Домой Андрей Караулов «Русский ад» Андрей Караулов: Русский ад. Книга вторая

Андрей Караулов: Русский ад. Книга вторая

Глава восемдесят пятая

– С Борисом Николаевичем этот вопрос согласован, — улыбался Фокин.

– Какой? — не понимал Касатонов. — О флоте? Где? Когда?!

– В Беловежской пуще, адмирал.

– А округа?

– Все отходит Украине, адмирал. Все округа и весь Черноморский флот.

– И Севастополь?

– Разумеется. Как главная база.

– Подождите… — Касатонов окончательно растерялся. — Но Севастополь не входит в состав Украины. Совмин финансирует Севастополь отдельной строкой.

Российский Совмин, — уточнил Касатонов.

– Уже не финансирует, адмирал, — сообщил Фокин, но тут заговорил Президент:

– Хочу объяснить… — Кравчук обретал уверенность. — Сегодня, с ноля часов, все войска бывшего Советского Союза сняты с довольствия Министерства обороны СССР, потому что Министерство обороны будет распущено. В войсках, пока мы лясы точим, начался обед. За счет Совета министров Украины. Входящего в состав нашего правительства министерства обороны.

Я… я… — потеплел вдруг Кравчук, — понимаю ваши чувства, адмирал Касатонов. — Ставлю себя на ваше место. Но мы — братья. Мы… братья с Россией. Одна семья… — понимаете, Игорь Владимирович.

Если братья, значит — одна семья, — повторил он. — И, как братья, предлагаем: оставайтесь в войсках. Вы, адмирал, на флоте. Я же не снял вас с поста командующего. Генерала Скокова — тоже не снял. Имею право, но я ж вам гутарю: мы — братья. Какая разница, кто… кого… накормит — по-братски — обедом?

– И деньги, коллеги, мы… как видите… нашли, — улыбался Фокин. — Я только думаю, Леонид Макарович, — повернулся он к Кравчуку, — что присягу надо принять уже сегодня. Как — КГБ. На верность неньки ридни!

Чтоб… чтоб без ужина не остаться… — шутливо добавил он.

Кравчук встал.

– Повторяю, господа. Все бывшие войска Советского Союза пидкорятися Украине.

– 700 тысяч человек? — воскликнул Скоков.

– Именно так, – спокойно подтвердил Фокин. – Поэтому Президент вторично предлагает вам, коллеги, немедленно вернуться в свои штабы и — присягнуть Украине.

– Но… нет такой директивы из Генштаба! – тихо повторил Касатонов. – При всем уважении к Леониду Макаровичу, мы не можем верить вам на слово!..

– А зачем — на слово?.. – не понял Кравчук. – Вот — телефон. Видите телефон?

Перед Кравчуком незаметно расположился аппарат ВЧ.

– Позвоните в Кремль. Спросите у Бориса Николаевича…

Морозов — засмеялся, но тут же взял себя в руки.

– Дать телефончик? — поинтересовался Кравчук.

…Крейсер «Москва», флагман Черноморского флота, нуждался в серьезном, обстоятельном ремонте. Шесть раз Касатонов отправлял в Москву докладные. И шесть раз приходил один и тот же ответ: денег нет, подождите!

Ветер стих. Океан — сразу успокоился. Как же хорошо, как красиво было бы на земле, если бы туч — вообще бы не было. Касатонов влюбленно смотрел на море, на волны — всякий раз, когда он видел с борта корабля родную гавань, а там, на берегу, гордый амфитеатр Севастополя, опоясавший скалы, он испытывал какой-то детский восторг.

Севастополь — гордый и застенчивый город. Настоящий воин по-настоящему скромен, но он знает свою цену, он же — воин! — Касатонов любил одиноко бродить по Севастополю. Его манили, так и звали к себе, в свой уют, эти высоченные, как минарет, кипарисы, вязы, бесконечные лестницы между верхним и нижним городом.
Нижний, конечно, особенно хорош! Людей на этих улочках — всегда не много. А какой колорит… — Севастополь куда ярче Одессы и люди здесь, в Севастополе, больше крестьяне, конечно, потому что все — рыбаки. Одесса — она же ленивая, с жирком, а Севастополь — труженик. На белых просторах Графской пристани, на этих висячих мостиках, полно птиц. Даже сейчас, зимой: им не холодно! Никто не любит так Черное море, как птицы. И они — никого не боятся, даже широчайших волн с сединой не боятся, тем более — людей. А каменные колодцы и старые мазанки? До чего ж хороши!.. Нигде в мире… нигде, нигде, нигде… нет другого-такого города, как Севастополь, самого серьезного города на всем Черном море, да это и не город вовсе, это флот на земле, флот!

Касатонов чувствовал: после истории с Гамсахурдиа, с танками, продажа «с черного входа» российской военной техники встанет на широкую ногу. И — не только техники; в Лужниках, на барахолке (Лужники теперь — самая большая барахолка в Европе, на втором месте — тоже Москва, ВДНХ) вдруг появились — в огромном количестве — простынки с широкой черной печатью: «Балтийский флот». Адмирал Игорь Махонин пойман на тайных переговорах с неким Якубовский, Дмитрием Олеговичем — молодым человеком без определенных занятий. Речь идет о списанных подводных лодках. Но это у нас они списаны. Атомные ледоколы «Ленин» и «Пятьдесят лет Октябрьской революции» тоже, вроде бы, «шли на списание». Их тут же (по цене металлолома) купили американцы.*

А авианесущие крейсеры «Минск» и «Новороссийск»? Гордость Тихого океана? Предназначены для отправки в Пусан. Якобы — на переплавку…

Санкционировали: министр обороны и главком ВМФ. На «ликвидационном акте» — подписи аж двенадцати трехзвездных адмиралов!**

На скандальной пресс-конференции, контр-адмирал Угрюмов, подсчитал: ущерб от сделки — 2,5 миллиарда долларов.

Вернувших домой, Герман Угрюмов застрелился. В предсмертной записке — три слова: «Мне очень стыдно».

…Поверить, что Президент Ельцин, находясь в здравом уме и твердой памяти, может вот так, запросто, одним росчерком пера, как говорится, то есть — не выходя из-за стола переговоров в Беловежской пуще, подарить «иностранным государствам» почти половину военных округов и Черноморский флот с его базами в Измаиле, Одессе, Донузлаве, Феодосии, Симферополе, Поти, Очакове, Херсоне, Балаклаве и — конечно же — Севастополь, почти тысячу кораблей и две тысячи самолетов, в том числе — «Белый лебедь», двадцать новейших бомбардировщиков, лучших в мире, гениальное детище Андрея Туполева… — нет, Касатонов отказывался в это поверить.***

Президент предлагает позвонить Ельцину. Ну что ж, это — мысль. Разве можно делать такие звонки в обход министра обороны? Что скажет Шапошников? Генштаб? Кравчук протягивает ему, Касатонову, телефон.

Это — вызов! Принять?

Касатонов смотрел на Кравчука, потом — на Фокина и… не знал, что сказать. В детстве, в Ирбите, он — как-то раз — склеил воздушного змея. Привязал его на веревочку, но подлетели пацаны, целая стая, выхватили змея и, радостно гогоча, запустили его под облака. Игорь плакал, а ребята торжествовали: «Обдурили дурака на четыре кулака!»

Касатонов встал.

– Погодите, товарищи! Устные директивы принимаются только в бою. Устную директиву можно не правильно истолковать. Во-вторых, сразу после Беловежской пущи, Президент России Ельцин… Борис Николаевич… заявил: все военно-морские базы на Балтике Россия возьмет сейчас в аренду. То есть, Балтийский флот и вся его гигантская инфраструктура остаются за Россией. Президенту был задан вопрос. А Украина? Черноморский флот? Севастополь?

– А Украина и Леонид Макарович, – сказал Президент России, – это близкие нам люди. С ними не будет никаких проблем.

Так проинформировал меня адмирал Пенкин. Начальник политуправления. По соглашению товарищей Ельцина, Кравчука и Шушкевича, у нас — единая армия. Во главе с товарищем Шапошниковым. У России пока нет пока своей армии. Командующий — есть, генерал-полковник Грачев, но правовая база российской армии не определена, хотя Россия, товарищи, — Касатонов встал, — правопреемник СССР и переприсягание, о котором дружно сказали сейчас Леонид Макарович и Витольд Павлович, невозможно. Не было такого в истории человечества…

– Значит, будет! – весело сказал Кравчук, поднимаясь из-за стола.

– Мы все правопреемники, адмирал! — быстро, скороговоркой вторил Фокин. — Россия, Украина, Беларусь.

– Ну да, — согласился Скоков, — конечно. Армия как яблоко. И его все хотят надкусить.

Кравчук гордо стоял в центре совещательного зала, опираясь руками на стол.

– Решение принято, господа, совещание закончено.

– Как закончено? – не понял Касатонов. – Уже… все?

– А что еще?.. – удивился Морозов.

Рядом с Морозовым, по левую руку, сидел генерал Чечеватов — командующий Киевским военным округом. Он — не большого ума. Это знали все. Обычно Чечеватов молчал, но сейчас — спросил:

– А в оперативном плане?

– Что в… оперативном? — не понял Морозов.

– Будут указания?

– Будут. Принять присягу всем соединениям в течение 48 часов.

– А если кто-то не подчинится? — уточнил Чечеватов.

– Придется покинуть территорию Украины. В 24 часа.

– А как же квартиры? — не понял Скоков. — Дача?

– Они отойдут в пользу государства, — на ходу объяснял Фокин, провожая Кравчука.

Все вскочили, отодвинув кресла, но Кравчук, вдруг, развернулся и подошел к Касатонову:

– Хочу напамятати, адмирал! Летом 72% твоих моряков прогутарили в Крыму за незалежность Украины, — так?

– Так, — вздохнул Касатонов.

– А помнишь подсумки голусования, адмирал? Хорошая была цифирь.

– Очень хорошая, Леонид Макарыч. 48% — за вас…

– О! — выставил палец Кравчук. — О! — он победно смотрел на окружающих, ожидая поддержки. — 50 тысяч твоих моряков, все — за меня. Вэрно? Плюсани цивильних… — так?

– С гражданскими больше, — согласился Игорь Владимирович.

– Значит, нихто не виднимэ у черноморского народу право служити там, де вин хоче… — ясно?

Касатонов сник. Не было такого, чтобы он чувствовал себя героем. Верный человек — вот и все. Именно так, верный: Родине, присяге, флоту. Его отец — тот герой! И Горшков — герой; Владимир Афанасьевич был его вернейшим помощником, самой надежной опорой. Нет на флоте адмирала, который был бы сильнее Горшкова. Даже в мелочах: у Горшкова весь флот — в кулаке. Владимир Афанасьевич Касатонов — вторым номером. Всегда и во всем. Игорь — чуть мешковат, добродушен. Он, все-таки, больше хозяйственник, чем флотоводец. Главное — с душой человек. Идеальный руководитель для мирного времени, — мягкий, принципиальный, спокойный… А тут, вдруг, такие события.

Скоков и Чечеватов — стушевались. Скоков — орел. А сейчас — вон как, стушевался, лица ведь нет. Понимает, наверное: квартиры в Одессе, да хоть бы служебные, это — серьезно. Из-за этих квартир все его генералы (может быть — не все, конечно, но большинство) присягнут Кравчуку. — А Касатонов — наоборот; в нем поднялась сейчас какая-то такая сила, которую он, прежде, не замечал за собой. Ярость, наверное! — Да, точно: ярость! За державу обидно. А еще — за отца. За Горшкова. За всех. И за Нахимова с Ушаковым!..

– О завтрашнем дне, адмирал, – Кравчук, вдруг, твердо перешел на русский, – нам пока думать некогда, потому как сегодняшнего дня – сейчас по гланды.

Ему очень хотелось обнять Касатонова.

– Ты… ты… — Кравчук мучительно подбирал подходящее слово. Вокруг стояли все его соратники, напротив — Морозов, их нельзя обижать, генералы — самые обидчивые люди на свете, дети очень обидчивы и генералы, особенно — с тремя звездами. Но Касатонов ему всегда нравился; он — из тех людей, о ком нельзя, язык не позволит, сказать дурное слово. Кравчук видел: Касатонов — чуть не плачет. Может и в морду сейчас залепить… — это так понятно! Их можно поставить рядом: Касатонов и Тенюх? Кравчук вспомнил сейчас «Свадьбу в Малиновке», там… там… там тоже был Тенюх. В грязной тельняшке и с цветочком в кокарде. Кравчуку очень хотелось что-то сказать Касатонову, приободрить его, но Кравчук не знал, что ему сказать и как его приободрить:

– Ты… ты…

Помог Скоков.

– Разрешите анекдот, товарищ Президент?

– Шо?.. – вздрогнул Кравчук.

– Анекдот.

– Анекдот?

– Приличный? – насторожился Фокин.

– Так точно. Бог позвал мужика. Выбирай, куда хочешь? В рай или в ад?

Мужик скребет в затылке:

– Давай, – говорит, – в ад!

Кравчук насторожился:

– И шо?

Со времен ЦК КП Украины, он боялся анекдотов.

– Стустили мужика в ад, а там, в аду, шалман: пьянки-гулянки, горилка, гармонь…
Мужик — к Богу: «Хочу остаться в аду!»

Он снова спускается в ад, а там — черте что! Колеса огненные, земля ходуном ходит… — все, как Дант описал.

– Шо описал? — не понял Кравчук.

– Муки! Муки, Леонид Макарович.

Мужик — обратно к Богу:

– А где ж, – говорит, – девки и гармонь?

«Э, милый, – отвечает Бог, – никогда не путай туризм и эмиграцию…»

Кравчук не понял, где здесь юмор.

– Все? До побачения, коллеги! И… — усмехнулся Кравчук, — спасибо, шо посмишили…

Он — развернулся и прошел мимо стоявших вокруг генералов.

– Но Черноморский флот — это же 48 национальностей! — крикнул вдогонку Касатонов. — Москвичи, ленинградцы, дальневосточники… — перечислял он, — есть табасаранцы и кароины…

В Киеве, Леонид Макарович, кто-нибудь знает о кароинах?

Кравчук остановился.

– Кароины?

– Сейчас все разбегутся…

– Да пущай бегут! — ухмыльнулся он. — Мы — новых наберем.

– Откуда? – изумился Касатонов. – Все училища — в России! Из деревень брать? Станиц?

– И из деревень возьмем, – невозмутимо отрезал Кравчук. – Да я и сам с хутору, шо б ты знал…

Кравчук так хлопнул дверью, что портрет Горбачева — дернулся.

«А мог бы и упасть…» — подумал Касатонов, но его отвлек Чечеватов.

– Едем в штаб, — прошептал он, — в Москву позвоним.

Скоков, — оглянулся он. — Ты с нами?

– А вот заговор — это плохо, — усмехнулся Морозов, направляясь к дверям. — Раздавим, ребята!..

– Я пообедать хочу, — замялся Скоков, — осмыслить…

«Ну осмысляй, осмысляй..!» — хотел сказать Касатонов, но Чечеватов потащил его к выходу.

* До сих пор плавают. За огромные деньги, катают туристов из Мурманска на Северный полюс.
Самый дорогой круиз в мире. И проходит он исключительно по территории Российской Федерации, но деньги, потоком, идут в США. — Прим. автора.

** «Ликвидационная комиссия» оценила «Минск» и «Новороссийск» в два раза дешевле, чем американцы продают (на мировых рынках) вторичный черный металл. От приморской таможни требовалось: а) поставить печать и б) расписаться — последней строкой — в документах «на выезд». К самим кораблям, на их палубы, таможенников не подпускали. «Минск» и «Новороссийск» уходят «на гвозди», но досмотр кораблей, объяснял командующий Тихоокеанским флотом, предполагает «допуск», причем — высшей категории: «государственная тайна».
Таков закон. Его — пока — никто не отменил.
«Что-то не то..! — подозревала таможня. — Как это так? поставить печать без досмотра кораблей?»
Школа советского патриотизма: надо проверить корабли. Так исхитрится, чтобы об этом — никто не знал.
Своей «крышей» начальник таможни выбрал хабаровского журналиста Бориса Резника. Во-первых, Резник связан с КГБ. Во-вторых, он — совершенно не зависимый человек, не зависимый и принципиальный.
Великая школа советского патриотизма…
В эту ночь, капитан таможенной службы Александр Попов рисковал жизнью. Он напялил на себя найденный — по случаю — водолазный костюм и подплыл к «Новороссийску», стоявшему на рейде.
Саша, как акробат, забрался на его нижнюю палубу, хотя сделать проделать этот трюк без посторонней помощи практически не возможно; «Новороссийск» — это громадина с девятиэтажный дом.
И что? На палубе «Новороссийска», уходившего (по «ликвидационной ведомости») в Пусан вроде как без всякого оружия, находились:
а) радиолокационные станции для обнаружения цели – новейшее оружие, проходившее под грифом «совершенно секретно»;
б) автоматизированная система средств противолодочной и противовоздушной обороны, американцы (прежде всего американцы) охотились за ней с середины 80-х, да без толку. На многих приборах – заводская смазка, их специально – только что – доставили на «Новороссийск»;
в) навигационные комплексы ПВО и… – сотни единиц военной техники.
Как новейшая и суперсекретная военная техника оказалась на борту крейсера («Минск» был пуст, если не считать огромного контейнера с автоматами «Калашникова») никто не объяснил. Виновных не нашли. Все двенадцать флотоводцев, подписавших «ликвидационную ведомость», говорили одно и тоже: «был сознательно введен в заблуждение».
Гражданские и военные чиновники, причастные к сделке, уходили из жизни один за другим… — Прим. автора.

*** В 2005 году Украина продаст России десять из двадцати этих машин за 20 миллиардов рублей. — Прим. ред.

Глава восемдесят восьмая

Борис Александрович уже несколько раз видел — и слушал — Бурбулиса по телевидению. Он был чем-то похож на Фрола Романовича Козлова, а Борис Александрович не плохо знал Фрола Романовича: им было о чем говорить.

Да, — Бурбулис молодец, конечно. Таких чиновников еще не было. Сенеку цитирует, Тика и Ваккенродера, причем — без бумажки, к месту, главное — слово в слово!

Борис Александрович направил Бурбулису личное письмо с предложением о встрече. Ему не терпелось прояснить для себя судьбу Камерного театра да и всей российской культуры: без поддержки, без строгого — государственного — огляда (если надо, и окрика), при нынешней рыночной вседозволенности, где деньги, то есть барыши, это самое главное, литература и театры не выживут, упадут. Куда? В пошлость! Пошлость быстро и легко продается.

Бурбулис откликнулся. Недошивин передал Борису Александровичу, что в субботу, к десяти вечера, господина народного артиста СССР Покровского с удовольствием ждут в Кремле, в его четырнадцатом корпусе.

Позновато, конечно; Борису Александровичу не по возрасту, наверное, гулять по ночам, но его любопытство — пересилило, не отказался; от таких предложений — не отказываются!

Борис Александрович был уверен, что Бурбулис сидит там же, где работал Сталин. В «уголке». Оказывается, в Кремле все изменилось. К Сталину он ходил всегда через Троицкие ворота, а к Бурбулису лучше через Спасские, так удобнее.

«Сколько же здесь кабинетов, — а?» — удивлялся Борис Александрович. Он понятия не имел, что в Кремле могут свободно разместиться аж четыре тысячи чиновников. И у каждого будет свой собственный кабинет. У большинства — с приемной, с секретаршей!

Недошивин тут же позвонил Алешке.

– Разговорчик с дедулькой, — сообщил он, — будет здоровский; Геннадий Эдуардович хочет чтобы вы тоже пришли, — ясненько?..

Прощаясь, Голембиовский предупредил Алешку, что вокруг Бурбулиса много молодых людей, болезненно похожих на женщин. И Голембиовский уже как-то странно поглядывал на Алешку. — Что он там ищет? Куда идет?..

«Неужели, пидор? — задумался Алешка. — Да хоть бы и черт с рогами, — я тут причем? Историю в России всегда, между прочим, пишет кто попало!..»

Борис Александрович Покровский был живой легендой. Алешку поразил его «Игрок» в Большом театре. Особенно, сцена с «бабу-бабу-бабуленькой»; Алешка понятия не имел, что огромная сцена Большого театра может — вдруг — стать такой крошечной.

В опере, где столько беспощадной страсти, где жизнь и смерть — всегда в обнимку, как на корриде… разве в опере, да еще — на сцене Большого, можно разглядеть душу человека?

Это был грандиозный спектакль. Комната Алексея вдруг плавно поднималась под колосники. И это был уже как бы второй этаж. Анатолий Масленников, певший Алексея, оказался превосходным драматическим актером. Жизнь взаймы; в казино идут те, кому не хватает жизни. И — не хватает страсти. Вон, Пугачева, Алла Борисовна, если она — за столом, с картами, ее — не оторвать, особенно — если напьется. В «Игроке» Масленников постоянно находился в центре внимания. В нем сидел демон. Алёшка понимал: это — Покровский, это — его работа. — Еще в МГУ, на журфаке, Алешка составил (сам для себя) список самых интересных, самых крупных людей Советского Союза. Тех людей, у кого за счастье, просто за счастье, взять интервью. В этом списке были: хрупкая «голубка Уланова» и мощный, непостижимый Мравинский, один из самых глубоких людей своего времени; за Улановой и Мравинским шел академик Лихачев, за Лихачевым — тоже ученые, великий Глушко и другой космический академик, Борис Раушенбах — ренессансный человек. А еще: Плисецкая, Аверинцев, Владимир Васильев, Изабелла Юрьева, Вадим Козин и, конечно, Патриарх Всея Руси — Алексий II.

Алешка любил стариков; Бурбулис об этом знал. «Уйдут старики и не с кем будет чаю попить», — улыбался Бурбулис. Он казался Алешке честным, порядочным человеком. Их встречи, даже короткие, деловые разговоры по телефону, были ему в удовольствие. Алешку нравилась его работа, — у Бурбулиса нет времени читать газеты, журналы и смотреть телевизор. Алешка составлял для него очень короткие дайджесты: легко, курсивом выделял те издания и тех журналистов, кто чаще других придирался к Бурбулису, к его работе и писал о Бурбулисе разные гадости.

Он не сплетни собирает, еще чего; Бурбулис никогда не опускался до сплетен. А вот те газеты, кто издевался над ним, его ближайшими сотрудниками (да хоть бы и над тем же Недошивиным), то есть на дух Бурбулиса не принимал… — да, теперь это и его, Алешки, личные враги.

Он фиксировал всех поименно. Никого не скрывал. Он был предан Бурбулису и говорил все, как есть. Даже если вреди «врагов» были его товарищи, тот же Васька Титов. А уж какие решения будут у Бурбулиса после анализа всех его дайджестов — это, извините, не его дело, выше крыши — не прыгнешь!

– Запомни, Алеша, лучше — стучать, чем перестукиваться, — все время повторял Геннадий Эдуардович…

А еще он говорил, что люди на все смотрят сейчас глазами журналистов. В России всегда, особенно — при царе-батюшке, была замечательная журналистика. И Сталин, кстати, щадил журналистов. Правда, Сталин терпеть не мог фельетоны. Он, наверное, путал фельетоны с доносами, но донос — вещь конкретная и лаконичная, а фельетон — трата времени и бумаги, пойди-пойми кто виноват!

Бурбулис тоже не любит фельетоны. Бурбулис знает: Президента Ельцина очень легко рассмешить. Доверчивые люди — всегда смешливы. Не приведи Господь, если какой-нибудь фельетон, например — о самом Бурбулисе, ему, Президенту, понравится и запомнится!

А если — не ему, так Наине Иосифовне… Ну, например: на «днюхе» одного из сотрудников министерства юстиции, Николай Федоров, министр, приказал накрыть столы прямо в актовом зале министерства — на верхнем этаже. Пир был горой. Платили «поднадзорные». Так называли тех, кто обращался в Минюст за помощью.
«Известия» возмутились. Фельетон стоял на первой полосе. — Алешка донес, разумеется. Такая у него работа: Федоров — в команде Бурбулиса.

Что делать; Голембиовский — поскрежетал-поскрежетал, но уступил. А то бумаги не будет! На чем газету печатать?

Такое время сейчас, даже бумага — дефицит. Бурбулис, правда, обещал, что «пикник в коридоре» аукнется Федорову и по мордам он — точно получит…

Уже хорошо. Хоть какой-то эффект!

«Я руковожу правительством романтиков», — смеялся Бурбулис.

В его аппарате — строжайшая дисциплина. Недошивин велел Алешке явиться в приемную к девяти вечера. По субботам здесь, «на набережной», почти никто не работал, но Бурбулис — твердое исключение. Он и ночевал, случалось, в Кремле; в соседнем корпусе есть не плохие «гостиничные» номера.

Они чуть ли не обнялись. Бурулис вышел из-за стола и сразу протянул Алешке обе руки:

– Ну, как жизнь? Удалась, малыш?..

Алешка расцвел.

– Работаю, Геннадий Эдуардович. Как раб на галерах.

Если Бурбулис — солнышко, то лучики — это его министры. Алёшка знал, что Геннадий Эдуардович то и дело встречается с американцами. «Набираюсь опыта», — улыбался он. Ориентация на США не скрывалась. «Советский Союз не умел дружить, — объяснял Бурбулис. — Человек так устроен, что он не хочет меняться. Надо! Надо меняться…»

У Бурбулиса всегда одно и то же настроение: хорошее. Здесь, в Кремле, он ставил себя выше всех. Ближайший сотрудник Президента, в каких-то вопросах — почти Президент. Слово Бурбулиса — закон. Как скажет, так и будет. А скажет — как отрежет. Призывая соратников к дискуссии и спору, Бурбулис — на самом деле — не любил дискуссии. На них просто нет времени, ибо работы — по горло.

– Среди наших, Алеша, знакомых и незнакомых друзей… — весело, с улыбкой, начал Бурбулис, — часто встречаются люди, у которых коммунистическая идеология отняла их главное право — право человека быть самим собой. И они, эти люди, не справляются сейчас с лавиной событий, обрушившихся на страну. Политическая власть в условиях, когда в твоих руках нет — пока нет — новых устойчивых механизмов, а именно: законов, правил, устоев… — перечислял он, — …каких устоев? общественных, правовых, бытовых… а жизнь бурлит сейчас как лава в вулкане… в этих условиях, Алеша, определяющим фактором становится, естественно, воля к власти.

И Борис Николаевич эту волю только что с блеском продемонстрировал. Где? Как где?! В Беловежской пуще.

Как никто другой, Борис Николаевич умеет сливаться с толпой. Это, я скажу, его первейшее качество. Как политика. Благодаря Борису Николаевичу, Россия теряет… наконец… чувство кровавой безысходности. Оно сменяется, — не удивляйся, — пиром победителей. Это — победа над собственным унизительным прошлым, советским и коммунистическим!

Бурбулис усадил Алешку в кресло перед собой, а сам, кругами, разгуливал по кабинету. Не удобно, конечно; Алешка — сидит, а Бурбулис — на ногах. Алешка хотел, было, подняться, но Бурбулис ласково посадил его обратно на стул.

– Сиди, сиди, Алеша… — попросил он. — Привычка лектора: когда я мыслю, я всегда хожу, так лучше для головы, если человек сидит, он быстрее устает, — не замечал?

…Алешка любовался Бурбулисом: интеллект, который сбивает с ног. С ним — трудно, но Алешка сразу научился «плыть» с Бурбулисом «на одной волне»; он тут же подхватывал — про себя — его мысли и умело поддакивал, кивая головой. По большому счету, Бурбулис всегда «выступал» сам для себя; в разговоре (в любом разговоре, особенно — с подчиненными) ему был нужен статист, да хоть бы и безмолвный, не важно. Но Алешка — не статист! А говорил Бурбулис часами. В самом деле — привычка лектора!

– Какие задачи, Алеша, стоят сейчас перед Борисом Николаевичем? И — его командой?

Отвечаю. Нам необходимо вырывать людей из плена их собственного прошлого. Научить страну, Российскую Федерацию, как-то иначе смотреть на себя. На свое прошлое и свое настоящее. Как вернуть человеку землю, ушедшую у него из под ног? Идеальных демократий — не бывает. Это диктаторы неумолимо похожи друг на друга, а идеальных демократий — не бывает.

Самая большая демократия в мире — это Америка. В чем ее суть? все очень просто: демократический строй призван осаждать прытких и подгонять робких. Мы должны построить народный капитализм. Ты скажешь, это задача — на века. Ты прав, она не из легких. Но мы построим народный капитализм всего за год.

– Это возможно? — подыгрывал Алешка.

– Конечно. Ты не представляешь, как талантлив русский народ. Он буквально… за считанные дни освоит рынок. Его центральные механизмы и законы. Тут же проснется народная смекалка. Помнишь, как Левша подковал блоху? Мы все — как Левша. Просто не все это знают: человек редко знает, что он может, что он умеет, пока не попробует. Вспомни, как было только что, при Горбачеве и коммунистах. Рабочий день в Кремле заканчивался, как ты знаешь, Алеша, в пять вечера. И если в пять ноль одна ты, — а я это делал не раз, — не спешно идешь кремлевскими коридорами, то это же — пейзаж как после нейтронной бомбы. А именно… — Бурбулис говорил, как диктовал, — а именно, Алеша: двери настежь, в приемных – уже никого, даже секретарей, в пепельницах — дымятся окурки, все так рванули на отдых, по домам или по ресторанам, что не потрудились даже их потушить…

Чиновник приходил на работу с единственной целью – не навредить себе. Вместо необходимых (ситуация зовет) поступков, решений и действий, у таких чиновников сразу включался интеллект. А нужны ли они, эти поступки, решения и действия? Горбачев сломал всю систему координат. Работаешь — и не знаешь, где подставишься. Тогда может быть умнее вообще ничего не делать? Если в 37-м у чиновников (будущих мертвецов) был страх за собственную жизнь… понятный страх, между прочим, то при Горбачеве был другой страх — подленький.

А именно: уйти в тень, не услышать чью-то просьбу о помощи, промолчать, не подходить к телефону…

Пиджак Бурбулиса — как птичье оперение и рукава — почти до ногтей. «В Беловежье похудел, — догадался Алешка, — во они там пересрали…»

– Пошли!.. — Бурбулис жадно схватил Алешку за руку и потащил за собой в комнату отдыха. — Иди, иди, не бойся… не укушу!

Алешка как-то обмяк, — он не пытался сопротивляться, но у Бурбулисом овладел какой-то расчет и порыв был какой-то театральный, не искренний. Глядя на Недошивина, на его туманные глаза с поволокой и смешные ужимки, его желание еще больше нравиться Бурбулису и придирчивое отношение к собственной внешности, Алешка все, конечно, понял. Голембиовский прав, здесь — свой мир и свои законы… — ну и что теперь? пугаться, что ли?

Наоборот, в таком отношении мужика к мужику есть, конечно, даже что-то забавное. Та же клоунада, только — со страстью, а Алешка — любил подчиняться. Ему очень нравилось, если рядом с ним появлялся, наконец, какой-то твердый, настойчивый человек. Это же не он соблазнил (год назад) Елку — свою девушку. Это Елка, она же — Лена, соблазнила Алешку. А сам бы он никогда не решился, так бы и мямлил с утра до вечера, ерундил-ерундил-ерундил…

Молодец, Ленка. Повалила его на кровать, подчинила себе. И — как подчинила! на всю жизнь. Ирина Владиславовна, его мама, всегда говорила, что он, Алешка, ведомый. Кто его потащит за собой, туда он и пойдет. — А куда «туда»? Одному Богу известно…

– Давай-ка, знаешь, по капле! — уверенно говорил Бурбулис. — Суббота, все-таки…

В комнате отдыха стоял не большой, белый шкафчик.

– «Вдова Клико»… — ты пробовал? нет..?

Алешка понятия не имел, что такое «Вдова Клико». Но заметил, бутылка — уже початая.

Бурбулис облизнулся:

– Лучшее вино в мире, дорогой! Давай-ка на брудершрафт? Смотри, показываю: локоть должен быть… в локоть, вот… ты пьешь и я — пью.

Выпили. Давай поцелуемся!
Бурбулис подставлял ему свои губы, но Алешка чмокнул его в подбородок.

– Как тебе… шампанское?

– Приятно, — смутился Алешка. — Приятно.

– Приятно? Ну, хорошо… — и Бурбулис нежно потрепал его по щеке. — Пошли в кабинет. Старичок, наверное, уже дожидается!..

…Борис Александрович боялся опоздать. Он пришел раньше на сорок минут. Привычка свыше нам дана, но помимо воспитания, уважения к людям, это еще и от Сталина: вождь сам никогда не опаздывал и люто наказывал — за опоздание.

Откуда-то сразу возник Недошивин. Он был уверен, что народный артист Покровский руководит ансамблем народного танца. Когда-то мама водила его в Кремлевский Дворец съездов, на «сборные» концерты. И там часто выступал ансамбль Покровского. Но тут, в приемной, появился — вдруг — какой-то другой старик, по-бабьи завернутый в шарф: у Бориса Александровича — больная щитовидка и врачи нарядили его в подушечку-платок.

Эту подушечку он прятал под шарф, заправляя его в «плечи» пиджака.

Уродливо и неудобно. А что сделаешь?..

Недошивин аккуратно выяснял у старика, чем же, все-таки, он руководит.

– Постановки делаю, — объяснил Покровский. — Оперу ставлю.

Борис Александрович был в прекрасном расположении духа и приготовился к серьезному разговору.

– Так мы коллеги… — улыбался Недошивин. – В Кремле, батяня, тоже одни постановки!

– А что идет? — заинтересовался Борис Александрович.

Рядом с кабинетом Геннадия Эдуардовича не принято говорить громко.

– Да так, хрень разная, — вздохнул Недошивин. — Сплошные поставки, но я в этом — уже прожарился. Загляделся — сразу сожрут. Сегодня Гамлет, завтра — труп, хотя кроилово точно ведет к попадалову. Хуже, короче, чем у вашего Шекспира, но если — застенок, как по-другому-то?

– Что, простите?.. — не понимал Борис Александрович.

Ему всегда становилось очень волнительно, если он кого-то не понимал.

– В застенке живем, — объяснил Недошивин.

– Господи!

– В застенке, ага; за стеной… за кремлевской…

…Большой театр только что, на днях, отказался от своего официального филиала: Кремлевского Дворца. Его перевели на хозрасчет, поэтому он теперь пустовал. Кремлевские начальники выставили такую цену за аренду его зала, что дворец, оказалось, проще закрыть, чем содержать. Последний раз, Борис Александрович был в Кремле в 49-ом. В отличии от Сталина, все другие начальники — Хрущев, Брежнев, Андропов, Черненко, Горбачев — искусством не интересовались. Хрущев, правда, тайно встречался с Елизаветой Чавдар (в не полные 26, она стала народной артисткой Советского Союза). Если Чавдар и пела для Хрущева, то только частушки. А вот Сталин любил оперу, особенно — Михайлова, Козловского, Максакову, Давыдову и Шпиллер. Ухаживал за Давыдовой, но она — отказала. Жил со Шпиллер: Наталья Дмитриевна — его последняя любовь. Сталину передавалось, наверное, отношение «великих» к Борису Александровичу: Покровский верил Сталину, а Сталин ему доверял.

Разговоры с Покровским, вождь всегда начинал с конца.

– А что будэт ставить Ба-альшой театр?

– «Риголетто» и «Псковитянку» — доложил Борис Александрович.

– Ха-арошая музыка, — похвалил Сталин. — Ска-ажите… — в Большом театре идут «Борис Годунов» и «Пиковая дама»?

Знал, не идут, сняты. И все равно — спрашивал.

– Нет, — насторожился Борис Александрович.

Сталин медленно ходил по кабинету.

– А ха-а-рошо было бы так. Сначала — «Годунов». Па-том — «Риголетто»! Ба-альшой театр наш нацилональный театр. Как же тогда… без «Годунова»?

Я правильно говорю, товарищ Лебедев? — Сталин повернулся к министру культуры.
Лебедев вскочил:

– Мы учтем!

– Ска-ажите… — продолжал Сталин. — Та-варищ Покровский… член партии?

Лебедев стал совершенно бледен. Тихо произнес:

– Никак нет, товарищ Сталин…

Тишина было мертвой. Сталин все время ходил по кабинету. Потом, вдруг, внимательно посмотрел на Покровского.

– Это ха-рашо. Та-а-варищ Покровский укрепляет блок кам-мунистов и беспартийных!

…Сталин, Сталин… каждый человек, каждый, артисты Большого в Москве и крестьяне в далеких деревнях, полководцы в Генштабе и рядовые солдаты в окопах, все чувствовали его присутствие.

Однажды Алешка спросил у Бурбулиса, как он относится к Сталину.

Получил в ответ недоуменный взгляд. Алешка тут же перевел разговор на Гайдара:

– А то, что Гайдар все свое детство провел в Свердловске…

– …на улице Чапаева…

– …сыграло какую-то роль в назначении Гайдара и.о. премьера?

Провокационный вопрос!

– Ельцин увидел в Гайдаре человека, способного взять на себя любую ответственность, — строго сказал Бурбулис. Потом, добавил:

– Символично, конечно. У Президента — своя «тимуровская команда». Способная позаботиться о всех наших бабушках и дедушках, то есть — о народе. Борис Ельцин, Алеша, это наше изобретение, что б ты знал…

Начиная нескончаемые свои монологи, Бурбулис быстро увлекался.

– Если бы Борису Николаевичу еще два или три года назад сказали бы, что он будет у нас главным рыночником, он бы поперхнулся от удивления. Его «конек» — это люди, толпа, а не экономика, но в России сейчас сложилась такая ситуация, когда — нам всем — было бы странно поддерживать свой же парламент, потому что Руслан Имранович сознательно ведет страну к двоевластию, то есть происходит непрерывное наращивание абсурда.

К чему в России приводит абсурд, мы знаем по ГКЧП. Помнишь, наверное: август 91-го, круглый молодой парнишка, защитник Белого дома, спит на коленях у Ростроповича, а Ростропович устало держит его автомат.

Снимок, который был во всех мировых изданиях. Я согласен: отличная постановка. Режиссер – сам Ростропович. В суете ночных часов он где-то раздобыл автомат (Руцкой носился за ним по всему Белому дому – автомат – это, на всякий случай, не виолончель), но Мстислав Леопольдович и его знакомые репортеры (воевать он пришел не один) успели сделать «селфи».

Как видишь, абсурд идет со всех сторон. Кто-то — зарабатывает. Кто-то — погибает. Две крайности, но любая крайность — это абсурд.

ГКЧП — абсурд, Горбачев — абсурд, Хасбулатов — абсурд. От него все устали.

– От абсурда?

– Разумеется, — кивнул Бурбулис. — Сейчас ни с кем нельзя ссориться. Неизвестно, какую должность купит себе завтра тот, с кем ты оказался в ссоре, какой «заказ» сделает – против тебя. Борис Николаевич ужасно страдает от любого абсурда. Нам говорят: наш народ принимает только тех правителей, которые его совершенно не уважают. Я — категорически не согласен, но это говорят наши же сторонники, демократы: Афанасьев, Попов, Галя Старовойтова. По их словам, если мы предоставим народу свободу, он сразу сопьется. Жить будет на подножном корму. — Нет, — отвечаю я, — у нас будет другой народ, мы его вырастим.

– Уже за год?

– Очень быстро. Кто такие мы: «мы, русский народ»? Алкоголики или созидатели? Мне кажется дикой сама постановка вопроса. Посмотрите на Михаила Горбачева. Почему он раздавлен? Потому что Горбачев, как оказалось, совершенно не нужен русскому народу. Он ведь только в Форосе, я думаю, понял: если Ельцин вырвал из Фороса Раису Максимовну (даже представить страшно, что было бы с этой женщиной, если бы ее инсульт, случившийся на аэродроме в Москве, случился бы на полдня раньше, прямо там, в Форосе)… парадокс, да? Горбачев, который понятия не имеет, что его семья, даже его семья, может не выдержать, может согнуться под тяжестью его собственного сценария, но тут появляется его заядлый соперник, Борис Ельцин, и спасает Раису Максимовну, вырывает ее у смерти и отправляет в Москву, — да! Шекспир позавидует вместе с Мольером и «Анной Карениной», но на эту тему я вообще не хочу сейчас говорить. Здесь вступают в силу темные стороны человеческой жизни, а темные стороны — не моя, Алеша, тема!

«Надо же, как карта легла, — размышлял Алешка, пока Бурбулис с наслаждением купался в собственных своих размышлениях. — Гайдар — прямой потомок Бажова и внук другого Гайдара, убийцы. Ельцин — Свердловск, Бурбулис — Свердловск и Гайдар — тоже Свердловск. А друг друга нашли только в Москве. В Свердловске (вот она, нормальная жизнь) они друг друга не знали. Проскочили мимо. В Москве столкнулись нос к носу. Потому что Москва — столица, здесь больше бездельников…»

Как прошло знакомство с Покровским — через дверь не увидишь. Возбужденный Бурбулис быстро вышел в приемную, на встречу Борису Александровичу, а Алешка — поскромничал, застыл в кабинете.

Через открытую дверь он видел только две руки Бурбулиса и не ловкую ладошку — им навстречу.

Бурбулис тут же представил Алешку:

– Наш сотрудник.

– Как молод! — удивился Борис Александрович, пожимая Алешке руку.

– Недостаток, который быстро проходит, — улыбнулся Бурбулис.

«Старику за восемьдесят, а рукопожатие — крепкое», — удивился Алёшка, но — ничего не сказал.

– Тридцатилетних Иосиф Виссарионович назначал наркомами.

– Потому что других перестреляли, — вставил Бурбулис, но старик тут же, резко, ему возразил:

– Не только! Просто революция всегда доверяет молодым.

Его торжественно усадили в кресло. Бурбулис сел напротив Бориса Александровича, а Алешка устроился на диване, поближе к столу, у торшера.

– Я вам расскажу, — начал старик. — Был 41-ый, конец октября. Паника в Москве вроде бы прошла. Бежали, прихватив кассы, директора заводов и научных институтов. Набивали сухой колбасой, консервами и… и… всем, что было в магазинах, особенно — на улице Горького и на Лубянке, грузовики; все магазины, молодые люди… все!.. были разграблены. Страшные… я скажу… дни: 15, 16 и 17 октября. Три дня, когда мы, Советский Союз и Красная Армия, проиграли войну, ведь… из Москвы бежали все, кто мог бежать…

А те, кто не бежал, ждали немцев. Знаете, наверное, почему Москва позже всех стала городом-героем? — Борис Александрович ласково смотрел на Алешку.

– Нет, — растерялся он.

– Ленинград, Сталинград, Севастополь… — перечислял старик. — А Москва — нет! Киев и Одесса. Но не Москва!

– Я… тоже… упустил этот факт… — надменно сказал Бурбулис.

В его голосе звенели нотки большого руководителя.

– Я отвечу, отвечу, — подхватил старик. — В октябре 41-го Москва вела себя очень плохо. Информация о московской панике сразу дошла до Питера. Если немцы захватят столицу, значит ему тоже не устоять, — Сталин забрал в Москву Жукова, немцы — без обоза, все их запасы — закончились, блицкриг, знаете ли, не получился, они ведь тоже застревали в болотах и на дорогах, здесь — другая Европа, не европейская, хочу вам сказать, но больше всего Сталин был зол на интеллигенцию. Рабочая Москва сразу пошла в ополчение. А интеллигенция? Кто пошел в ополчение? Кто… я вас спрашиваю!.. — Борис Александрович закинул на нос очки и сделался, вдруг, очень грозен. — Москва — сытый город. У многих в Европе родня, много родни — сбежали еще в революцию… Так ведь правильно сделали, что сбежали: пришел «гегемон» и все пошло прахом. В каждом учреждении и в каждом подъезде — свой Шариков. Советской пропаганде никто не верил, особенно — про Германию и Гитлера; то одно говорят, то другое, потому что с Гитлером… с этим… Иосиф Виссарионович окончательно запутался.

На Арбате появился огромнейший плакат: «Добро пожаловать!» Приветствие Гитлеру… вы, вы… понимаете? И плакат провисел шесть часов.

– Не содрали..? — изумился Алешка.

– Что вы! — старик аж дрожал от гнева. — Снять было некому! Вы, вы… нет, вы… не представляете, что творилось в городе! Вся власть разбежалась. И впереди… — кто бежал? Коммунисты! Специально для Гитлера у нас, в Большом, Самосуд собрался ставить «Лоэнгрина». Началось шептание… всеобщее шептание… В такие минуты в Москве сразу, знаете ли, сразу… появляются «знающие люди»; Мусоргский говорил: «пришлые».

– Как, как? — насторожился Бурбулис.

– Пришлые, — громко повторил старик. – Откуда взялись? — строго спрашивал он, вздернув на нос очки. — Никто не знает. Приходят — и все! Начинается шептание: «Гитлер, он же… не взорвал Париж! Значит, и Москву не взорвет. Скорее, Сталин взорвет. Вместе с народом. А Гитлер — он против коммунистов, против евреев, но он не против России…» — ну и… до бесконечности.

– Ждали Гитлера, говорите?.. — задумчиво произнес Бурбулис.

– Ждали. Все ж понимали: воевать с Гитлером Красная Армия начала лишь под Смоленском. Вот вопрос, кстати: когда товарищ Сталин объявил стране, что в борьбе с нашествием у нас, у в СССР, есть первые герои? Советского Союза?

– Когда, кстати? — заинтересовался Бурбулис. — Брест?

– Что вы!.. — замахал руками старик. — Что вы!

Очки опять упали ему на нос.

– Только 8-го июля! И кто? Его любимые летчики. Прикрывшие Ленинград от налетов.

– Две недели сражений… ни одного Героя..? — задумался Бурбулис. — В стране с мощнейшей идеологией..?

– А кто б в них поверил, в героев? — разозлился старик. — Если армия драпает? Вот евреи, кстати, почти не бежали; ошибочное мнение. Коммунисты, начальники… те сразу — деру! Все квартирки вынесли. И — на грузовики! Ехали, как шли, медленно, в толпе, но если кто-то в толпе зарился на эти грузовички, на их барахло и наровил стянуть, то детки на этих тюках, вопили сиреной!

У старика то и дело съезжали очки. Он конфузился и быстро, пальцем, возвращал их на место. Бурбулис все время, не отрываясь, изучал старика. — Зачем явился? Что хочет? Кто-то послал?

Если его не остановить, он же до утра будет говорить о Сталине. Хотя, интересно. Предвзято, наверное, но интересно: Бурбулис мало интересовался историей (он вообще мало чем интересовался), но здесь, в Москве, он остро, даже с каким-то отчаянием, страхом, чувствовал, что ему, как Государственному секретарю Российской Федерации, не хватает сейчас… — даже для его рассуждений не хватает… — конкретных исторических фактов, прежде — не публиковавшихся.

– А Сталин, Сталин?.. — быстро, скороговоркой, спрашивал Алешка. — Сталин куда смотрел?

Старик не понимал саму поставку вопроса.

– Сталин остался в Кремле, молодой человек, — развел он руками. — Чтобы умереть. Достойно умереть, как полагалось в Гражданскую. Сталин сам себя приговорил. За Гитлера. Вся Москва знала: в одну из ночей, он съездил на Новодевичье, на могилку.

– С женой проститься? — догадался Бурбулис.

– С Надеждой, — подтвердил старик. — Без жены тяжело. К настоящей жене душой прикипаешь…

На глаза старика навернулись слезы, но Бурбулис — отвлек, Бурбулис тут же перехватил разговор:

– Ужас, — говорите?

– Не слыханный, молодой человек, — откликнулся старик, — даже в Гражданскую было по-легче. Прямо как волна накатила. Я ж говорю: паника, хотя вокруг Москвы — семь, извините меня, водохранилищ. Шлюз за шлюзом.

– И что? — не понимал Алешка.

– Как «что»? — удивился старик. — Город, если вокруг — вода, вдвойне защищен… — разве вы? — вдруг спохватился он, — разве вы… не согласны со мной..? В августе Сталин взорвал ДнепроГЭС! Вода тогда сметала всех. Первыми утонули наши солдатики. Много солдатиков, так мне Жуков рассказывал. Под воду, — он говорил, — ушел Запорожье, там погибали уже все. И — мирные, и — солдатики, он же наш еще был; вода тогда отрезала много наших солдат.

– В плен сдавались?

– Нам не говорят. Сдавались, конечно… Куда денешься?.. Понимаете, нам всегда ничего не говорят. Такая у нас страна.

– А шлюзы? — разволновался Алешка. — На канале? В Москве?!

Старик поправлял очки и разводил руками:

– Я не знаю. Слух был, все тогда жили… только слухами…

– Если лед, — задумался Бурбулис, — кругом лед, как тогда… танки пойдут..?

– А танки остановились по другой причине! — горячо воскликнул старик. — Немцы — они ж педанты. У них — технический осмотр. Три раза в год — технический осмотр.

– Встали?

– Технический осмотр! Намертво. Стояли четыре дня. А тут подошли сибирские полки. И — из Средней Азии.

– То есть, Москву, — быстро спросил Бурбулис, — не сдали по чистой случайности?

Он задумчиво барабанил пальцами.

– А что мы хотим, молодой человек, — удивился Борис Александрович, – если даже Бенуа-старший еще в 17-ом году, вон когда, это же значит… Первая мировая… верно? Бенуа говорил и писал примерно так: и уж совсем меня не беспокоила мысль, что Германия может выйти из войны победительницей, потому что немецкая культура нам, в сущности, ближе, чем французская или… или… английская, что ли, бред… конечно!..

Борис Александрович, похоже, был готов сейчас рассказать этим «молодым людям» всю свою жизнь. Бурбулис иронично поглядывал то на старика, то на Алешку, но Бориса Александровича — не перебивал. Стариков нельзя перебивать, они обидчивы.
В кабинете царил полумрак. Бурбулис со вкусом подбирал в кладовых Кремля старую, «гордую и надменную», как он говорил, мебель, а стол, за которым Бурбулис работал, когда-то принадлежал Федору Малькову, легендарному комменданту Кремля, лично расстрелявшему — после ареста — Фанни Каплан.

В качестве «почетного» гостя на казни присутствовал «представитель рабочего класса» Демьян Бедный. – Натерпелся, короче, Сталин с Москвой, — продолжал старик. Так, как эти «молодые люди», его уже давно никто не слушал. Да и перед кем ему выступать-то сейчас? только — перед собственной женой. — А меня, представьте себе, правительственной телеграммой… — он торжественно поднял указательный палец, — в октябре 41-го вызывают в Москву. Из Нижнего Новгорода, я ж тогда в Нижнем работал. И куда? Представляете? — дрожал его голос. — В Большой театр!

Бурбулис попробовал деликатно остановить старика:

– Жизнь умирала, оставаясь жизнью… — начал он, но Борис Александрович слышал только самого себя:

– А мне — чуть за двадцать, — представляете? Приехал поездом, поезда ходили. Сначала — в ГИТИС. Это были волшебные годы, — волновался старик, — ГИТИС — это такой институт, который, молодые люди, сразу делается самым ярким событием в жизни… — его голос дрожал.

– У входа, — представляете? — топится буржуйка. Сидит старуха. Она уже — полубезумная. Перед ней — гора каких-то бумаг и дипломов. Старуха кидает их в печь как дрова. Сверху — красный диплом. С профилем Сталина. Еще минута… и он — сгорит. Я… сам не знаю, почему… беру его в руки. Читаю… — Господи, прям оторопь взяла! Буковки вязью: выпускник режиссерского факультета Покровский, Борис Александрович…

– Ваш диплом? — ахнул Алешка.

– Мой! Мой!.. — вскочил старик и у него — задрожали губы. — Господи! Мой! Я ж в Нижний уехал! Вручить не успели!..

– Вы садитесь, пожалуйста, — вежливо попросил Бурбулис. Он — уже нервничал: время идет!

Бурбулис аккуратно усадил старика обратно в кресло. И сел напротив него.

– Я прижал его к груди… — заплакал старик. — Если вот… сделать фильм, скажут — дешевый трюк. А это — не трюк. Это жизнь! Жизнь и судьба, — добавил он, — отдельно — жизнь, а отдельно — судьба; это счастье, когда они совпадают..!

В Москве — сугробы. В Москве никогда не было таких сугробов, как сейчас. А мне надо — в Большой театр. Там сейчас тоже — очень холодно. И Самосуд, директор театра…

– Может кофе? — резко перебил его Геннадий Эдуардович.

– …благодарствуйте, — откликнулся старик, — на ночь… знаете ли… не пью. — Так вот: сидит Самосуд. В шубах! Одна шуба — брошена на стул, другая висит у него на плечах. «- Здравствуйте, — говорю, — Самуил Абрамович!»

Он недоуменно крутит в руке мою телеграмму. Плевать он хотел, что — правительственная и подписана заместителем министра культуры. Телеграмма не производит на него никакого впечатления. «Ну, а что вы умеете? — спрашивает Самосуд. — Поднимать зана-вэс, опускать зана-вэс?..» — а он не много в нос говорил: зана-вэс…

Старик очень смешно показал, как говорил какой-то Самосуд.

– Я все могу, — гордо отвечаю я.

Самосуд раздражает: я ж из провинции! А он, молодые люди, устроил допрос. — «- И с певцами работаете?» — «- И с певцами!» — отвечаю я. Уже — с вызовом!

«- А когда, дорогой, вы ставите спектакли… что важнее: музыка или сюжет?»
Ты подумай! экзамен устроил!

«Музыка!» — чеканю я, тут же — разворачиваюсь и ухожу… извините меня… без поклона.

Хлопаю дверью!

Вдруг вылетает Самосуд. И резко так… хватает меня за плечи.

«- Подождите, подождите… дорогой! Идемте!..»

Мы снова входим в его кабинет. Он кидается к телефону и звонит — кому? Как вы думаете, кому?

Старик лукаво, с гордостью, смотрел на Бурбулиса.

– Сергею Сергеевичу Прокофьеву! Вы… вы… — голос его задрожал, — вы… представляете, кому!?! Прокофьев — мой Бог!

Я обмер. А Самосуд, после долгих-долгих приветствий, говорит Прокофьеву: «- Серг-эй Серг-э-евич, голубчик! Вы представьте! Я — нашел режиссера! Он поставит у нас «Войну и мир»!.. Он — бо-о-ольшой режиссер! И — всегда идет только от музыки, Серг-эй Серг-э-евич… — понимаете меня..?

Алешка слушал старика, открыв рот:

– Надо же…

– Да, молодой человек! — воскликнул старик, — да! Я… — стою. Ни жив, ни мертв. Я — большой режиссер? Откуда он знает?

– Почувствовал, — объяснил Алешка.

– Вот! — старик поднял указательный палец. — А Самосуд продолжает: «- Вы могли бы показать ему партитуру? Сегодня? Ждем! Ждем, дорогой Серг-эй Серге-э-евич! Я встречу вас на семнадцатом! Как всегда, на лестнице!

Бурбулису растерянно поглядывал на Алешку, не зная, как остановить старика. А Борис Александрович — аж дрожал! Он снова был сейчас там, в осажденной Москве, в Большом театре, где Самуил Самосуд, один из лучших дирижеров мира, не знал, что лучше поставить: «Войну и мир» для Сталина или Вагнера для Гитлера, в чьих руках будет Москва?

«А Караян? — подумал Алешка. — Великий Караян, любимец Геббельса и Гитлера, верный член нацисткой партии, сегодня — «музыкальный директор всего мира», любимец Вены, Парижа и Нью-Йорка? Или — легендарный Мильтинис в Паневежисе? Его театр спокойно работал в годы оккупации. Не закрывался. Товарищ Брежнев правильно сделал, что присвоил Мильтинису и Банионису, его любимому актеру, звание народных артистов СССР. И наградил Мильтиниса орденом Ленина?

– А вечером, друзья, — торопливо продолжал Борис Александрович, — гениальный Прокофьев в Большом театре играет для меня «Войну и мир»! На рояле стоит огарочек… помните, огарочки были? Я смотрю на Самосуда, а он… плачет… — у Бориса Александровича опять перехватило горло…

– Давно, давно хотел познакомиться, — тут же начал Бурбулис. — Мы с удовольствием поддержим, маэстро, ту интеллигенцию, которая поддерживает нас!

– Спасибо, — кивнул Борис Александрович, вытирая слезы. — А тех, кто не поддерживает? — вдруг спросил он и снова, с любопытством, закинул на нос очки.

– Мы никогда не забудем, маэстро, — продолжал Бурбулис, не обращая внимание на вопрос старика; он не любил, когда его перебивали, — что в этот переломный момент, когда Михаил Горбачев покинул политическую сцену, именно вы и ваш Камерный театр Москвы предложили нам, реформаторам и демократам, свою руку. Я имею в виду «Открытое письмо». А Горбачев, маэстро, ушел навсегда. Вместе со страной, которую он перегрел до опасного состояния.

Все зависит, я уверен, от того, как преподнести человеку (и народу) эту проблему: что нас ждет в ближайшем будущем? можно верить Борису Ельцину? или — нельзя, учитывая его коммунистическое прошлое и прежние взгляды?
Бурбулис встал и прошелся по кабинету.

– На все исторические процессы… — сказал он повышая голос, — люди смотрят глазами тех, кому они доверяют: глазами писателей, журналистов, политических деятелей или рок-музыкантов, — последние, к слову, очень влиятельны в молодежной среде. Поэтому нам, кому Борис Николаевич доверил сейчас формирование новой идеологии России, не безразлично, какие отряды — я об интеллигенции — стоят под нашими знаменами. Те, кто нас сейчас поддержал, я — об интеллигенции, навсегда с нами, а те…

– …кто не захотел поддерживать? — сходу заинтересовался Борис Александрович…
– …тех мы нейтрализуем.

Старик вздрогнул, даже — как-то сжался.

– Что, простите?

– Нейтрализуем, — повторил Бурбулис. И — улыбнулся.

– Это как?.. — оторопел старик.

Бурбулис поднял руку:

– Не пугайтесь, мэтр. Я объясню. Пример — вот какой, — он опять расхаживал по кабинету. — Никто не знает, есть ли Бог. Прямых доказательств нет. Но прямых доказательств, что Бог — это миф, гениальное создание самого человека, тоже нет. Иными словами, все зависит от того…

– Простите… — перебил Борис Александрович. — Дело в том… дело в том, что Бог — есть… Старик растеряно разводил руками; меньше всего ему хотелось сейчас не соглашаться с Геннадием Эдуардовичем или — обидеть его. Он ему нравился все больше и больше, но смолчать, не возразить, не возмутиться, — ведь речь о Боге, — старик тоже не мог; это было бы предательством.

– У Канта, — начал он, — было, как известно, пять доказательств Бытия Божьего.
Так? — уставился он на Геннадия Эдуардовича. И сам же ответил:

– Так! А я предлагаю вам… еще одно доказательство. У меня есть духовный брат: Товстоногов Гога. Мы с ним даже какие-то дальние родственники, только — очень-очень дальние…

Гога — великий атеист. И еще — коммунист. Упрямый, как Финский залив. Нет такой дамбы, чтобы могла его укоротить. Все равно разольется! — Так вот: Товстоногов соглашался, что если Лука, Матфей и другие евангелисты, обитавшие в тысячах километров друг от друга и, разумеется, ничего друг о друге не знавшие, говорили — и писали — о Мессии на одном языке… — вы, вы… понимаете… меня?

Бурбулис улыбался.

– Кстати, Товстоногов нас поддерживал, — вспомнил он. — На заре демократии.

– А разве вас кто-то не поддерживает? — удивился старик. — У нас в театре — все поддерживают!

– А мы и приглашаем всех, дорогой мэтр, — подхватил Бурбулис, — в новую рыночную жизнь. Михаил Сергеевич полагал, что обновление СССР можно осуществить в рамках уже полвека существующей социалистической модели, но не сумел преодолеть различные (в том числе — и наглые) советские стереотипы. У Горбачева — крестьянское сознание. Это значит — узкий круг доверия. Исторически — как? Когда крестьянин дом для себя строит, ему — что? вся деревня помогает? все — тут как тут, рядом стоят? — Если и стоят, то насмехаются: возвышение соседа нормальный крестьянин воспринимает как угрозу собственному благополучию. Кроме того, каждый крестьянин… — каждый, — подчеркнул Бурбулис, — уверен, что вся земля — от Бога, ее никогда не станет больше, поэтому важно, где проходит твоя межа.

За межу крестьянин убьет. Не задумываясь!

Алешка — слушал, слушал и вдруг — не выдержал, засмеялся. Даже не засмеялся, нет: заржал.

Борис Александрович испуганно повернул голову.

– Ты чего? — не понял Бурбулис.

– Стишок вспомнил! — Алешка давился от смеха. — «Оглянись вокруг себя — не е…ет ли кто тебя!» — отчеканил он.

Борис Александрович засмеялся.

– Это — про Большой театр, — согласился он.

– Так вот — Горбачев, — продолжал Геннадий Эдуардович, стараясь скрасить неловкость. — Увы: Горбачев только однажды оказался «человеком года». В 85-ом. Он был человеком одного года. С ним, поэтому, сегодня покончено. Но есть — другие. Скажем, Распутин и Бондарев, их «Слово к народу», манифест ГКЧП.

Такая же подлость, как и статья Нины Андреевой, написанная по заказу Лигачева. С такой интеллигенцией, мэтр, Борису Николаевичу не по пути. Никто, конечно, не отправит Героев социалистического труда в тюрьму или в лагеря. С этим безобразием — тоже покончено. Но выживать эти люди будут как могут. Твердо говорю: нам они не нужны. Они и сами себе уже не нужны! Это называется «прижизненная смерть».

Борис Александрович слушал Государственного секретаря России очень внимательно. Сейчас он видел в нем именно Государственного секретаря.

– Но разве СНГ строится не по образцу СССР? — удивился старик.

– Честно, мэтр?

– Если позволите. Я понял так: все республики переезжают… из коммуналки… в отдельные квартиры, но дом у всех — один и тот же, из коммунального он стал многоквартирным.

Я… я правильно понял? — волновался он. — Я же старик! — воскликнул он, — старику позволено ошибаться!..

Алешка видел: Борис Александрович — как ребенок; он только сейчас, в эти минуты, понял, что — ничего не понимает. И — все равно не терял надежду, что Бурбулис сейчас снимет с его души это бремя — не понимания, какого-то… очень опасного (Борис Александрович это — чувствовал, поэтому и — сразу напрягся) не понимания. Скажет, найдет какие-то такие правильные слова, что ему — сразу полегчает, все встанет на свое место, сердце — освободится, все будет как прежде — понятно, спокойно, легко.

Старик ждал.

– По секрету? — лукаво спрашивал Бурбулис.

– Если можно… — попросил старик.

– У СНГ, мэтр, нет и не может быть ничего общего с СССР.

– А что же тогда… СНГ?

Бурбулис — не ответил, спокойно прошелся по кабинету. Потом — остановился:

– Честно? Сам не знаю, господин режиссер. Сейчас никто не знает, что это за опера. Музыку будем писать коллективно, — «могучей кучкой»!

– Музыка не пишется коллективно, — хотел возразить старик, но Бурбулис вдруг начал все громче и громче:

– Мы придумали СНГ, мастер, чтобы смягчить боль от развала СССР. Это, как говорится, anter nu, только — на ушко! Если же — официально, по протоколу, то скажу: СНГ — это двенадцать совершенно независимых друг от друга стран. И каждая, Борис Александрович, со своей самобытной культурой, самобытной и яркой, со своей политикой, а главное — экономикой. Разве вы не принимаете, что СССР — это глубокое прошлое? Предвижу возражения: мы, команда, реформаторов, не можем изменить прошлое. Это — так, но мы можем приблизить будущее!

Когда Бурбулис смеялся, это получалось как-то по-бабьи — ехидно, с подлянкой.

– Позвольте… — медленно распрямился Борис Александрович. — Но ведь декларировалось… что-то другое…

– А политики, мэтр, — все еще досмеивался Бурбулис, — как женщины; политикам верят только наивные. Это — закон бизнеса. Любой договор выполняется только пока он выгоден. Говорю же вам: у России — крестьянское сознание. «Мой дед землю пахал!» — говорил Евгений Базаров у Тургенева. Это — не просто слова. Россией управляют волны мифов, приводимые в движение не высшим руководством, а народными массами. Давление народных масс на власть ведет страну от кризиса к кризису. В России процветает кулачное право. Русский человек — злой человек. Так, изрыгая злобу, мы и живем. Хочу напомнить, в 17-ом году 85% населения России — сельские жители. Все питаются не от магазина, а от поля, от земли. Только в землю и верят. Суровый климат, суровые условия труда перманентно рождают злобу. Наш друг, Алешенька, произнес очень похабный стишок, но произнес его вовремя и к месту. Приоритетность продовольственного самообеспечения и негативное восприятие социального неравенства, а так же — подозрительное отношение к иностранцам, все это… черты деревни, а не города. Тем более — европейского города. Ментальность крестьянина, дорогой мэтр, исторически формировалась в родовых общинах. Потом эти общины эволюционировали в территориальные. Вы скажете: страна с таким народом никогда не будет рыночной страной. Отвечаю: вы правы! Сейчас — все против нас. Но мы, однако, живем в Европе. Россия — европейская страна. Мы пришли, чтобы сделать Россию Европой. Подарить людям, которые никогда не знали индивидуальной частной собственности и негативно относились к торговле, то что весь мир называет волшебным словом «рынок».

Иными словами, образ жизни русского народа, который сверху до низу пронизан общинным сознанием, мы хотим безжалостно перестроить. Город тоже пронизан крестьянским образом жизни и ценностями, но город дальше от поля и ближе к магазину, а магазин — любой магазин — это уже рынок. Как видите, мэтр, мы хотим привить людям вкус к деньгам. Не только к производству (русский человек умеет трудиться), но и к буржуазному образу жизни. Нельзя находиться в поле от зари до зари. Вся жизнь, получается, остается только там, в поле, а это — глупо. Поэтому, мэтр, если — одним словом, то мы, реформаторы, пришли освободить народ от его собственной глупости.

Я… понятно говорю? — вдруг остановился Бурбулис. — Не очень быстро?

У старика было такое лицо, как будто у него что-то украли. Ночью, пока он спал, к нему в квартиру прокрались воры. Проснувшись, он не сразу понял, что к нему кто-то приходил.

– А СССР?

– Что «СССР»? — нахмурился Бурбулис.

– Был — и… нет?

– Был и нет, — кивнул Бурбулис. — Изжил себя, — усмехнулся он. — Не все, — я понимаю, дорогой мэтр, понимаю… — успевают за ходом истории; время сейчас бойкое, каждый день — сенсация. Мы слишком долго стояли в застое, так что сейчас — бежать хочется!..

В какой-то момент он пожалел, что принял старика. Говорить с ним не о чем. Упертый, не воспринимает новое. У Бурбулиса был тайный блокнотик, появился он месяц назад: список людей, с которыми не о чем разговаривать. «Тяжелый список», — говорил он. Первым, раньше всех, стоял Горбачев. К нему прибавится сейчас еще одна фамилия — Покровский. Люди, не достойные его внимания и времени: вперед, вперед надо идти, а эти — тянут назад. Бурбулис никогда не поддавался чужому влиянию. Давно, еще в Свердловске, он внутренне отгородился от всех, с кем — тяжело, кто не воспринимал его умозаключения. Если слушать всех подряд, без разбора, не сделаешь и шага вперед, а русские — это их недостаток — очень любят поговорить.

Борис Александрович сконфузился. Ему было очень неловко сейчас перед Геннадием Эдуардовичем. Старика пригласили в театр, сначала на радостный, многообещающий спектакль «Перестройка», но он провалился, поэтому театр тут же выдал другую пьесу — «Демократия». С удовольствием посидев в зале, он собрался, было, в гардероб, сначала — за шубой, потом — по домам, но тут оказалось, что его шубу — свистнули, а дом сожгли…

– А вы думаете… — старик говорил сейчас так, будто бы он извинялся за собственную наивность, — …вы думаете, в 37-ом, когда на нас обрушились аресты, когда убили Райх и расстреляли Мейерхольда, кто-нибудь понимал, что происходит? Даже Сталин не понимал, уверяю вас, просто он — никогда не горбился, шел за стуком, за доносами, а остановиться — не мог. Я же говорю: не горбящийся был человек. Ночью хватают кого-то и везут на Лубянку. Тот с испугу показывает еще на кого-то — на десять человек. Надо же проверить! Время — военное, а враг — не дремлет. Не проверишь — тут же сам пострадаешь: расстреляют. Происходит обвал в горах: десять показывают сразу на тысячу, а тысяча — на всю страну!

Старик волновался и то и дело закидывал на нос очки. Сзади, на шее, их связывал шнур, если упадут, значит только на грудь. Старик конфузился, размахивал руками, и очки действительно могли упасть. Да он и сам их чуть было, случайно, не сбил — так волновался.

Старик никому не давал говорить.

– Был у нас такой Рыбин — чекист. Из охраны, между прочим, — он поднял палец, — Иосифа Виссарионовича. Пил, собака. Потому и сослали его в Большой театр — комендантом.

Этот Рыбин бахвалился… лично мне, лично… пьяный… говорил: на Лубянку в Большом театре работал весь Большой театр.

Если можно подписать одного, почему бы не подписать тогда всех?

Алешка усомнился:

– Агентов не хватит.

– У Сталина?

– Для связи.

– А вот Мариночка Семенова ничего не подписала! Потому что — умная была. Ее вербуют, а она идиоткой прикинулась. Тогда все гениально играли идиотов.

– В самом деле? — оживился Бурбулис.

– «Я живу в замке спящей красавицы на берегу лебединого озера…» — лепетала Семенова.

«Какая красавица»? Какой «замок»? — Чекисты понимающе переглядываются. Балетные, они же ногами думают. А Раневская!

– Фаина Георгиевна?

– «Хотелось бы «Георгиевна»! — говорила она, — «но вообще-то — Григорьевна»… Самая одинокая и самая наивная женщина в мире.

– Вы знали Раневскую? — не поверил Алешка.

– Ее знали… все, — строго сказал старик, поправляя очки. — А я — с ней дружил. Кто только не беседовал с Фаиной в нужном ключе. Даже… — старик поднял палец, — даже… Зоя Федорова, между прочим. Был еще какой-то молодой чекист. Совершеннейший дурак, как я понимаю. Фаина исцеловала его, как могла, потом за руку потащила под лестницу (а у них в театре — пыльные такие лестницы) и — прижала к груди.

Налетела, короче, как коршун: где ты раньше был, дорогой? Я ж готова! Где явки будут? По ночам, я всегда свободна, дай мне пистолет, я мечтаю о пистолете! Вербуй меня, вербуй, сынок, я — могила, я никому ничего не скажу, только Любке Орловой, потому как Любка врагов ненавидит, она — как товарищ Сталин, поэтому товарищ Сталин ей… симпатизирует, — ты… ты понимаешь меня, лейтенант?!

А встречаться… — Раневская сразу перешла на шепот, — будем здесь, под лестницей. Темно и романтично, нас никто не найдет! Мы сидим… как влюбленные, голова к голове, нос к носу… ты да я, ты да я…»

Бурбулис засмеялся:

– Гениально!

– Вот что такое настоящий театр, — заключил старик. — Но я — не понял зачем вы, все-таки, разгромили СССР?

Он с любопытством, но грозно смотрел на Бурбулиса.

– Потрудитесь объяснить!

Бурбулис примиряюще развел руками; он не знал, как избавиться от старика, а пока старик говорит он, украдкой, собирал в портфель какие-то рабочие бумаги, чтобы взять их на выходной.

– СССР разгромил Горбачев, — объяснил Бурбулис. — Когда возникли съезды народных депутатов, была возможность использовать их делегатов в качестве мотора для преобразования всей советской империи. Но Горбачев — испугался. Что он сделал? Отвечаю: начал бороться с той жизнетворной энергией обновления, которую сам же и открыл.

Колосс рухнул. А мы — всего лишь — оформили этот разгром юридически. То есть…
– Не-ет!.. — вдруг вскрикнул старик. — Что вы!.. — замахал он руками!

Бурбулис поднял глаза. Алешка хотел, было, что-то сказать старику, но Бурбулис, надменным жестом, властно его остановил.

– Не «нет», а «да»! — усмехнулся он. — Впрочем, сказать «нет» — всегда проще, чем сказать «да», — но старик сейчас ничего не слышал.

– Сам Союз, — наступал он на Бурбулиса, — никогда бы не рассыпался, извините меня!

– Не буду спорить, — улыбался Бурбулис, давая понять, что разговор — окончен, но старик опять ничего не слышал:

– Он же — семьями соединен, людьми, а семья — это самая надежная веревка на свете. Галина Уланова, великая балерина…

– Пусть к нам идет, — сказал Бурбулис, закрывая портфель. — Двери открыты.

– Это имя — как Юрий Гагарин. Известно всей планете. Но иногда… особенно — после войны… в Кремле были, знаете ли… тихие такие концерты. В крошечном зале. Для Политбюро и для Сталина. Галина Сергеевна и Вахтанг — танцевали, Вахтанг Чабукиани, пели Иван Семенович и Михайлов, иногда — Изабелла Юрьева, а мой дорогой Сереженька Образцов показывал куклы.

– По-моему, Уланова… не подписывала «Слово к народу», — вспомнил Бурбулис.

– А если б подписала?

– Я бы ее не принял.

– То есть… я сбил себя с толку? — вдруг воскликнул старик.

– В смысле? — раздражался Бурбулис.

– Вроде бы декларировалась свобода.

– И что? — Бурбулис, не стесняясь, выразительно смотрел на часы.

– А люди опять разделились на тех, кто подписал и не подписал. Зачем тогда… все эти съезды? Народные депутаты?

– Честно? Чтобы подавать реплики. Как у вас в театре.

Старик опустил голову. Потом медленно встал, сделал шаг навстречу Геннадию Эдуардовичу и протянул ему руку. – Извините, что отнял время. Рад был с вами познакомиться.

– И вам спасибо, — кивнул Бурбулис, нехотя пожимая его ладошку. — Мы, я вижу, стоим, пока, на разных позициях, но сближение неизбежно: демократические институты всегда хороши тем, что допускают право каждого человека на ошибку.
Борис Александрович стоял, опустив голову. Потом, вдруг, тихо сказал:

– Если б не вы, Советский Союз жил бы еще лет триста, как дом Романовых! Иосиф Виссарионович говорил, что Ленин так и не понял русского мужика, который живет только своим домом и, никогда, государством, то есть каждый мужик, настоящий мужик, это кулак, а вы, молодые люди, — старик обращался сейчас только к Бурбулису, — так и не поняли, что Советский Союз — это прообраз нынешнего Китая, там не в начинке дело — социалистический он… или еще какой-то. Он, что б вы понимали, и социалистическим никогда не был, потому что Ленин, выставив на пьедестал крестьян и рабочих, тут же ввел Торгсин. — Умные люди на то и умные, что б заботиться о тех, кто глупее их, иначе те, кто глупее, все снесут на своем пути. Ленин заложил ГУЛАГ (Сталин — построил, а Ленин — заложил), но счастливых людей все равно было больше. Их тогда было больше, чем сейчас. При равенстве счастливых людей всегда больше: если деньги — не ограничить, они потащат человека к новым деньгам. Но счастье — это не такая примитивная штука, когда человек может купить все, что угодно и отдыхать где угодно, на любых континентах; счастье — это сложнее. Тонкие материи меньше всего зависят от денег. Я понимаю Марину Цветаеву. Марина говорила: «Я люблю богатых; они — очень милые и всегда улыбаются!» Ее всю жизнь кто-то не понимал. Она — открыта для всех. Она хочет, чтобы люди были так же открыты. А тут — Милюков. Как говорил Милюков? — грозно спрашивал старик. — «Я окончил гимназию и университет, но Цветаеву — не понимаю!..»

Я отвлекся, но не совсем. Вот… бутылочка у вас. На столе стоит, — сказал Борис Александрович, кивнув на бутылку «Боржоми». — Какая разница этой бутылочке, что за водица в ней плещется? — Бутылка на то и бутылка, чтобы напиточек не разлился! Но если эту бутылочку сейчас… с размаха да об камни, она ж на такие осколки развалится, которые потом всех в кровь изрежут. — Всех! — повысил голос старик. — Особенно — на окраинах. СССР — не нормальная страна. Но воин — не было. А сейчас — будут. На каждом шагу будут войны. В XXI веке будет не много воин. Все-таки, люди умнеют. А в СНГ… в вашем… повсюду будут войны. Так всегда бывает: сначала — демократия, потом — войны. Как во Франции. После Бастилии. Примите это за аксиому, молодые люди, от человека, который знает, что никто не ссорится на земле так, как ссорятся — иной раз — муж с женой и так, как ссорятся между собой разные национальности, которых сама жизнь, казалось бы, давно отучила от ссор..!

Старик еще раз, вежливо, поклонился Бурбулису, незаметно поправил свой платок-подушечку и гордо направился к выходу. Бурбулис с кивком, отлаженым до блеска, сделал вид, что провожает его до дверей и, не попрощавшись с Алешкой, скрылся вдруг в комнате отдыха.

«Кто он, этот Бурбулис, — разозлился Алешка, — что бы дед сейчас так волновался?»

Алешка вышел вместе с ним на Ивановскую площадь. Тут выяснилось, что у Бориса Александровича нет автомобиля.

– Суббота, знаете ли, — извинился он. — У моего шофера — выходной, он и так внуков не видит…

Незаметно пошел снег. Опираясь на палку, которая то и дело съезжала в разные стороны, старик сделал несколько первых шагов и чуть не упал.

Даже здесь, в Кремле, снег почти не убирали.

Алешка хотел, было, вернуться обратно, в приемную, и — попросить машину. Да бестолку, наверное: никто машину не даст, уже поздно, по ночам — особый режим.

– Пойдемте, поймаем такси…

Он аккуратно взял старика под руку.

– Да как же так, Господи, вы ж раздетый… — заупрямился Борис Александрович.

– Ничего, идемте! Я закаленный! Я из Болшева!..

Дед тяжело опирался на его руку. Ноги скользили, но Алешка держал старика очень крепко. Они медленно спускались вниз, к Боровицким воротам, но тут, вдруг, подняв снежную пыль, мимо них пролетел кортеж Бурбулиса и Геннадий Эдуардович, как показалось Алешке, весело помахал им рукой…

Продолжение следует…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии