляться. Всему! И — сами себе!..

Когда у Государя, Царя и Великого Князя всея Руси Петра Алексеевича случался, вдруг, матерный «загиб», кто-то из придворных обязательно помечал – в блокноте – грандиозные, от непостижимости русской жизни и русской души идущие изречения самодержца. Мат рождался у него на ходу. Да это даже не мат был, а песня. Из великой поэтической серии «Этот стон у нас песней зовётся…» — махоня шелудивая, шентя затертая, курвенный долдон, ябно обсклизкое…

Далее — без счета.

Самое главное: его все понимали! Никто не переспрашивал.

Как не понять-то? зевесова жердина, конский залупенец, обезьянья шишка зелораздутая, недомерок от сандалины, урыльник трескучий…

Как жаль, что за Иваном Даниловичем — никто не записывал. Так терялась русская речь. Рождалась и — тут же умирала, как искорка от костра!

– Запрос по Красноярску, Денис, от генерала идет, — сказал, наконец, Иван Данилович. — Генерал в Красноярске весь народ на характер брал. Думал, фарт ему будет, но получил, выходит, полный отсосиновик. Изменилась, лапуля, Сибирь-матушка, самым сучьим образом сейчас изменилась, — сам видишь. Это раньше братки мутные были. А сейчас им «дурашку» уже не ввернешь… все, сука, адвокатурой со всех сторон обложились, а те им вслух газеты читают…

Денис молчал. На рабочем столе Ивана Даниловича стояла табличка: «Слушай внимательно, говори коротко, уходи быстро». С такими руководителями, как начальник управления Иван Данилович Шухов, молчание — это правда золото!

– Прикинь, майор. Всех ребят, кто в Красноярске без подкопа служил, местный чмор, «медведем карябанный», к Богу на постоянку определили, — слыхал?

– Да в курсе я, в курсе… – поморщился Денис.

– Нет, ты прикинь, — прицепился Иван Данилович. — 37 бойцов, опер! Те, кто выжил, на измене стоят. С ними в разведку идти – как п…ой мух ловить, – моя мысль ясна? Генерал помощи просит. Висяки накопились, как льдины висят. Обрушится могут. На его, бл, седую голову; глыбо…бучие скинулись, большой подкоп устроили. Их время сейчас, сам знаешь. Когда Гайдар, лапуля, ласты сложит, эта чморота охапками будет цветовеники ему на могилку таскать.

Денис поморщился:

– Сто процентов.

– Как Соньке Золотой Ручке! — воскликнул Иван Данилович. — Шершавые Соньке, падле волосатой, в могильный холмик до сих пор записочки тычут. Совета, бл, ждут. Совета с того света!

– А я б там секретный пост сделал. И всех похватал! На выходе.

– Не схватишь.

– Понимаю…

– Прокурор не даст. Ваганьково — это портрет России. Сонька, воровка, и Есенин, поэт, рядом лежат. Руки у глыбо…бучих — стальные. Наручники закалили. Сейчас другие воры пойдут. То — карманники, ювелирка. Другие будут… другие… — задумчиво говорил Иван Данилович.

– Миллиардники?

– Сначала — миллионники. Потом — миллиардники, конечно. Дурные премьеры з-з-заразительны…

Иван Данилович закашлялся. Вздулись его защечья и — тут же окрасились. Синей волной с кровью. Все знали, все… даже первогодки: бандит Ванька Сыч в 83-ем прострелил Ивану Даниловичу легкое.

Он встал из-за стола и тяжело прошелся по кабинету. Служебные разговоры полковника Ивана Шухова и майора Дениса Мениханова были, на самом деле, не такие уж служебные. У Ивана Даниловича никогда не было жены («так спокойнее», — объяснял он), а родственники — поумирали.

Он очень любил поговорить. Послевоенное поколение — это уже свобода; Иван Данилович очень любил красивые сравнения, а о себе говорил, что он — «дитя Политехнического». — А с кем ему лясы точить? Только с Денисом! Другие — дураки или почти дураки. Денис — любимчик!

На самом деле, Иван Данилович так пристрастился — за жизнь — к своему одиночеству, что он даже по хозяйству, у себя в квартире и на даче, все делал сам. Мог бы и домработницу позвать, — трудно, что ли? — Еще чего! мужик он или не мужик? Мужик все умеет сам. Иначе чем же мужик от бабы отличается?!

Отвратительный был у Ивана Даниловича кашель, на разрыв. Тогда, в 83-ем, Шухов был уже трижды заслуженный и дважды почетный, хотя орден у Ивана Даниловича только один — Красной Звезды. — Так вот, Ванька: за покушение на Шухова, закатали Ваньку в «Белый лебедь», в Соликамск. На «пожизненное».

В «Белом лебеде» — одно развлечение. Чья-то смерть. Здесь, в этой «зоне особого режима» зэки даже спали в наручниках. Тюрьма — это совсем другая Россия; люди вывернуты наизнанку, поэтому они — не вполне люди. Не надо ждать от тюрьмы хоть чего-то человеческого. Не тот случай, как говорится, в тюрьме побеждает скотство. В «Белом лебеде», в его бараках, все делалось для того, чтобы осужденные умирали бы как можно скорее. Ванька протянул здесь всего год — покончил с собой. Конвойный на секунду замешкался, шнурок у него развязался, а Ванька с размаха так лупанул по голове кандалами, что рассек себе череп.

Денис всегда говорил, что полковник Шухов — не человек, а какой-то… железный шкаф. Если Иван Данилович шутил, в его кабинете («тюремная камера», — говорил Денис) сразу становилось как-то спокойнее. За глаза, Денис издевался, конечно, над «стариком». Молодые менты всегда смеются над стариками. Если и любят кого-то, то исключительно себя. Советская школа: чекистов в СССР учили презирать людей (не дай Бог, если Президент страны окажется чекист; пройдет несколько лет, и Россию — никто не узнает), а воспитание ментов целиком и полностью построечно на самолюбовании. Но без Ивана Даниловича, без его наставлений-бесед, без этих уроков, Денис — уже не мог: Иван Данилович стал его главным учителем.

Встретились они десять лет назад. Шухов только что вернулся из отпуска, из Карловых Вар и «новобранцев» в то утро — еще не видел, разгребал «текучку». А тут, в коридоре у окна, Шухов неожиданно столкнулся с высоким, надменным лейтенантом… уголки его презрительных губ небрежно спускались к подбородку, черные, с густой поволокой, глаза насмешничали над каждым, кто проходил сейчас мимо него.

Паралич милосердия в этих глазах. Хороший получится мент!

…Как-то раз, еще при Советской власти, в 86-ом или в 87-ом, «следаки» из отдела Дениса накрыли притон у Белорусского вокзала. «Глыбо…бучие» держали здесь девочек. Выпивали, безжалостно дулись в карты (никогда не играли на деньги, пахан не разрешал), баловались анашой. «Травка» была невероятной редкостью. Высоцкий, кстати, попробовал «травку» в Париже (сын Марины Влади, его любимой женщины, был заядлым наркоманом). И, постепенно, отошел от водки. В запоях он — почти умирал, мог и не выйти. От наркотиков — отключался, но «похмелье» — не такое жестокое. — Здесь же, в притоне, бандиты устраивали «стрелки», хотя «стрелки» — обычно — проводятся на «нейтральной полосе»; притон у Белорусского был ужасно популярен среди хануриков и попасть сюда — это большая честь…

Денис мастерски провел облаву. Он быстро поднялся до капитана и Иван Данилович поручил Денису всю «грязную работу». — Девушек, задержанных при захвате, полагалось доставить в «обезьянник», но Денис не удержался. Проститутки, все-таки! Тоже редкость. Как крабы в магазине. Не раздумывая, он охобочил, по очереди, всех троих, причем одну из шлюх – в «зловещей и издевательской форме» — как заявила она милицейскому начальству.

– Так это не он, пи…докопатель, по случаю их атжундорил, – объяснил Иван Данилович генералу из главка, отвечая на материалы проверки, — это они, сучки ненасытные, повалили его на кровать. Вот и… не устоял, парень. Мы же в баб — не стреляем, благородные!..

Ему-то Шухов сразу в дыню дал: подвел, что не говори, ебно осклизское, но Денис — Шухов ему чуть нос не свернул, — так упоительно рассказывал о девичьих трусиках с особой дырочкой между ног (из самого Милана притащили, из настоящего секс-шопа!), что Шухов — не удержался.

Кого-то из требух привели прямо к нему в кабинет…

В другой раз, в самый «разгар» перестройки, Денис сам съездил в ухо — гостю Москвы из далекой Австралии. Иван Данилович выручил и на этот раз, хотя скандал до самого МИДа дошел, до Эдуарда Амвросиевича: ситуации была не из приятных.

…Тихий, вежливый австралиец. Гуляя по улице Горького, он заглянул в «Арагви» – пообедать. К нему за столик тут же подсел случайный карманник, судя по наглости — щипач; товарищ Сталин считал щипачей «злейшими врагами СССР».

– Глянь, какой у меня бумажник? – карманник не плохо говорил по-английски. Иностранцы — сладкие. С ними куда проще, чем с москвичами: доверчивы, как дети.

– А у тебя? Такой же?

Карманник улыбался и кивал на карман: покажи!

«Приятная встреча», — подумал австралиец. Ему очень нравились советские люди; они — плохо одеты, но зато — улыбчивы, с удовольствием объясняют как пройти к Большому театру или в Третьяковскую галлерею.

Выяснилось, что австралиец — фермер. У него — огромное стадо овец.

Не долго думая, он протянул «новому другу» свое портмоне, набитое долларами.

– Отлично! – обрадовался щипач.

Он встал, забрал оба бумажника и — вышел на улицу.

Бедный овцевод! Он еще час, наверное, ждал, когда «друг» — вернется. Потом сообразил, все-таки, что его — ограбили…

Денис с утра, с семи часов, заступил на сутки. Он лениво, без лишних вопросов, составил протокол. Насмерть перепуганный Савел Прокофьевич, главный администратор «Арагви», умолял Дениса «все сделать без шума» и, по широте душевной, накормил его «шашлычком из раков»: так вернее! Без водочки — не обошлось, хотя Денис — при исполнении. Вытирая губы, он посоветовал несчастному австралийцу, «большому, — как говорил Денис, — другу нашей страны», быть в Москве начеку и – отправился в отделение.

Вечером, в двенадцатом часу, новый вызов. На этот раз — медпункт гостиницы «Националь».

Денис как чувствовал: опять овцевод. Точно! С горя, он привел к себе в номер валютную проститутку. Девушка тут же опоила его клофелином и забрала все, с чем он приехал в Москву. Только фотоаппарат не поместился в ее дорожную сумку…
Денис опять составил протокол, опять порекомендовал «большому другу нашей страны» быть поаккуратнее и вернулся в отдел.

В семь утра — новый вызов! Снова «Националь». — Неужели опять «большой друг»? Денис как в воду глядел — не ошибся. А может, клофелин так подействовал?..

Рано утром, когда австралиец с опухшими от слез и нервов щеками, спустился в холл «Националя», чтобы сделать «чек-аут» и покинуть, наконец, гостеприимную Москву, его окликнул незнакомый мужчина:

– Помогите бедному человеку, товарищ! Я три дня не ел. Разрешите, я сфотографирую вас вашей камерой, а вы дадите мне один доллар?

«Большой друг Советского Союза» протянул – как загипнотизированный – «бедному человеку» свой фотоаппарат и отошел подальше, к кадке с пальмой, чтобы снимок был с панорамой. Обернувшись, увидел: холл гостиницы — совершенно пуст, «бедный человек» — как сквозь землю провалился. Вместе с фотоаппаратом.

Последнее унесли. У австралийца остался только паспорт и билет на самолет…

Денис не стал составлять протокол. Он аккуратно, под ручку, вывел овцевода на парадную лестницу и так засадил ему по физиономии, что австралиец, потом, долго-долго летел по ступенькам и очнулся — только в гардеробе, у женского туалета.

На самолет, кстати, австралиец тоже опоздал. Целые сутки он ждал новый рейс до Сиднея, голодал в Шереметьево, на лавочке, пока кто-то из детей, стайкой летевших на отдых, не угостил его пирожком с повидлом…

– О Красноярске я наслышан, товарищ полковник. У меня там товарищ служит. Знаю, какие пляски… развернулись…

– Круче половецких, слушай, – согласился Шухов, закурив папиросу. – Половецкие пляски в «Князе Игоре» у Голейзовского, лапуля, где все танцуют так, будто это танцует один человек, гениальная вещь. Но это — танец педерастов. Ты бы сходил на «Князя Игоря», опер! Того и гляди, эти театральные умельцы, они же — прощелыги, подменят нашего дорогого Александра Порфирьевича каким-нибудь фуфлоганом. Ведь в театре как? Чем серее фуфлоган, тем театру дешевле. — Понимаешь меня? Моя мысль ясна?

Иван Данилович потянулся за графином с водой, но вода в графине была серо-зеленого цвета.

– Кувшинки вот-вот прорастут, – пробормотал он.

– Разрешите, Иван Данилович? – поднялся Денис. – Парни чистую принесут!

– Ага, принесут…

– Так точно!

– …и плюнут! Прямо в графин.

Денис опешил:

– Зачем плюнут… Иван Данилович?

– А, слушай! – отмахнулся он. – Я генерала Стадничука знаешь как уважал? Своего начальника? А все равно — каждый день плевал ему в чай. Когда подносил…

– Зачем? — не понимал Денис. — В знак уважения?

– Характер такой, — объяснил Иван Данилович. — Русский я или не русский?

– Вы? Русский.

– Вот! — поднял палец Иван Данилович. — Русский — значит гордый. Русский человек всегда не любит начальство. Нельзя, чтобы кто-то был выше, чем он. Сразу вопрос: я — что? хуже? Если ты считаешь, что Глушко по-подлому не подсиживал Королёва, а какой-нибудь Судаков — Станиславского, то ты — ничего не понимаешь. Почему Станиславский сбежал в Оперную студию?

– Не могу знать, товарищ полковник.

– Молодые выгнали. Молодые что хочешь готовы отнять.

– Ну… это не ко мне… — потупился Денис.

– Я — не о тебе. Ты и так меня скоро заменишь… — понимаешь меня? Моя мысль ясна?

С лета в их управлении не было уборщиц. Зарплаты, которую получал технический персонал, не хватало даже на хлеб. Вот и разбежались все, кто куда, а гонять с шваброй в руках по коридорам и кабинетам задержанных бомжей, Иван Данилович брезговал; от грязных людей — только грязь!

…Вообще-то, Денис был молодцом. Минувшей ночью, он почти не спал — играл в казино на Новом Арбате. Домой ушел с прикупом, поднял за ночь аж две тысячи долларов!

Там, за окном, сейчас минус двадцать, наверное… — Двор, свежий воздух, — кабинет Шухова окнами выходил на большой заснеженный двор, — звали к себе: в снежки бы сейчас поиграть, в сугроб с головой окунуться, побегать по снегу, как в детстве, чтобы ноги… черт с ними, с ногами!.. сразу бы промокли..!

Денис очень любил лето. А зиму — совсем не любил. И хорошо бы, конечно, пива разливного, «Московского», еще лучше — «Оригинального»! В казино, кстати, сейчас хорошее пиво.

Ресторан — так себе, на уровне «Жигулей», а вот пиво в баре — отличное пиво, прямиком, говорят, с завода, в цистернах везут, как говорится — из котла в глотку!

«Просите, и будет вам дадено, ищите и обрящете», — сказано в старых книгах. Говоря по-русски, по современному — «кто ищет, тот найдет»! — Казино — это великое чрево капитализма. Кто сильнее: человек или деньги? — Что за вопрос! А кто сильнее? человек или бомба?

Кто ищет, тот всегда найдет…

Странный, странный мир – столичные казино! Напряженный, улыбчиво-кривой, злобный… – бал воров, кто спорит, но ведь бал. И какой! Девки с лентами у широких стеклянных дверей, элегантные официанты с шампанским и тарталетками, приятный сигарный дым, бриллианты, богатые женщины в вечерних туалетах, проститутки на любой вкус, хотя и дорогие, твари, а главное – с поразительно искаженными представлениями о честности…

Бал воров… – значит пусть этот бал будет и его, майора Мениханова, праздником! Любой мент, даже если его карманы битком набиты нетрудовыми доходами, чувствует себя в казино, как Анна Каренина в театре на вечере Патти. – Когда пластмассовый шарик, запущенный равнодушной рукой крупье, летит из клеточки в клеточку, издеваясь (пляска смерти!) над теми, кто напряженно склонился сейчас над игорным столом… — В такие минуты Денис всегда очень остро чувствовал: здесь, за этим зеленым сукном, решается сейчас его судьба. В каком смысле? В прямом! Прорвется ли он, майор Мениханов, в шикарное русское будущее, к настоящим деньгам (Денис не сомневался, что у России будет шикарное будущее), или… или застрянет? на полпути к вершине?

– Так вот, опер, возвращаемся к Красноярску, — начал Шухов. — Я их генерала уважить хочу. Да еще и Рушайло просит. Я, что б ты знал, свое уже отслужил. Зато тебе это шакалье… ой как потом пригодится…

– Рушайло?

– Подхвостье дьяволиное! Смотри: ему — 40, а уже — генерал. Дворники там… вроде бы поимели сейчас кого?

– Так точно! — заверил Денис. — Капитан Окаемов.

– Ты его видел? Бомжа этого?

– Говно, а не бомж, товарищ полковник.

– Уха из петуха?

– Но подработаем, если что…

Шухов не понял:

– А на хрена нам говно? В Сибири — все очень серьезно.

– Так ведь других нет… – развел руками Денис. – Им же красноярский нужен…

Шухов задумался, походил по кабинету.

– Красноярский, конечно. Чтоб приговор, сука, с улыбкой взял.

– Как это? — засмеялся Денис. — Приговор – и с улыбкой?

– Так ты постарайся, опер. Сделай хоть что-нибудь с душой!

Любая задача, поставленная полковником Шуховым, воспринималась в управлении как директива товарища Сталина.

– Зато у нашего х…еляги — фамилия подходящая, – улыбался Денис. – Иванов. Егор Иванов.

– Да? С такой фамилией, лапуля, у нас Президент должен быть. — Иванов, Иванов… — бормотал Иван Данилович. — Дергается, говоришь?

– Так точно. Утром семечек попросил.

– Семечек? Значит, точно убийца.

– Почему, товарищ полковник? — насторожился Денис.

– Как почему? — усмехнулся Шухов. — Убийцы, лапуля, они всегда со странностями…

…Иван Данилович пришел в московскую милицию в 47-ом. В самый разгар беды: голод.

Голодали повсюду, — фронтовик с тремя ранениями получал инвалидность первой группы. На работу их не брали. Даже в сторожа: какой, к черту, это работник? на одних больничных страна разорится?!

Тогда же, в 47-ом, началась «депортация военных инвалидов» (тех, кто потерял обе ноги и передвигался на ручных деревянных платформочках… – самодельных, из грубой доски) в колхозы, на целину, или — в «зоны», к уголовникам, где их, полуживых калек, дошедших — с боями — до Берлина и Праги, беспощадно мордовали работой? — Фронтовики уходили в банды, к своим, бывшим фронтовикам, до войны – судимым уголовникам, и переброшенных, позже, из тюрем в штрафбаты. Знаменитые «сучьи банды»; после 45-го, на «гражданке», бывшие «штрафники» снова, — а как еще жить с тремя ранениями? — тут же взялись за прежнее дело: грабежи и бандитизм.

С убийствами…

На фронтах это были герои. В окопах их не щадили. И они себя — тоже не щадили. Советский «блатной элемент», бесстыжие и развязные охальники, бойцы уголовного мира не имели привычки жалеть себя. Армия Рокоссовского была известна (и, даже, популярна) наличием в ней «гопников», славившихся «рукопашным боем» с кастетами, в таких сражениях им не было равных, и — «урок» всевозможных «мастей», в том числе — «витринщиков», «голубятников», «поездушников». По этой причине, кстати, Рокоссовского не допустили до штурма Берлина. В Тиргартен двинулись части Жукова и Конева, то есть — полки наиболее «чистой, пролетарской крови»…

– Бомжа подработаем, товарищ полковник! — бодро заверил Денис. — Будет, бл, как… черепашка-чебурашка!

– Во он, лапуля, там угорает… – засмеялся вдруг Иван Данилович, раз семечек захотел. – Знаешь, анекдот? Челябинские мужики нашли черепаху, которая прожила, — представь, майор! — триста лет. Сколько бы еще прожила черепаха, если бы ее не нашли челябинские мужики?..

Смеяться Иван Данилович не умел, вместо смеха у него были какие-то странные звуки: к-хы, к-хы, к-хы…

– Короче, опер. Генералу в Красноярске нужен алжирский раб. Главное — достоверный. С харей — как у Леонова в «Джентльменах удачи». Что б — повторяю! — не только приговор взял, но и сам бы, шмакодявка, рвался бы туда, где живую п…зду сто лет не увидишь…

Денис вскочил:

– Слушаюсь!

– Сиди, — махнул рукой Иван Данилович. — Чего нервничаешь?

– Так работа стоит.

– Работа, лапуля, не жид, в Израиль — не убежит, – усмехнулся Иван Данилович. – И сходи, говорю, на «Князя Игоря». Могучая опера, такая музыка пишется всегда очень медленно. Это не Верди, простите, с его «почеркушками»!

Денис отвернулся к окну и с тоской глядел на заснеженный двор.

– Прикажете, значит, пойду, — согласился он. — А без приказа, Иван Данилович, ни за что не пойду. Я о жизни сейчас больше всех ваших театров знаю. За такой жизнью, как нынче, ни один театр не угонится!

Иван Данилович задумчиво передвигался из угла в угол.

– Да уж… – согласился он, потушив папиросу. – И пьески сейчас – «кашель и пердеж, ничего не разберешь»!

– Да тот же Островский, — поддакивал Денис.

– А что Островский?.. – не понял Иван Данилович.

– Истинно русский писатель.

– Это хорошо или плохо?

– В его пьесах — одни козлы, Иван Данилович! Особенно купцы.

Накануне по телевизору шла дискуссия критиков о национальном русском характере. И кто-то из них назвал Островского «певцом русского дебилизма».

Иван Данилович опешил:

– Это Катерина, по-твоему, идиотка? Или Лариса в «Бесприданнице»? Ты фильм-то с Никитой глядел?

– Еще как глядел, товарищ полковник! Сначала коза духами ссыт, потом под пули лезет. Если… если… — замялся он, — если Никита этот… не перепутал чего…

…Первые 50 тысяч долларов, Иван Данилович заработал на аресте министра финансов Российской Федерации Владимира Панскова.

Тогда, в день ареста, кандидата в министры.

Пансков – человек аккуратный. Воровать он не умел и жил по принципу: «членские взносы – с каждого рубля!». У крупных московских банкиров (ведущих игроков) был свой кандидат в министры: Василий Барчук. И.о. премьера не сопротивлялся, но Барчука почти не знал. – А чтобы Пансков, которому симпатизировал Ельцин, не мешался бы сейчас под ногами, Баранников (за арест Панскова игроки давали – наличными – полтора миллиона долларов), обвинил Панскова в шпионаже «в пользу иностранного, но неустановленного государства, предположительно – Японии». И — отправил его в Лефортово.

Какая Япония? Где доказательства? – Ельцин никогда не вмешивался в дела спецслужб. Если Баранников сказал: «Япония» – значит Япония!

Виктор Павлович подстраховался. Панскова арестовала милиция. Вроде как совместная «работа» сразу двух ведомств. Так лучше для доклада Ельцину. Надежнее!

Всю «грязную» работу выполнил Шухов: за 50 тысяч долларов он был готов «закрыть» кого угодно.

– Знаешь, опер, – разозлился Шухов. – Когда немцы Орел взяли, те орловские девки, кого они тут же погнали на работу в Германию, на 99%… все… были девственницы.
Понимаешь меня? — остановился Шухов. — Моя мысль ясна?

Денис усмехнулся:

– Целка здоровья не прибавляет, товарищ полковник. Не встречал я, пока, ни одной бабы, которая жалела, что рано дала…

– Не с теми общаешься, опер! – оборвал его Шухов. – Может их к блуду курвяжному прямо в яслях склонять? И будет у нас — абсолютно здоровая страна? А если они, по малолетству, с чувствами не совладают, как Джульетта с Ромео, так и черт с ними, раз — дураки!

– Ну… зачем так? — обиделся Денис. — Нормальные примеры — тоже есть.

Шухов остановился.

– Да ну!

– Так точно. Товарищ Ганди, например. Ему — 14. Жене — 13. Хорошо жили, между прочим, раз из него — такой мужик получился. С плохой бабой — ничего не выйдет. Подорвет изнутри. Плохая баба — как лимонка в жопе; с таким «фитилем» — далеко не уйдешь…

– Тебе виднее, тебе виднее, — бормотал Шухов, потушив папиросу. — Если б семью запретить, сколько бы было счастливых людей! У нас — особенно, — добавил он и — опять закашлялся.

– Как вы, товарищ полковник? — съязвил Денис. Он с любопытством смотрел на Ивана Даниловича: ответит?

– Одиночество, опер, наполняет человека любовью. Только одиночество, — повторил Шухов, возвращаясь за письменный стол. — У русских — трудная жизнь. Трудная страна, трудный климат. Потому и — трудная жизнь. Значит… что? правильно: низкий уровень доверия. К кому? Друг к другу. Муж не доверяет жене, жена и муж — своим детям. — Знаешь, лапуля, что такое брак?.. — скривился Шухов. — Объясню научно: сначала между парнем и девушкой начинается что-то вроде химии, и химия быстро переходит в импульсивный обмен жидкостью с обеих сторон, потом начинается сплошная физиология и репродуктивная биология.

Дальше: домоводство, тапочки, тахта… Потом – элементы физической культуры, приводящие к полному физическому бескультурью. Ну а потом — гражданское право. Если есть, что делить, конечно, если есть… что делить…

Денис любил, когда Иван Данилович — шутит. Любопытная вещь: если Шухов уходил в отпуск, здесь, в управлении, все сразу менялось. Сама атмосфера на этих этажах становилась другой. Издали ясно — нет в доме хозяина…

…Офицерский мундир полковника Шухова был сшит строго по ГОСТу и от привычной формы вроде бы не отличался. Но Иван Данилович дружил с Арсением Евсеевичем Двейриным — великим портным. Мундир Шухова был справлен из английского бибера — ручного прядения. Труднее всего, конечно, подобрать цвет, но «Березку» — наклонили и цвет – подобрали.

Мундир Шухова никогда не мялся. Никаких «гармошек» или складок, — Боже упаси! Если в его «операционной зоне» что-то случалось, например — убийство, когда всех ментов поднимали «в ружье», Шухов мог ночевать в кабинете, не снимая брюк. Они не мялись, — хоть сейчас на доклад к генералу!

Удивлялся, удивлялся Иван Данилович, никак не мог он понять: неужели дубленки из русских овец знаменитой «романовской» породы («весу в них четыре фунта, жару что от четырех печей…») хуже болгарских? Или афганских?

С легкой руки Иосифа Кобзона, их в Москве было не мало: Кобзон 12 раз летал с патриотической миссией в Кабул, в войска «ограниченного контингента», а заодно — быстро наладил «промышленные» поставки в СССР ковров и дубленок.

Почему Гайдар приговорил «романовских» овец к смерти? За что?! В 41-ом эти полушубки Москву спасли и войне помогли, — и как помогли! А сейчас? Сейчас — не война? Зачем тогда Гайдар вырезает «романовских» овец по всей стране? Корма, — говорит, — не по карману стали…

Дивны дела твои, Господи! А как же — «весу в них четыре фунта, жару что от четырех печей»?

Улучив минуту, Денис поинтересовался у Ивана Даниловича, кто подсказал ему этот трюк: форма на заказ?

– Кто-кто… – усмехнулся Шухов. – Раиса Максимовна, опер, кто же еще!

– Какая… Раиса Максимовна? – опешил Денис. – Наша… что ли?

Иван Данилович удивился:

– А другая — есть..?

Зимой 90-го в управление Шухова пришла оперативная («плюсовая», как здесь говорили) информация. Банда Абрама Локка готовит налет на здание Советского Фонда культуры. Воры интересуются рукописью романа Тургенева «Отцы и дети».

Глава Фонда, академик Дмитрий Лихачев, несколько раз встречался с лордом Пальмером. Выдающийся коллекционер, Пальмер выкупил у семьи Виардо первый вариант «Отцов и детей» — две широкие черные тетрадки. Пальмер хотел 800 тысяч долларов. И — не уступал ни цента!

Раиса Максимовна лично «патронировала» Фонд культуры. Любимое детище! По ее просьбе, деньги выделил премьер Рыжков. После того, как все формальности были улажены, Раиса Максимовна сама отправилась в Лондон, к Пальмеру, и торжественно, под телекамеры, вручила рукопись академику Лихачеву, скромно стоявшему в стороне.

…Московский антиквар Абрам Локк внимательно следил за выпусками новостей. Какая прекрасная «наводка» — новость! Год назад, банда Локка ограбила квартиру актера Малого театра Прова Садовского. Ведущий телепрограммы «Театр» Николай Абалкин убедил Прова Прововича сделать обширную телеэкскурсию по своей квартире. Вот, мол, портрет Прова Михайловича, моего прадеда, художник — не известен, но — какая работа! вот Пров Михайлович в роли Расплюева, это — 1855-ый, художник — тоже не известен, по преданию — юный Крамской, вот — рисунок Ольги Осиповны, моей бабушки… и — т.д. и т.д.

Через шесть дней банда Локка украла у милейшего Прова Прововича всех его «бабушек» и «дедушек», коллекцию икон, уникальное Евангелие XVI века и множество старых фотографий…

Информацию о готовящемся налете полагалось, конечно, переправить в центральный аппарат, на Огарева, Ивану Даниловичу очень не хотелось «светить» источники своей оперативной информации. Он без труда убедил руководство, что Денис Мениханов и его опергруппа обезвредят банду без единого выстрела.

Так и было! Абрам Локк и его бендюжники отправились в Бутырку, академик Лихачев тут же представил Шухова самой Раисе Максимовне.

Первая леди страны только что выступила с «историческим предложением»: открыть в Москве «новый Версаль». Передать здание ГУМа под картинную галерею. Каждый магазин — как отдельный зал. «И туалеты будут теплые, — говорила Раиса Максимовна. — Ведь сейчас невозможно зайти!» Раиса Максимовна торопилась на встречу с Ириной Антоновой; она не сомневалась, галерейщики и все музейные работники страны тут же ее поддержат.

Но как не расспросить Шухова о банде? Раиса Максимовна страсть как любила такие истории!

– Садитесь в мою «Волгу», полковник, – приказала первая леди. – По дороге — расскажете!..

Иван Данилович открыл дверцу «Волги» и обомлел: это не «Волга», это — БМВ!

С виду – да, «Волга», но внутри все от БМВ, и мотор, и кресла!

– Рассказывайте! – приказала Раиса Максимовна. – Вы, наверное, жизнью рисковали, — да?

Переделать БМВ в «Волгу». Так, чтобы никто не догадался, — это ж какие деньги надо иметь!

Патриотизм первых лиц всегда очень дорого обходится государству…

– Объясни, опер, – начал Шухов. – Мы вот с тобой… правильно все понимаем, – верно? Народ у нас — тоже не дурак. Все видит, как есть. Сто процентов образованная страна; у всех — среднее образование, даже в деревнях. Почему же, — скажи! — глыбо…бучих, всей этой воровской шелупони, в жопе зачатой, становится сейчас все больше и больше..? Они ж, бл, через выборы эти… любую власть в свои руки захватят. — Чего мы ждем? Когда они нас под каблук поставят? Быдлом сделают? Революция и при Ленине была совсем не культурная, и — при Ельцине!
Вся пепельница была забита окурками. Разозлившись, Иван Данилович ногой пододвинул корзинку с бумагами и стряхивал пепел прямо туда…

– Помяни мое слово: вместо детей будут скоро… только их дети! Знаешь, сколько народу свалит отсюда? 12 миллионов. Не меньше!

– Офигеть… — зевал Денис. — Офигеть…

Ему ужасно хотелось на воздух. Те, кто в «Арбате» проводит сейчас все свои ночи, это — каста. Хозяева жизни. Многие – просто бандиты. Но бандиты, а не какие-то там… суки щенные.

На Новом Арбате часто бывала и Алла Борисовна. Примадонна — в годах, но одевается как девочка, ей только бантиков не хватает, честное слово!

…Прыг-скок, прыг-скок; Денис наслаждался тем, как вздрючены сейчас его нервы, как стынет, как пенится сейчас его кровь…

Спасибо, кайф!

Игра, кто тебя придумал, скажи?!

…Тянут, тянут Аллу Борисовну карты; в своих высших проявлениях игра на деньги затрагивает те же струны души, что и смерть. Франсуаза Саган принимала кокаин и отгоняла всех, кто пытался ее урезонить:

– Почему эти люди мешают мне умереть?!

Песни Аллы Борисовны – это сконденсированная драма. Шествие на казнь! Рулетка — как шествие на казнь, — тоже драма, однако, маленький страшный театр, самое трудное — это остановиться. В прошлый понедельник, Денис набрался смелости и — подошел к Алле Борисовне. Не обернувшись, она с ходу буркнула что-то грубое; Денису стало — вдруг — так противно, словно он — нагадил в штаны. — Подражая Денису, в «Арбат» потянулся и весь их отдел. Там, на втором этаже, были красивые «золотые» номера — с сауной и эротическим массажем. Местные проститутки (они — даже не проститутки, а просто… твари какие-то ненасытные), могли хоть сутки, хоть двое не спать. Если и спали, то в вечерних платьях: вдруг — срочный заказ?!

Кроме казино, менты Ивана Даниловича «крышевали» еще около десятка саун-борделей в центре Москвы. Если бы не «крыши», то есть — валютный доход, в московской «ментовке» никого б не осталось. Что за охота — рисковать жизнью? Жить на зарплату? Рисковать за зарплату?!

Своих «личных», под «крышей», проституток менты берегли. Употребляли, конечно. Но — редко: боевые подруги, как-никак! — Для «себя» была у ментов специальная сауна. Подальше от центра, в укромном местечке — на Воробьевых горах. Денис бывал здесь два раза в месяц. Чаще всего – с друзьями, их подругами, даже женами, если жены и подруги, конечно, тоже любили крутой разврат.

У входа в эту «тихую», не заметную сауну всю ночь мигали красные огоньки: ««Дюймовочка», ночной клуб. Вытри сопли и бухай!»

Пускали не всех, разумеется. Управляющий требовал рекомендаций. По субботам в «Дюймовочке» проходили «снежные шоу». На сцену вылезали голенькие Снегурочки. (Голенькие, но в сине-белых зимних шапочках, чтобы все понимали: Снегурочки.) Потом вылетали «снежинки». Начинался вальс. Водку «снежинки» тянули прямо из горлышка. В роли Деда Мороза блистал чернокожий стриптизер из Эфиопии — Данила. Он так и представлялся со сцены: «Данила-мастер. Эфиоп».

Данила так злобно трахал на сцене Снегурочек, что публика взрывалась в экстазе. «Запей на проблемы!» – кричали Снегурочки и раздавали посетителям водку.

Из таких ласковых ручек – и не взять? не выпить?!..

– В Гражданскую, опер, — продолжал Иван Данилович, — когда вся эта проворная дуропи…дия, лихо игравшая в революцию, бросилась, спасая себя, за границу, мы потеряли, — знаешь, да? — 2,5 миллиона интеллигентов. Орали все, как могли. «Трагедия! Лучшие умы! Наш генофонд!» Сейчас  – 12. Нормально? А что ж тогда… никто не орет?! Про Чубайса и реформы? В том же Красноярске, лапуля, шершавые, — их время пришло, — вот-вот родного для себя губера поставят. Примеры — уже есть. Наздратенко в Приморье. Свой? Как пить дать! Цивилизованный — не спорю. Не Сократ, конечно, но — цивилизованный. А так… — выскочит какой-нибудь черт мутной воды и двинется на нас, лапуля, героическое мафиозное целое… Как каток прокатится. По грудной клетке, — понимаешь меня? Твоей и моей!

Денис хотел, было, отшутиться, но получилось у него очень искренно.

– А я, пока, — вздохнул он, — воевать не хочу. И мне — фиолетово: Чубайс… не Чубайс… Я — удачу ищу. Я на удачу зациклен. На деньги. Без денег я обескровлен.

Шухов достал папиросу. Красиво, не торопясь, прикурил. Потом вытащил из нагрудного кармана мятый листочек бумаги и перечеркнул, жирным крестом, цифру «7». Написал другую цифру — «8». Принудительная самодисциплина, — он каждый день подсчитывал выкуренные папиросы. Отличительная черта советских коммунистов: держать себя в узде. — Зачем? Какая разница! Самодисциплина..!

– А я этого Чубайса когда-нибудь пристрелю, – вздохнул Шухов. – Я – воюющая сторона!

В шутку, Денис тут же вытянулся «по струнке»:

– Готов быть «вторым номером», товарищ полковник! –

Шухов взял в руки графин, ехидно взглянул на гнилую воду и Денис вдруг почувствовал, что Иван Данилович сейчас совсем не шутит…

Глава девяносто четвертая

Папироска упрямо не раскуривалась: прохудилась, видать, где-то сбоку и дым сейчас упрямо уходил в сторону.

Иван Данилович пыхтел-пыхтел, потом разозлился, бросил папироску в пепельницу и потянулся за новой.

Сталинская привычка, однако: если уж курить – так до травинки. А если вещь носить — так до затех!

Для Дениса всегда было загадкой: кто латает ему рукава на свитерах и носки? Неужели сам? Или — тоже портной?

– Главный вопрос, опер, – продолжал Иван Данилович, расхаживая по кабинету. – Если у нас свалит сейчас каждый двенадцатый… здесь-то кто останется? Как удержать страну в ее границах? Все эти амиакопроводы, химические заводы, атомные станции… — объясни!

Это — от Сталина, между прочим, вышагивать по кабинету: туда-сюда, туда-сюда…

– Работать кто будет? — не унимался Иван Данилович. — Китайцы? Таджики? Азербайджанцы, которых в Москве сейчас — больше миллиона? – Что бывает, опер, с человеком, если вокруг — одна дуропидия?

Иван Данилович вдруг резко встал и схватил пепельницу, подошел к окну и рванул на себя оконные рамы. Ветер тут же подхватил окурки и они полетели на головы курившим на крыльце сотрудникам управления…

«Что-то не так, — подумал Денис. — Нервничает!»

…Когда-то, в 83-ем, полковник Шухов вел дело Юрия Соколова, директора гастронома № 1 («Елисеевского», как звали его в Москве). За Соколовым было всего-ничего: 50 тысяч рублей, больше — не нашли, но в газетах тут же развернулась мощнейшая кампания, граждане Советского Союза (даже старшеклассники!) требовали «сурово наказать зарвавшихся торгашей»…

Соколова расстреляли.

За три года до Соколова и «Елисеевского» прогремело дело гендиректора «Союзгосцирка» Анатолия Калеватова.

В этой истории был замешан некто Буряце, любовник Галины Брежневой, он же — Бурятца; родом Бурятца был из богатейшей цыганской семьи, выходцев с Алтая.

Соколов и Калеватов – это был мощнейший удар КГБ СССР по Виктору Васильевичу Гришину, парторгу Москвы. – Как объяснить тот факт, что ответственные работники МГК КПСС приятельствовали с Соколовым и заходили в «Елисеевский» только через служебный вход? — Или «Союзгосцирк». Тоже Москва! Скупая в антикварных магазинах старые бриллианты, цирковые наездники (Буряце придумал) зашивали их в брюхо лошадей. И – за кордон, на гастроли, в Европу!

Где в этот момент были горком партии и лично товарищ Гришин, отвечающий за все, что происходит в Москве?

— Радуйся, майор, — Шухов повернулся к Денису и торжественно поднял указательный палец. — Моя башка родила намедни одну веселую теорию.

Денис не всегда понимал, когда Шухов шутит; юмор сейчас заметно изменился, стал грубым и плоским.

— Мои поздравления, товарищ полковник… — зевнул Денис. – От чистого сердца…
Шухов вернулся за письменный стол и достал какие-то документы.

— Сердце мента, лапуля, не может быть чистым, — назидательно сказал Шухов. – У настоящего мента — другое сердце. Рабочее. Чистое сердце — это красавец Данко, что б ты знал. Из красивой и романтической фигни гражданина Горького, Алексея Максимовича…

«Старый прием, однако, — подумал Денис. — Довести сотрудника до таких нервов, что он будет счастлив взяться любую работу и выполнить любой приказ, лишь бы вырваться сейчас из этого кабинета…

— Ты как думаешь, майор? У Горького почему нет ни слова о Сталине?

Денис засыпал.

— А разве… нет? — зевал он.

— Нет, — заверил его Иван Данилович.

Он копался в пачке документов и говорил с Денисом, не отрываясь от них.

— Можно, я пойду? А… Иван Данилович! Не на это у меня день сегодня рассчитан… честно говорю..!

Шухов остановился.

— Торопишься? Талант руководителя, майор, это не талант все делать самому, — п-понимаешь меня? М-моя мысль ясна?..

Теперь… прикинь… — Шухов опять погрузился в бумаги. — Советская власть поднимает Горького курвяжными тиражами. Пьесы толпятся на всех сценах сразу. В честь Горького названы МХАТ и главная улица в Москве; переименовали Нижний. — А о Сталине у Горького — ни строчки. Вроде как нет у советского народа вождя!

 От феофан… — согласился, зевая, Денис.

Темнеет, что ли?.. Который час, интересно? Шухов, между прочим, этой ночью тоже почти не спал. Вместе Владимиром Евтушенковым, самым влиятельным, после мэра, человеком в столицы, он — рано утром — вернулся из охотхозяйства Лужкова в Крутцах, близ Клина. — Гавриил Попов, прежний хозяин Москвы, не был хозяином. Его дело – сочинять книги и читать лекции. Зато Попов сохранил в Моссовете Лужкова и Ресина — руководителя строительного комплекса. Сергей Станкевич, яркий молодой демократ, второй человек в Моссовете, настойчиво предлагал Гавриле Харитоновичу быстро, не мешкая, «расправиться с контрой» — Лужковым и Ресиным.
Бывший старший научный сотрудник Института всеобщей истории, Станкевич не сомневался, что подлинная свобода экономики может быть только там, где есть такие люди, как он.

– А ты в стройке соображаешь? – допытывался Попов. — Или — в канализации?

– Нет, – усмехался Станкевич, — но я быстро учусь…

В апреле 92-го, столовая Моссовета закрылась из-за отсутствия продуктов. Сподвижники Гайдара, господа Филиппов и Киселев из питерской «Перестройки», протащили закон «О свободной торговле» и Ельцин, сдуру, их поддержал: магазины по фиксированным ценам получают товар, но продают его намного дороже — по свободным ценам.

Стране срочно требуются богатые люди, новый класс, а разбогатеть сейчас можно только на спекуляции.

Цены — взметнулись. Особенно — на сигареты и алкоголь. В мае начались «табачные бунты»; Станкевич падал от усталости, успокаивая людей (курить нечего!), грудившихся на площадях.

Попов доложил Ельцину: еще неделя, и народ снесет Кремль…

…Грязный, запущенный город, плохо освещенные улицы (в самом центре Москвы, на Сретенке, на головы прохожих падали не только сосульки, но и кирпичи), на Тверской – проститутки, бомжи, прокаженные… Москва теперь — как один, большой-большой «Черкизон». ЖКХ и сфера быта, магазины и магазинчики, стадионы, ставшие вещевыми рынками, кладбища: криминал четко разделил столицу на «сферы влияния».

Станкевич не сомневался, что он может возглавить все, что угодно. Кроме того, Станкевич ревновал к Попову: весной 91-го, еще при Советской власти, новый демократический Моссовет избрал мэром Москвы подавляюще-впечатляющим большинством голосов. Попов был вторым. Моссовет хорошо относился к Попову, но к Станкевичу у всех — больше доверия.

– Вы на рожу, на рожу посмотрите… — бубнил председатель Совета Николай Гончар. — Попов точно чего-нибудь спи…дит…

– А Станкевич?

– Тоже. Но Попов — весь город с собой унесет…

Гончар как в воду смотрел! Сергей Борисович уже через месяц попадется на взятке и сбежит в Польшу, прихватив в Москве квартиру (в собственность, разумеется) бывшего министра внешней торговли СССР Николая Патоличева.

Именно он, Станкевич, сорвет с дома Брежнева на Кутузовском проспекте памятную доску и отправит ее (бесплатно, разумеется) в Германию!

Ельцин испугался: он два года руководил столицей и представлял себе — в общих чертах — городское хозяйство. — Нет! — решил Ельцин, — Гаврила Попов — все-таки лучше. А Станкевичу быть при Попове главным идеологом.

Хорошее решение. Попов, однако, видел: Президент брезгует его услугами. В 91-ом, 19-го (самый опасный день путча), все руководители России спустились в бункер под цоколем Белого дома. Решили схорониться, — вдруг, штурм? Там, на широкой площади, тысячи безоружных защитников. У них даже палок нет. Или камней. Единственное оружие этих людей – они сами. Их тела. Зато здесь, в бункере, тепло и уютно. Ковры, хрусталь, много водки и коньяка, столы (Бурбулис и Станкевич старались, как могли) ломятся от еды. Чтобы хоть как-то заглушить свой животный страх, Гаврила Харитонович напился по-свински. Потом подполз на карачках к Ельцину (ходить он уже не мог). Умолял: отпустите домой, Борис Николаевич, если можно — с охраной!..

В совершенстве владея «шефологией», Попов был уверен, что Ельцин вот-вот назначит его министром иностранных дел. Раз в неделю, он писал Ельцину записки по международным вопросам и постоянно приводил к Бурбулису влиятельных американцев.

Ельцин хорошо видел тех, кто старается ему угодить.

Министром стал Козырев.

Промучившись на посту мэра еще с полгода, Попов ушел, прихватив («на старость!») комплекс зданий на Ленинградском проспекте и дачу Брежнева в Заречье. Он бы и раньше ушел, но на деревянный особняк Леонида Ильича претендовал Гайдар, поэтому вопрос решился не сразу.

Квартиру Брежнева на улице Щусева — Хасбулатову, дачу Брежнева — Попову, квартиру Патоличева — Станкевичу…

Они все получили новые — и какие! — квартиры: Гайдар, Полторанин, Шумейко…

«Москве нужны рыцари», – доказывал Станкевич.

«Москве нужны хозяйственники», – не согласился Ельцин и выдвинул Лужкова.

…О том, что у московской мэрии есть свое охотхозяйство, знали не многие, но Ельцин знал: Лужков настойчиво звал его поохотиться. — Какая хорошая вещь – вертолет! Лужков и Евтушенков долетали, правда, лишь до Ходынки. Вертолет был готов сесть и во внутреннем дворике московской мэрии, прямо под окнами кабинета Лужкова (бывших апартаментов генерал-губернатора), но Евгений Савостьянов, московское ЧК, свой человечек, прикормленный… так вот: даже Савостьянов не разрешал Лужкову летать над Москвой.

А если — катастрофа? И вертолет рухнет, например, на кортеж Ельцина?

У Дениса был типично московский говорок. Не «вот», а «от», не «расческа», а «расшеска»… — коренные москвичи говорили всегда крайне доброжелательно, тепло: «булошная», «сливошный», «солнешный»…

«Идти потуда…» ? это же так по-московски…

— От раболепия перед Сталиным, лапуля, — спокойно продолжал Иван Данилович, ковыряясь в бумагах, — Горький чекрыжит, майор, знаешь… куда? На Балтийский канал! Ясно же: канал — это Сталин. Поэма! О социализме! Но тут — вдруг — выясняется: Сталин, бл, ему не по силам. Клим Самгин по силам, а Сталин – нет. Кроме одной-единственной фразы: «стальное сердце…» под… каким-то там френчем или мундиром… Сталин, кстати, обожал френчи Керенского и Керенский прому…ак задроченный, этим фактом ужасно гордился… Горький, лапуля, намертво застрял на первой же фразе и его рука бессильно падает вниз.

– Неужели? — зевал Денис.

– Не спи, сука!

– Слушаюсь.

Хронический недосып. Не от работы, нет. От половой жизни!

– Представляешь? — оживился Иван Данилович и снова потянулся за папиросой. — Дмитрий Сергеевич рассказывал, Лихачев. Там, на канале, Горький входит в барак. Зэки держат в руках «Правду», демонстративно перевернув ее вверх тормашками.
Денис насторожился, стало интересно.

— Зачем?

— Протест.

— А, протест…

— Они ж «Правду» годами не видели! А тут, к приезду, им даже яблоки выдали. И «туберкулезки»…

— Куртки?

— Куртки, но из говна. Пролетарский писатель — все понял. Перевернул у кого-то «Правду» и — вышел. Поэтому… ни строчки? Никто не знает. Я у всех спрашивал. В 17-м году немецкий Генштаб, лапуля, всерьез озаботился, чтобы в Питер доставили бы не только Владимира Ильича с горячо им нелюбимой супругой, но и огромное количество кокаина и морфия.

– Да ну!

– Главным образом, кокаина…

– Во, повезло…

– Ага. Как думаешь, опер? Почему Ленин разговаривал только криком? Представь: матросы на Петроградской остановили трамвай. Пассажиры, пси их в хвост, предъявляют руки. Тех, у кого нет мозолей, выпихивают за угол и – в расход! — П-понимаешь?.. Моя мысль ясна?

– Понимаю… — вяло согласился Денис.

– Вот что значит отдать страну дуракам. В канун войны, только идиоты могли уничтожить 20 миллионов крестьян. Наташа Шпиллер интересную вещь рассказала… — не помню, говорил я тебе? не говорил?

– О чем?

– Сталин любил трофейные фильмы. Своих ведь после войны почти не было. И там, в фильме, какой-то корсар хотел показать свою преданность королеве. Набрал бандюков, и они отправились в Индию. Что б привезти королеве горы алмазов.

– Привезли?..

Какая, бл, Индия, если спать хочется?

– Привезли, конечно. Но корсар — хитрый. Прям… как ты, опер. Корсар этот, ху…ло двухголовое, не хочет делить славу с коллегами. И убивает, бл, их по одиночке, конкретно и четко. От не…ера делать, эта сука вырезает из дерева фигурки других корсаров. Ставит их в шкаф. Укокошит корсар дружка, вынимает из шкафа фигурку и — в море ее…

Денис опешил:

– Это ж «Двенадцать негритят»!

– Спи…дили. Агатка Кристи — воровка. Пи…дит интеллектуальную собственность.

– А так… можно?

– Нельзя. Сталин был очень доволен: ха-рошая фильма, ха-роший моряк. Здорово он всех порубил. Сталин, лапуля, из Кремля не выезжал. А в последние годы – с дачи. Он ни разу… — загибай пальцы, — не был в Киеве и в Минске. То есть, на Украине и в Белоруссии. Вообще не был, — понимаешь? В Минске — только проездом в Потсдам, ночью. Из вагона — не выходил. Он никогда не был… перечисляю. Алма-Ата, Ташкент, Душанбе, Баку, Прибалтика, наши севера, Иркутск, Омск, Новосибирск, Владивосток, Центральная Россия – Курск, Белгород, Орел… – он вообще нигде не был, этот вождь, дорог боялся, но гениально руководил страной по телефонному справочнику.

– Во, дела…

– Так точно. А страну — на века заложили. Мы помрем, но запас прочности — еще будет. Знаешь, кого он, рас…ерачив Ежова, думал поставить на НКВД?

– Не знаю.

– Ничего ты не знаешь, опер, — сокрушался Иван Данилович, попыхивая папироской. — Чкалова.

– Летчика?

– Конечно. Своего лучшего друга. Чкалов и Киров — его лучшие друзья. Русская история, пся ее крев, должна быть такой, какая она есть. — Скажи, разве можно понять Сталина, всю эту пи…дамотину с расстрелами, не зная, бл, его диагноз?

— Ну да… — вяло отзывался Денис. — Понять диагноз — и пулю в лоб. Ленин в 52 — не человек, а…

— …околотень, — согласился Иван Данилович. — Фотки остались: схуеженный сидит, в кепке придурка. И что?

— Дальше — товарищ Сталин. Потом — Хрущев. Тоже сходит с ума — ракеты на Кубу. Выручил Леонид Ильич, — так?

— Так.

— Проводил Хрущева. Но и Леонид Ильич тут же превращается в труху. За ним — Юрий Владимирович. Страной руководит из больницы. За Юрием Владимировичем тихо, улиточкой, ползет Константин Устинович. Но тот даже говорить не мог. Только сопел.

— И что?.. — не понимал Шухов. — И что?!

— Тогда народ покупается на Горбачева.

— И…

Над столом Ивана Даниловича красовался портрет Президента России.

— Так точно! — усмехнулся Денис, кивая на Ельцина. — Я никого не забыл, — товарищ полковник, — ехидно спрашивал Денис.

— Забыл, майор. Маленкова. После Сталина был Маленков.

— Первый раз слышу, товарищ полковник.

— А он, лапуля, что был, что не был…

…Прямой потомок рабочей голытьбы, полковник Иван Шухов ненавидел (согласно учению Маркса о классах) любое богатство. Он, конечно, был очень жестоким человеком; все полковники – жестокие люди, раз полковник – значит начальник. Если полковник — трухля, кто же за ним на смерть пойдет?

Денис почти проснулся. Слова Шухова о «сердце мента» задели его за живое. Все сотрудники их управления (все, как один) хотели жить, как живут сейчас начинающие олигархи, заражая друг друга своим бесстыдством. Но не ради же денег, черт возьми, Денис заканчивал — когда-то — школу милиции. И всю жизнь… вот уже сколько лет!.. носился за бандитами по подворотням, рискуя собой?

Шухов приоткрыл дверь и крикнул дежурному:

– Пива, Игорек!

– Сколько, товарищ полковник? — откликнулся адьютант.

– Сколько? А чтоб хватило, парень!

— Я б шампанского, товарищ полковник… ? попросил Денис.

— Ничего себе… — удивился Шухов. — Какое еще шампанское? Ты, майор, мент или не мент? Слыхал, что Кобзон «Жигули» взял?

Эту новость обсуждала сейчас вся Москва. Деятели культуры, многие, очень многие… завидовали Кобзону. Особенно, примадонна: Кобзон на глазах превращался в олигарха.

— Сильный дядька, — кивнул Денис. — Всех заставил считаться с собой.

— Это не он сильный, майор, — разозлился Шухов. — Это мы с тобой — никакие! Головой подумай, не жопой: если б мы в Нью-Йорке жили, смог бы Кобзон весь Нью-Йорк под себя положить?..

Шухов не сомневался, все эти красивые, гордые слова: «дух времени», «ход истории», «высшая правда» и, самое главное, что над человеком есть Господин, есть Его Воля, Его Сила… все это — только слова. Как люди (не история и «дух времени», а конкретные люди) решат, так и будет; какие люди – такие и страны!

– Давай, опер, к нашим баранам.

«Ну наконец-то…», – вздохнул Денис с облегчением.

Глава девяносто седьмая

Среди «патриотических» авторов встречаются, между прочим, очень толковые люди. Среди историков, среди «патриотической историографии», тоже. Когда есть кто-то, готовый свернуть горы, за ним сразу появляются люди, готовые свернуть ему шею. Кто ругается так, как русские? Кто пьет так, как русские? И — народы, живущие вокруг русских? Втянутые (по-соседски) в это дело? Испокон веков в русском человеке бродит что-то темное. Не спокойно ему. С самим собой не спокойно. Вся жизнь — как приглашение на казнь; это от самой России идет, от ее дорог и лесов, от ее горизонтов, до которых «хоть три года скачи — все равно не доскачешь». И, конечно, от ее трактиров, грязных и срамных. Русским грязь нипочем. Русским водка нужна, без водки — страшно жить.

Вообще-то, каждый русский человек — это как две половинки, темная и светлая. Сложно им вместе, тяжело; налетают они друг на друга и бьются. Чуть что — как на вилах бьются, хотя рюмка, конечно, всех потом помирит. Только рюмка, увы, да водки штоф может помирить русского человека с самим собой. Только нельзя… нельзя, нельзя, нельзя… чтобы это «темное» — побеждало. Очень опасно. Для всех опасно: русский человек — себя не жалеет, все разнесет, себя погубит и всех погубит, нет у русских царя в голове, поэтому царь им необходим — на троне. Такой царь, что б сдерживал, ведь до Петра, до «ученых немцев», привезенных в Россию, не было (за всю историю государства) ни одной научной статьи. И — ни одного ученого. В Европе, в «просвещенной Европе», Коперник, Джордано Бруно, Галилео Галилей, Ньютон… А в России? В 1711-ом году родится Ломоносов. Россия ждет Ломоносова. Между рождением Ломоносова и Октябрьской революцией — 206 лет.

Всего 206 лет. Настоящей (дворянской) истории России 206 лет. Вот и получается, что самым крупным ученым в старой России и в новой, советской России, был тот, кто создал Курчатова, Харитона, Капицу, Тамма, Ландау, Королёва, Сахарова, Глушко, Семенова, Зельдовича…

А Вернадский? Павлов? Мичурин? Еще раньше — Менделеев, Попов, Сеченов..?

Увы: их, великих, можно перечислить по пальцам. А школы, подлинно научные школы, это после 17-го, после династии; школы — это Сталин.

…Да, прицепятся, как пить дать прицепятся: Александр Исаевич описывает страдания священника, идущего в Сибирь по этапу.

Священник идет в рясе. На его так и не смогли надеть арестантскую робу. Их — не хватало. И вагонов — тоже не хватало. Не то что проклятых «Столыпиных», нет: вообще вагонов.

Были грузовики и подводы, но грузовики и подводы — не для зэков, естественно. Может, их еще на мотоциклы сажать? 37-ой — это от русской зависти. Стрельцы и опричнина — тоже от зависти. Ну и от дури, конечно, особенно — 37-ой: предлагая Чкалову возглавить НКВД, Сталин (Александр Исаевич слышал об этом от Игоря Чкалова; Игорь Валерьевич сам нашел Александра Исаевича, чтобы передать: «Отца убил Берия, потому что отец был «на ты» со Сталиным, имел на него большое влияние и подавал списки «незаконно осужденных»), так вот: предлагая Чкалову НКВД, Сталин говорил: каждое новое дело — как ребенок, рождается с болью, часто — с ужасной болью, даже — через смерть. Сталин не оправдывал Ягоду или Ежова, но Сталин не сомневался: в стране — очень много вредителей, сверло в крыле, из-за которого чуть было не погиб изумительный летчик Сашка Анисимов, ближайший товарищ Чкалова, это вредительство, чистой воды вредительство. И Сталин понимал действия чекистов: «дури хватало, конечно, но по-другому — нельзя…» — Да? А надо. Во имя человека — надо. Во имя человека! — Опасно, очень опасно возить заключенных на подводах. Еще опаснее — на грузовиках. Соскочил человек с подводы или из кузова и — привет горячий, ищи ветра в поле! Кругом — и в самом деле, одни леса. Все тракты из Европы в Сибирь проходят через леса. И никто не бегает — по лесу — так хорошо, как заключенные. Они ж от смерти уходят, — что удивляться?

Хочешь жить — в чащу!..

Вот и шли советские арестанты на «своих двоих». В окружении собак. Не только часовые, главное — немецкие овчарки. Такой вид транспорта («двойка») куда дороже, между прочим, чем «Столыпин» и «железка», но что делать? — Только каково это, да? в рясе идти? И Солженицын глубоко, не карандашиком, нет, а сердцем своим передает в «ГУЛАГе», как страдает священник, как ужасно, как быстро намокает — в промозглую погоду — его ряса, как на рясу налипает снег и ряса становится невыносимо тяжелой…

Умереть можно. Описывать страдания — страдание. Такое же страдание, как будто ты сам — на этапе. В Москве, на улице Горького, Александр Исаевич встретился, однажды, с Алексеем Маресьевым. Было это сразу после «Ивана Денисовича», когда Солженицын — гремел и прохожие легко, почти сразу, его узнавали. Оказывается, Маресьев живет не далеко от будущей квартиры Александра Исаевича: он садился в машину, а Солженицын ловил такси. Разговорились, — вот она, кстати, патриотическая литература. Борис Полевой, «Повесть о настоящем человеке», это самый настоящий (антисоветчики говорят: «махровый») соцреализм. Что в нем плохого? Для кого плохо? Для Александра Исаевича плохо? Для его детей? Для страны? — И Маресьев тогда искренне жаловался Александру Исаевичу. Врачи запрещают летать.

– За штурвалом? — изумился Солженицын.

– Да что ты! — махнул рукой Алексей Петрович. — За штурвалом — подавно! Наглухо запретили. На гражданских рейсах. Пассажиром.

– Перегрузки? — догадался Александр Исаевич.
Он очень боялся летать. Крестился, садясь в самолет: страшно!

Маресьев окончательно расстроился.

– Когда самолет садится, я сам становлюсь как летчик. И ноги — словно на педали нажимают. А сердце-то — надорвано. Ну и боятся они, что не выдержит…

Какое счастье, что у Солженицына нет врачей! А то еще писать запретят. Маресьеву — летать, Солженицыну — писать.

Сердце-то надорвано!

За священика в рясе Левка Копелев всадил ему между глаз. А тут еще и Струве поддакивал:

– Не может быть, не может быть!..

Что?

Не может быть, чтобы священник шел по этапу в рясе.

Почему?

Потому что в рясе идти не возможно. А маленькая ложь, извольте видеть, ничем не отличается от большой!..

Главный упрек «ГУЛАГу». В подзаголовке у Александра Исаевича сказано: «Опыт художественного исследования». Критики («патриоты», конечно, аж задницу рвут) уверены. Если «исследование», пусть бы — и художественное, значит в «ГУЛАГе» должны быть официально подтверждены все цитаты: сноски, ссылки и — т.д.

Разве можно ссылаться на «крохотки»? На те письма, которые посыпались на его рабочий стол после «Ивана Денисовича»? На рассказы очевидцев? Они же не опубликованы! Кто бы их опубликовал? Где? В СССР? В «самиздате»? Как туда попасть, в «самиздат»-то? Бывшим лагерникам, а сегодня, сейчас — старухам и старикам?!

Никто не говорит. Однако, установлено: если в «ГУЛАГе» нет ссылок на документы, статьи, мемуары и дневники, значит это все — басни и побасенки, а Солженицын — великий лжец.

Есть такой историк: Евгений Спицын. Он вообще утверждает, что «эти побасенки уже вдоль и поперек разоблачены и разобраны всеми, кому не лень. Ну и — самая главная ложь. 110 000 000 погибших. 110 000 000! Это Спицын ставит восклицательный знак. Александр Исаевич ссылается на профессора Курганова, но, — говорит Спицын, — Председатель Госплана СССР Николай Алексеевич Вознесенский сразу после войны дает (в закрытом отчете) Сталину совсем другую цифру: 15 000 000. Он не говорит: столько-то — тыл, столько-то — фронт. Сталину эта цифра показалась завышенной и он запретил называть ее кому бы то ни было. При Хрущеве была другая цифра — 20 000 000. Это — из его личного письма премьер-министру Швеции. На праздновании 20-летия Сталинградской битвы, Брежнев сказал: 20 000 000. Сейчас — и уже окончательно — новый расчет: 27 000 000 — фронт, чуть более 13 000 000 — тыл. — Откуда тогда…

Солженицын? С ссылкой на Курганова? 110 000 000? С 1917-го по 1970-ый? Кто объяснит?..

Трудно без архивов, ах как трудно! Ему не привыкать, — «ГУЛАГ» собран из крупиц, из писем, из пересказанных рассказов и слухов. Что плохого в слухах? Если они — потом — подтверждаются! ГУЛАГ, все это строение, самая большая тайна Советского Союза. Такая же тайна, как 41-ый, как вся Великая война, точнее — правда об этой войне. Ему очень хочется сейчас встретиться с Астафьевым, обещался приехать. Как-то раз, вечером, Александр Исаевич даже набросал об Астафьеве несколько строк. Герои социалистического труда (как теперь понятно) тоже оказываются — вдруг — «тайными братьями». «ГУЛАГ» Солженицына написан, между прочим, всей страной. Что-то (не много) здесь, в его «ГУЛАГе», из книг прежних лет. Кома Иванов принес Александру Исаевичу «Записки» Суханова. Александр Исаевич — схватился. Переработал. Включил в собственный текст. Так Вячеслав Всеволодович, черт возьми, обиделся, наговорил — в двухтомнике Караулова — черте что. Хватит, мол, «превращать литературу в исторические пособия», сколько можно, литература должна быть литературой, а в Солженицыне, — вот ведь как! — Вячеславу Всеволодовичу «не хватает Достоевского»!

Забодали. В ядерной физике есть, как известно, собственная «единица измерения»: один кюри. И в политике есть свой «кюри»: человеческая жизнь. Политика требуется лишь для того, чтобы человек (каждый человек) жил бы как можно дольше. Все! Другие задачи вытекают исключительно из этого требования: сделать так, чтобы каждый человек прожил бы как можно дольше.

У Сталина вообще нет этой «единицы измерения», — вот почему Солженицын презирает Сталина. На новый, 1941-ый год, немцы, весь рейх, пекут праздничные пироги из отборной русской пшеницы. Сталин щедро кормит «друзей по оружию»: визит Молотова — провален, Молотов приехал, чтобы договориться (иначе что ж приезжать?), но Гитлер не может принять условия Сталина: свободный выход в Атлантику и, тем более, в Босфор и Дарданеллы. Ишь что задумал этот «советский фюрер»: окружить Европу, весь континент, аж с трех сторон!

Какой еще «кюри», если из 10 000 000 советских людей без вести пропал каждый пятый? Кто-то назвал эту цифру? Или какой-нибудь «спицын» тут же разойдется: «Во времена Горбачева, стараниями Яковлева, когда мы, вроде как, пересчитали реальные потери, пошла гулять новая цифра 26 500 000 — 27 000 000; я, поначалу, в эту цифру как бы поверил, поскольку я был тогда совсем молодым человеком и не очень понимал, что ее озвучили с совершенно очевидной целью — в очередной раз опорочить сталинское политическое и военное руководство, показать: вот, дескать, немцы потеряли 9 000 000, а мы, СССР, вон сколько…»

Спицын ссылается на Владимира Земского; признанного — действительно, признанного — специалиста по архивам и выдающегося статистика. Отвечая Яковлеву и «перестройке» (духу времени, так сказать), Владимир Николаевич написал большую статью: непосредственные потери СССР в Великой войне составили 16 000 000 человек. 4 000 000 — мирные граждане, 12 000 000 — боевые потери.
4 000 000 — это с Ленинградом? С расстрелами на оккупированных территориях? С гибелью от голода и непосильного труда в тылу?..

Спицын утверждает: когда красноармейцы попадали в плен, у немцев тоже была «лживая статистика». Во-первых, те бойцы, кто (из-за ранений, чаще всего) оказывался в плену, потом — бежал и, снова, попадал в плен, так вот: немцы записывали их «как очередных пленных». — Одну минуточку! Хочется воскликнуть: одну минуточку! Красная Армия, развернутая — лицом к лицу с Гитлером — для наступления на Европу, фактически — в чистом поле, именно так — в чистом, без всяких прикрытий (особенно — те части, которые Сталин притащил сюда, на западные и южные границы с Дальнего Востока), ибо зачем они нужны, эти прикрытия, если армия готовится наступать, только наступать… — Красная Армия стремглав убегает из Бреста. Через 6 дней, 28 июня, рано поутру, немцы вошли в Минск. От Западного Буга до Минска — 400 километров. Немцы проходят по 60 верст в день? В 40-ом даже французы не бежали так, как бежала Красная Армия! На Карельском перешейке в Финскую войска Мерецкого, Ленинградский военный округ, еле-еле продвинулись на 3 километра. За 100 дней боев! Финны — великие воины. В тот год — лучшие в Европе. У Маннергейма — 130 самолетов (22 бомбардировщика — безнадежно устарели) и 30 легких танков, точь-в-точь как немецкие. Костяк финской армии — егерские бригады на велосипедах. И — великое, беспощадное сопротивление! Генерал-полковник артиллерии Владимир Грендаль, один из настоящих героев Финской войны, подробно пишет о кровавых боях на «левом фланге «линии Маннергейма» в своей «Финской истории». Его дневники не опубликованы даже сейчас, в перестройку, при Яковлеве: стыдно! — После Финской, кстати, Гитлер был не высокого мнения о боеготовности Красной Армии, прежде всего — ее полководцев. По плану «Гроза», главный удар по Европе наносил Западный фронт. «Наступление наших войск, — вспоминал Гальдер, — по-видимому явилось для противника полной тактической внезапностью. Передовые части были захвачены врасплох и запрашивали командование, что им делать…» Сталин уже отдал приказ о начала похода в Европу, поэтому генерал-полковник Павлов, командующий Западным фронтом, командует: «Ввиду обозначившихся со стороны немцев массовых военных действий, поднять войска и действовать по боевому». Сам Дмитрий Григорьевич был — в этот момент — в Минске, в оперном театре, до четырех утра развлекался с балеринами. Там же, в Минске, рядом с Павловым, 23-го июня, с самого утра, находились Шапошников, Кулик, Ворошилов. План «Гроза» — в действии, поэтому маршалы покидают — один за другим — Москву. «В основе-то виноват был не Павлов, а Сталин», — вспоминал Хрущев. Реабилитация Павлова в 65-ом, убедила Александра Исаевича, что Павлов был абсолютно прав. Когда солдаты Западного округа кинулись из Бреста в сторону Минска, в Белосток и Гродно, Павлов приказал (и Тимошенко — его поддерживал) готовить «рубежи обороны».

Это не слыхано! По плану «Гроза», враг ни дня не воюет на советской территории, — еще чего! Павлов готовит «рубежи обороны». С ума сошел? Из Москвы летит директива №3: Генштаб требует наступать. Павлов строчит в Москву: «В результате первых внезапных авиаударов, соотношение сил… еще больше изменилось в пользу противника», но Павлова никто не слышит, Павлов назначен крайним, в сталинских войнах (та же Финская) всегда есть «крайние».

Вот бы о чем написать: Павлов понимает, — и все понимают! — что он будет расстрелян. Если он сейчас подчинится директиве №3, бросит войска в клещи немецких танковых клиньев, его расстреляют, ибо это — уже авантюра. Западный фронт — погибнет. Что здесь не ясного?

Если же он не подчинится директиве №3, если его войска окопаются на рубеже Белосток-Гродно-Минск, его тем более расстреляют: он срывает «Грозу».

Все самолеты фронта, приготовленные для немедленной бомбежки Европы и — наступательных боев, то есть открыто стоявшие — на «всех парах» — под открытым небом, на аэродромах (зачем их прятать, если наступление — с минуты на минуту) сожжены немецкими бомбами.

Какое наступление? Сталин запутался сам в себе, а маршалы — дрожат от страха. Главный удар Гитлера — по Павлову. О чем (в этот момент) думает Дмитрий Григорьевич? Может быть, вспоминает предвоенную игру на картах, «синих» и «красных»? За Гитлера, за оборону, играл Жуков. За Красную Армию, за Сталина — Павлов. Как верил ему Иосиф Виссарионович! После КВЖД, Испании, Халхин-Гола! Встречаясь с газетчиками, Василевский проговорится: «В январе 1941-го года на стратегической военной игре с участием высшего командного состава Вооруженных Сил были проверены основные моменты оперативного плана войны против Германии…» — да, проверили, черт возьми, хорошо проверили, Павлов — проиграл, наступление, то есть «Гроза», провисло, но ведь Жуков, именно Жуков, игравший — еще вчера — за Гитлера, отправляет директиву №3: взять Сувалки, за тем — Люблин и Варшаву…

Как же он боится Сталина, этот Жуков! Какая, бл, Варшава!?

Все боятся.

Драматургия, черт возьми, какая драматургия… выбирая расстрел, Дмитрий Григорьевич Павлов выбирает… самый страшный (для всех, для Сталина — тоже) расстрел. В этих «клещах» погибнет весь Западный фронт. Почти 420 000 человек…

Павлов всех расстрелял.

За что?

За себя. И еще — за Сталина. Перед Сталиным — все трусы. За это и расстрелял.

А Сталина — ранил. В самое сердце.

Подлинная история Великой Отечественной, честная история — еще страшнее, пожалуй, чем история революции и история Гражданской. Каждый человек — это система фраз. Тот же Маресьев рассказывал Александру Исаевичу (получилось у них — сблизиться), как Жуков, однажды, отбросил, в сердцах, очередной том «Истории Великой Отечественной…»: «Лакированная война получилась. А Гудериан — тот правду пишет…»

Гитлер любил повторять, что идеологическая пропаганда должна быть четко направлена на людей, «стоящих на низком уровне социального сознания». Гитлер быстро научился трепаться. У кого учился? Лживым обещаниям? У Ленина?.. Чья школа?

Ленин, правда, верил в свою демагогию. Он искренне, пламенно верил, что коммунизм — можно построить. Было бы, как говорится, желание! Да все в это верили, вся страна; прежде — в Бога, потом — в Ленина, а когда что-то… только не «что-то», а все… все пошло не так, поверили в демократию: «Либерализм хорош, потому что он — хорош, а кто в это не верит, тому по морде!»

Смысл — один. Привлечь на свою сторону как можно больше легковерных, не очень умных людей. Легковерные и не очень умные всегда составляют большинство. На них вся земля держится. И политика — тоже..!

Французы сдают Гитлеру Париж без единого выстрела.

Итог: за исключением Кале и Дюнкерка, северных городов, Франция сохранила всю свою промышленность. Все свои заводы. И быстро поднялась после войны.

За Париж — никто не бился. Де Голль тоже не бился за Париж. Французы с поклоном распахнули перед войсками вермахта ворота Парижа и немцы гордо прошли под Триумфальной аркой, возведенной когда-то Жаном Шальгреном в честь Наполеона, его Великой армии.

Политика?

Оправдала себя такая политика?

Интересно: если бы его, Солженицына, вызвал бы Сталин? Он что же… — не пошел бы? А если б — встретились, он что же… сказал бы ему всю правду?

Почему же тогда Хрущеву он ничего не сказал? Он ведь Хрущеву вообще ничего не сказал. Ясно же: не воспримет. Мессия; только сам себя слышал. У Сталина учились?
Александр Исаевич часто себя спрашивал: Достоевский, сам Достоевский, не его критики, сам он, сочинитель, понимал, что таких «бедных людей», как все его «бедные люди» (а уж Раскольников — тем паче), в жизни — нет. Раскольников и — в ответ — Порфирий Петрович, это очень интересное, кто спорит, но — сочинительство. Как и Великий инквизитор. Или — князь Мышкин. Тем более, Настасья Филипповна!

Это все — демоны. Демоны страсти, демоны света, демоны тьмы, как Свидригайлов или Рогожин, но — демоны. Роман из жизни демонов. Если это все русские люди, то Россия — это страна, в которой, — да, Федор Михайлович? — невозможно жить.

Таких людей, черт возьми, как у Андрея Платонова, в жизни — тоже нет. И — не может быть. Герои Платонова — это не вполне люди; каждый из них, из них — это не человек, а какая-то конструкция человеческого материала. Очень злая конструкция, на самом деле: люди, изуродованные Советской властью.

Или Александр Исаевич просто завидует Платонову? Но не может… не может, не может, не может… человек, обычный человек, советский человек так страдать.

Писатель — может. Человек — нет.

Только писатель, — пусть люди примут это за аксиому, — может вынести нечеловеческие страдания. Ему есть, чем защититься. Лист бумаги. Пишущая машинка или ручка. Почему-то считается, что человек — всесилен. Нет; это писатель всесилен. А человек — он всего лишь человек.

Попробовал бы кто-нибудь из членов ВЛКСМ или КПСС, да… да просто людей… так страдать и мучиться, как страдал и мучился «усомнившийся Макар».

Тут же давление подскочит, а там — и инсульт!

Самая страшная литература ХХ века — это Шаламов, конечно. Очень сильно работает Айтматов, но Айтматов — советский человек, а Шаламов — антисоветский, у него — все честно.

Его честность и, главное, полное, вызывающее отсутствие какой-либо политики, даже простого желания «быть напечатанным» восхищает Александра Исаевича и бесит, конечно, ужасно бесит.

Не умен. То есть — умен, разумеется, но не дальним умом, даже — не зэковским, ибо каждый зэк — большой хитрец, иначе не выживешь; просто настоящий писатель и умирает всегда как-то не по-человечески, не по-людски, обязательно — в муках и, почти всегда, в одиночестве.

Александр Исаевич не желает умирать в муках и, тем более, в одиночестве; он, подпольщик, никогда не искал славы, но без славы его жизнь сегодня — это уже не жизнь. Без мук, без этих вечных, бесконечных вопросов… таких вопросов, которые и жизнь-то, саму жизнь в муку превращают, нет литературы, нет! Тогда это не литература, а журналистика, только вот вопрос: если вся жизнь — в муках, разве у таких людей смерть может быть легкой?

Без Достоевского, Платонова, Шаламова, их книг, их жизни и смерти, весь мир — сирота.

А без «ГУЛАГа»? «Красного Колеса»?

Или его книги — только для молодежи, для будущих поколений? А большинству его ровесников (прошедших ГУЛАГ и не прошедших ГУЛАГ) достаточно их собственного опыта?

Тяжелый вопрос…

Или ошибка? И начинать надо было не с августа 14-го (здесь все уже сказано), а с банковского кризиса в России 16-го года; писать — коротко, настоящая публицистика — это краткость и еще раз краткость, только так выходят яркие слова. А по-другому — не выходят. Подлинная история 41-го, то есть — обрушение Советской власти, массовые восстания людей, восстания повсюду — это не только Львов и Каунас, захваченные еще до подхода немцев, хотя у вермахта на Восточном фронте нет, как известно, ни одного десантного подразделения, так вот: подлинной истории 41-го, то есть падения — на всех захваченных землях — Советской власти, у нас нет. У СССР нет. И у Ельцина — тоже нет.

В тылу Красной Армии, особенно — в приграничных городах, вдруг взрываются (как по единой команде) водонапорные башни и электростанции, железные дороги; полностью вырублены телефонная связь и телеграф. — Кто постарался? Чья работа? Как хорошо, что есть, осталась, хроника, — Александр Исаевич видел эти кадры. Для этого, правда, пришлось ехать в Вашингтон, в библиотеку Конгресса. Это дешевле, чем заказать в Вермонт копии; хозяйство, естественно, ведет Наташа, но деньги в их доме — считают, всегда считают. Мало ли что?

Так вот, съемки: Галиция и Волынь, сентябрь 39-го. Местные жители — все на улицах и на площадях. Они со слезами на глазах и с букетами полевых цветов в руках встречают передовые части Красной Армии. Да здравствует Сталин! Ура комкору Ковалеву и его бойцам! Красная Армия и товарищ Сталин — это новая жизнь. Это спасение от панов, мучителей трудового народа.

И — другие кадры. Июнь 41-го, 22-ое, 23-е, 24-ое… Тысячи людей бегут навстречу немцам. Встречают освободителей. Своих героев. Спасителей! Полтора года сталинского террора — самая жуткая страница в истории Галиции и Волыни. А Прибалтика? Здесь еще хуже, люди на улицах, на площадях, Советская власть — сброшена, коммунисты (это все местные делают, местные!) висят на деревьях, на «галстуке» из каната…

Сталин не понимает? Репрессии всегда убивают своих палачей. Сталин не понимает, что он закончит как Троцкий? — Больной человек, что с него взять? Но ведь те, кто рядом с ним, кто боится его, как огня, те больны еще больше, — Советской Союз, великая страна, построена российскими народами под кнутом совершенно больных (от страха) людей. Такая «стройка века» возможна лишь однажды. Построив СССР, народ надорвался. Война — еще больший надрыв, война добила. Больше этот народ ни на что не способен? «Стройки века» — не повторяются. Не надо путать сегодняшний народ, эпоху Ельцина, с тем народом, создателем СССР. Нынче — уже другой народ. А того народа больше нет. И уже никогда не будет. Почему? Как «почему»? К такому подвигу, как создание (а после войны — возвращение) СССР, страна, вся страна, ее имя — Россия, шла с «временных лет»: столетия. Русский характер и русские руки создавались веками. И все эти заводы, каналы, рельсы и трактора, все эти танки и самолеты, а позже, после войны, атомная бомба и сверхдальние ракеты рождались из самого духа народа, из его истории, из его древних подвигов и побед. Сталин взял кнут, но подал людям идею. Он, — Ленин научил, — так ярко, так красиво преподнёс эту идею, что люди тут же за нее ухватились; их сейчас, спасибо партии, даже подгонять не нужно, они теперь сами подгоняют робких, не опытных и, поэтому, отстающих. Но Сталин все равно строит тюрьмы, много тюрем. Сталин верит в энтузиазм, но еще больше Сталин верит в страх, в животный страх. И — в расстрелы.

Солженицына поразил этот факт. Кто писал доклад Хрущева? ХХ съезду? Прежде, в 60-ые, он об этом как-то не думал. Кто автор? Сам Хрущев? По стилю, по динамике текста ясно: нет, конечно. Солженицын выяснил: последнюю правку вносил Борис Николаевич Пономарев. Скромный серенький человечек, — такой же серый, как и Суслов. Самое страшное для Членов Президиума ЦК — расстрельные списки. Ведь как было? 1938-ой, Каганович перечисляет (в доносе) 120 железнодорожников, которых он считает «подозрительными». Просит арестовать. Резолюция Сталина: «Согласен». Далее — Молотов: «Правильно». Микоян: «Поддерживаю». Маленков: «Немедленно арестовать и расстрелять». Ворошилов: «За!» И — так далее…

Коллективный разум! Все решения принимаются «коллегиально». Как учил Владимир Ильич!

Молотов — 372 расстрельных списка. Каганович — 188, Сталин — 357, но Молотов смотрел «дальше всех»: 372!

«Берем в доклад «Ленинградское дело»? — спрашивает Каганович. — «Нет!» — кричит Маленков. — «Категорически!» (Там, в «Ленинградском деле» есть его подпись.) — «Может тогда… Украина? — предлагает Хрущев. — 47-ой?» — «Нет! — орет Каганович. Сейчас его очередь — орать. — Нет! И еще раз — нет!» Хрущев… — забыл, что ли? Там же — Каганович. Он — первая скрипка. Если Никита о чем-то забыл, Каганович и Ворошилов быстренько все ему напомнят. В лучшем виде, так сказать! — У Ворошилова — 185 расстрелов. У Жданова — 176. — «Давайте, Белоруссию, — предлагает Микоян. — Дело Гололеда». — «Что?! — орет Маленков. — Спятили? Или я вам уже… не товарищ?!» Председатель Совнаркома Белоруссии Гололед — это 36-ой, обмен партийных документов. Сталин гонит в Минск, «каменную жопу», как его звали — Маленкова. И Георгий Максимилианович — развернулся, по полной дал, наотмашь, кровь полилась реками: Минск, Витебск, Бобруйск…

А Дубно? 260 километров южнее Бреста, 24-ое июня.

Самый страшный день Великой войны. И — самая большая тайна этой войны.

Главный удар «Грозы»: Люблин — Прага. Клинья — вверх, на север, Варшава, южнее, вниз, к Дунаю — Будапешт, от Будапешта в Вену и в Мюнхен.

Руководил «Грозой» лично Жуков — начальник Генерального штаба. Согласно «Соображений по плану стратегического развертывания сил Советского Союза на случай войны с Германией и ее союзниками», он прибыл в Дубно рано утром 23-го июня.

Рискни, Солженицын, рискни, рискни… вчерашний фронтовик, объяви читателям, что Сталин, выполняя великие заветы Ленина, решился, после провала Молотова в Берлине, первым ударить по Гитлеру, поскольку в воинском отношении Гитлер — слаб, просто Европа — еще слабее, да и нет у европейских стран армий, Европа — это не СССР! А еще, Солженицын, скажи, что Сталин, учитывая финский опыт, исключение Советского Союза из Лиги Наций и ужасную реакцию всех коммунистов мира на агрессию огромного СССР против маленькой Финляндии, еще недавно — части России, обвел Гитлера вокруг пальца, спровоцировал его, недоумка, первым напасть на Советский Союз, чтобы тут же, под Дубно, где ударным клином выстроились 3 429 танков, почти вся бронетехника СССР, включая новейшие (419 единиц) КВ-1, КВ-2 и Т-34. Еще тысяча танков (Псковский эшелон) развернулись, в тот же день, для похода на Хельсинки и Тампере. — Скажи, скажи, Солженицын, что Сталин — агрессор, все его маршалы — агрессоры, Красная Армия, где сражались твои, Александр Исаевич, читатели, отцы и деды твоих читателей, самые дорогие (для каждого твоего читателя) люди на земле — тоже агрессоры, бандиты и убийцы. — Это же невозможно сказать! Это — взрыв!..! Тут же встанет, возвышаясь над всеми, какой-нибудь Стасик Куняев, чтобы произнести… якобы в споре с какой-нибудь «бабушкой Пелагеей»:

Я говорю: — А дочь твоя Полина
Семнадцать лет аж дальше Сахалина
Не по его ли слову провела?
А бабка уголь кочергой шурует,
Тот уголь внук со станции ворует:
— Я, золотко, не знаю ничего,
кто виноват.
Но воины его
лежат в земле, и мой Сережа с ними…

В партийной историографии (у того же Спицына) только одна, стыдливая, строка: «Сражение в районе Дубно — Луцк — Броды — одно из крупнейших танковых сражений в истории ХХ века, уступающее по масштабам только Курской битве…»

Ничего себе! Первая «Курская битва» была, оказывается, не в 43-ем, а в 41-ом — на третий день войны! Оно и верно: у Жукова, у Красной Армии — 3 429 танков, 419 из них — новейшие КВ-1, КВ-2 и Т-34. У того же Спицына — еще одна стыдливая строка: сталинские машины «намного превосходили по вооружению и бронированию самые лучшие на тот момент немецкие танки, но и были почти не уязвимы для штатных противотанковых средств вермахта».

У Клейста — 728 танков.

3 429 и 728. Один к пяти!

В расчете на огромное численное преимущество, Жуков не тратит время на рекогносцировку на местности. Ему некогда, — немцы поперли на Минск, а «Гроза» — все еще не началась.

Сталин ждет, нервничает; у Сталина давным-давно заготовлена торжественная речь. Он хочет обратиться к народам Советского Союза как «освободитель Европы» и будущий, — остался-то месяц-другой! — руководитель новой державы: «мирового советского союза».

Жуков с размаха, без всякой подготовки, бросает мехкорпуса под удар развернутых в боевом порядке немецких танковых групп. Генерал Фридрих Меллентин в книге «Танковое сражение» писал: «В движении русских танков чувствовалось отсутсвие всякого плана. Они мешали друг другу, наталкиваясь на наши противотанковые орудия, иногда одно орудие повреждало и выводило из строя свыше 30 танков за один час…»

По немцам ударили сразу четыре мехкорпуса. Танки шли как стадо баранов — без всякой (взаимной) координации. Обходя подбитые машины, — а в них еще и снаряды взрывались, — они наезжали друг на друга, то и дело подставляли «бока» под снаряды тяжелых пушек, умело замаскированных Клейстом. 19-ая танковая и 215-ая моторизованная дивизии 22-го мехкорпуса потеряли половину своих машин всего за 45 минут. Развернувшись, танки мехкорпуса стали медленно отходить в район Торчина и Клейст, теперь, с удовольствием добивал их «в спину».

Обезумевший Жуков кидал в бой все новые и новые части, — начальник штаба Юго-Западного фронта, генерал Пуркаев, предложил остановить атаку, перегруппировать войска, а затем — контратаковать. Жуков тут же снял его с должности и — только чудом — не расстрелял. Три мехкорпуса (15-ый, 4-ый и 8-ой) упрямо шли вперед без всякого прикрытия: подчинявшиеся командиру 8-го мехкорпуса, генералу Рябышеву, авиаэскадрилья была полностью сожжена на аэродроме базирования в Стрые. 7-ой мотострелковый полк попал под бомбежку из-за того, что не получил — своевременно — приказа о выдвижении и за несколько минут потерял 190 человек.

Из рта у Жукова шла пена; донесения были одно страшнее другого: потеряно 200 танков, потом, через полчаса, еще 200, потом — это уже катастрофа — 500 танков, потом — еще 200, еще…

В тех частях, которые не успевали (натыкаясь друг на друга) развернуться, тут же появлялся член Военного совета фронта, комиссар Башугин: «За сколько продался, Иуда?!

Корпусу приказано наступать, а дивизии еще не вышли на исходный рубеж. Никаких перегруппировок! Наступать немедленно, иначе — трибунал!..»

Он искренне не мог понять, почему захлебывается наступление, которым по высочайшему распоряжению вождя прибыл руководить лично начальник Генерального штаба? Такие проверенные товарищи, как генерал армии Жуков, не ошибаются!

Вредительство? А что же еще?!

Уже все поля и дороги были забиты искореженными, горящими танками, а Жуков тупо вводил в бой подходившие мехкорпуса из «второго эшелона».

Там, под Дубно, Сталин потеряет 2648 танков. Клейст — 85.

Для справки: все мехкорпуса КОВО имели — 21-го июня 41-го года — 4808 танков.

После «Курской дуги» под Дубно их остается меньше половины.

О плане «Гроза» можно забыть раз и навсегда. У Сталина случился «порок воли». Вот когда Сталин понял, что он совершенно не знает Красную Армию. И — советский народ.

Жуков бежал в Москву. Полковой комиссар Башугин всю ночь пытался хоть как-то поправить положение. А когда понял, наконец, что из этих идиотских атак никто не возвращается (и танки, и люди), Башугин опрокинул — один за другим — два стакана водки и — застрелился.

О «Курской битве» под Дубно, Совинформбюро сообщало следующим образом: под командованием генерала армии Жукова, «была нанесена серия контрударов, которые успешно задержали продвижение немецких войск…»

Жуков ждал расстрела. Сталин мог расстрелять лишь кого-то одного — либо Жукова, либо Павлова. Если — двоих (оба — Герои Советского Союза, а Жуков, кроме всего прочего, начальник Генерального штаба), у других полководцев, Сталин это хорошо понимал, просто опустятся руки…

Повезло Жукову — расстреляли Павлова.

За всю войну, Георгий Константинович получит только одну Золотую Звезду — вторую (после Халхин-Гола). Третью — уже после войны. За Берлин, где Жуков, чтобы раньше всех, главное — раньше маршала Конева, войти в столицу рейха, погубит (последние часы войны!) 16% танков от общей численности всех боевых машин и более двух тысяч экипажей, ибо танки Первого Белорусского фронта рванули, по приказу Жукова, на окраины города без необходимого (в таких случаях) прикрытия пехоты.

«Отправить на окраины Берлина по одной лучшей бригаде для немедленного доклада товарищу Сталину», — командовал Жуков.

Опередил! Конев рвал на себе волосы: «Войска маршала Жукова находятся в 10 километрах от Восточной окраины Берлина. Приказываю — обязательно ворваться в Берлин первыми…»

Людей не жалели. Их никогда не жалели («лес рубят — щепки летят!»), но особенно — в 45-ом. И Кенигсберг, и Берлин, окруженные со всех сторон, все равно бы сдались. Александр Исаевич читал «Годы и войны» генерала Горбатова, где он раньше всех рассказал о «большом терроре» 30-ых годов. А о штурме Берлина, Горбатов говорил: «Город достаточно было взять в кольцо, и он сам бы сдался через неделю-другую; Германия капитулировала бы неизбежно…»

Подумаешь, люди… богата Россия на людей, их здесь — тьма-тьмущая, миллионы… кто в России о людях-то думает? — Сталин войдет в Европу только в 44-ом, через три года после «Грозы», этих… бесконечных… «игр на картах». Когда-то Сталин был уверен, что индустриализация — это самый короткий путь к мировой революции. Что же случилось с Иосифом Виссарионовичем в 45-ом? После Берлина? Он мог бы запросто, одним росчерком пера включить Болгарию, Польшу, Румынию, восточную Германию, Чехословакию, Албанию, Венгрию и, возможно, Югославию в состав Советского Союза. А там бы и Монголия не отказалась, — ну куда, скажите, Чойболсану деваться? Даже если Чойболсан — не хочет? Боится Сталина?

45-ый — это кризис Сталина; он понимает, что на мировую революцию нет никакой надежды. Отсюда — все инфаркты Сталина. Учение Ленина — глупость. Владимир Ильич — что говорил? Победив в мировом масштабе, революционеры воздвигнут «общественные отхожие места на улицах нескольких, самых больших городов мира» из… чистого золота.

Ясно же, теперь ясно: идиотизм. Не надо удивляться, что господин Лам Сайвин, торговец золотом из Гонконга, соорудит для себя золотой унитаз. Он исполняет мечту Владимира Ильича. Но даже он не верит, разумеется, в «мировую революцию». И весь «социалистический лагерь» держится, увы, только на штыках. На армиях «Варшавского договора».

Сейчас, в 45-ом, в состав Советского Союза может запросто войти половина Европы (Сталин мечтал об этом, заключая «пакт», Сталин упрямо, не считаясь с кровью, с потерями лез в Прибалтику, в Бессарабию, в Финляндию), но сейчас, когда территория СССР может «разогнаться» аж до Адриатического моря, границ Италии и, почти что, до Рейна, Сталин, который мог бы — строго говоря — пустить свои танки хоть в Париж, хоть в Лиссабон, соглашается, вдруг, на… поход в Японию, хотя с весны 41-го и по сей день, Япония (Хирохито всегда держит слово) свято верна «пакту о взаимном нейтралитете» с СССР.

Что с ним? И — инфаркты. Александр Исаевич не понимает: треть правительства в Италии — коммунисты, треть правительства во Франции — коммунисты. Или… или Сталин начинает, не приведи Господь, сомневаться в самой модели социализма? Понимает, что социализм — это не нормально? Любая страна на штыках — это не нормально. От него скрывают, конечно, но Сталин знает: сейчас, после Победы, никто не хочет работать. Праздник! Даешь новую жизнь! В колхозах работа идет из-под палки. На заводах сейчас — еще хуже. Иссякли народные силы; люди ждали Победу как манну небесную. Всем казалось, что с Победой на эти измученные земли придет, наконец, новая жизнь. А она — не пришла. В 49-ом Сталин решился на «повторную волну». И в лагеря пошли те, кто вернулся с фронта, только теперь их называли не «фронтовики», а «тунеядцы» и «алкоголики», потому что работать (мы — «герои!») уже никто не хотел.

Навоевались. А Сталин потерял почву под ногами. Первоначальная схема — индустриализация поднимает рабочий класс и богатые страны сами строят социализм, сначала — у себя, на своей территории, потом — повсеместно, — эта схема — провалилась. Ну а добивает Сталина американская атомная бомба. Как он удержит Европу? Соцлагерь? И СССР? Мир пошатнулся в его глазах, — этот мир, оказывается, у него, у великого Сталина, вождя всех стран и всех народов, так легко отнять…

Одной бомбой. Или двумя, тремя…

Солженицын рвет на себе волосы: этот страшный забор в Вермонте — чудовище. Острый нож! Сначала забор отгородил Александра Исаевича сразу от всех. Потом — всю жизнь отрезал: здесь, за забором его мир, а по ту сторону — люди, документы, архивы. Как прорвало сейчас… кого? всех сразу; принимаясь за «ГУЛАГ», Солженицын был уверен (и вера — помогала), что он осведомлен о ГУЛАГе лучше всех. Во-первых, сам прошел — раз. Во-вторых, собрал гору материалов, удалось. Всем этим «крохоткам» нет цены. Дуракам нужны ссылки. А ему — «крохотки». Золотые крупицы самой страшной правды о Советской власти. А тут, вдруг, выясняется, что он, фронтовик, упустил 41-ый. И всю войну упустил. Проскочил мимо самого-самого главного: величайшего кризиса Советской Страны, который закончился личным кризисом Сталина. Тот вдруг понял, похоже, что Советский Союз — колония, а он, Сталин, колонизатор. И что создает советского человека не революция, а решение «квартирного вопроса». Большевики рванули на поиски социализма, но нашли что-то совсем другое. Привели Россию «в перевернутую» современность». — И его, Сталина, не Берия погубил. (Или Хрущев? Кто траванул-то? Берия? Или Хрущев? Не лечили — все вместе. Значит, каждый мечтал о его смерти, — каждый…) Сталина погубил Советский Союз. Штыки погубили. Он в каждого мог воткнуть штык. И в себя — тоже воткнул. А понял это (если, конечно, соображал в этот момент) только когда он валялся, в обнимку со смертью, на полу Ближней дачи в луже собственной мочи…

Сталин еще будет рваться к новой войне, к Третьей мировой. Полезет в Корею, схлестнется с американскими самолетами на Дальнем Востоке, у Сухой речки… — Но это уже — другой Сталин, совсем другой…

Полумертвый.

Достоевский… как-то не заметно, исподволь… перепутал себя и свои страдания (вся его жизнь — это вечная каторга) со своими читателями, с обычными людьми. Он — вдруг — сделал их, своих читателей, как бы собой.

Получилось? В России — да. В мире — нет. В Америке, например, его вообще никто не понимает. Жить, чтобы мучаться? Им, американцам, с их великой мечтой о богатстве, с их образом жизни, их представлениями о счастье… — надо им, чтобы в них, в каждом американце, клокотал бы, мучился и страдал Федор Михайлович Достоевский? Или — Митя Карамазов? Раскольников? Федор Павлович с его вечным «коньячком» и Грушенькой? Смердяков.

Там — другой мир. И он, Солженицын сейчас, в этом мире. В другом. А свой мир — Россия — далеко-далеко. И он, похоже, давно его потерял; каждый, кто уезжает из России, возвращается — если возвращается — уже в другую страну.

В какую?

В другую.

В какую «другую»?

Понять бы это, понять…

Продолжение следует…

 

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии