Домой Мартиросян Арсен Беникович Книга 108

108

47
0

108

 

Аляска! Если Сталин начнет (по варианту КВЖД) свой поход на Америку именно с Аляски, с бывших русских территорий, японцы, союзники Гитлера… — а они уже «по репетировали» в Перл-Харборе, — явятся со стороны Тихого океана, а Черчилль (вместе с немцами, разумеется) придет со стороны Атлантики, сколько… тогда… продержится Рузвельт? Соединенные Штаты Америки?

Гесс надеется встретиться с королем Георгом VI.

Через посредников: герцог Гамильтон. Канал отлажен заранее, за год вперед…

Гесс сделает королю предложение, от которого — под угрозой войны — Георг VI не сможет отказаться.

Именно королю, не Черчиллю!

Кто лидер нации? Виндзоры или Черчилль? Чей род важнее? Для Англии!

Следующий этап этой же операции: через четыре дня, 15 мая 1941-го года, в 7:30 утра немецкий «Юнкерс» пересекает  государственную границу Советского Союза.

Курс на Минск и на Смоленск. В 11:55 «Юнкерс» спокойно садится на взлетно-посадочную полосу военного аэродрома в Тушине.

Его ждет машина из Кремля. Летчик… — в «Новом русском слове», в Нью-Йорке, газете Валерия Вайнберга, работает бывший адьютант Жукова; он рассказывает: — летчик, один из заместителей Геринга, вручает полковнику Никитину, коменданту аэродрома в Тушино (под роспись!) личное письмо фюрера.

Кому? Сталину, разумеется!..

Говорили, оригинал потерян.

Как бы не так! Такие письма — не теряются!

 

                                                «Уважаемый господин Сталин!

Я пишу Вам это письмо в тот момент, когда я окончательно пришел к выводу, что невозможно добиться прочного мира в Европе ни для нас, ни для будущих поколений без окончательного сокрушения Англии и уничтожения ее как государства…

Однако чем ближе час приближающейся окончательной битвы, тем с большим количеством проблем я сталкиваюсь. В немецкой народной массе непопулярна любая война, а война против Англии — особенно, ибо немецкий народ считает англичан братским народом, а войну между нами — трагическим событием.

Не скрою, что я думаю так же и уже неоднократно предлагал Англии мир на условиях весьма гуманных, учитывая нынешнее военное положение англичан. Но оскорбительные ответы на мои мирные предложения и постоянное расширение англичанами географии военных действий с явным стремлением втянуть в эту войну весь мир убедили меня, что нет другого выхода, кроме вторжения на этот остров и окончательное сокрушение всей страны.

 Однако английская разведка стала ловко использовать в своих целях положение о «народах-братьях» , применяя не без успеха этот тезис в своей пропаганде.

Поэтому оппозиция моему решению осуществить вторжение на острова охватила многие слои немецкого общества, включая и отдельных представителей высших уровней государственного и военного руководства. Вам уже, наверное, известно, что один из моих заместителей, господин Гесс, я полагаю — в припадке умопомрачения из-за переутомления,  — улетел в Лондон, чтобы еще раз побудить англичан к здравому смыслу, хотя бы самим своим невероятным поступком.

Судя по имеющейся в моем распоряжении информации, подобные настроение охватили и некоторых генералов моей армии. Особенно тех, у кого в Англии имеются знатные родственники, проходящего из одного древнего дворянского корня.

В этой связи особую тревогу у меня вызывает следующее обстоятельство.

При формировании войск вторжения вдали от глаз и авиации противника, а также в связи с недавними операциями на Балканах, вдоль границы с Советским Союзом скопилось большое количество моих войск. Около 80 дивизий. Что, возможно, и породило циркулирующие ныне слухи о вероятном военном конфликте между нами, Советским Союзом и Германией.

Уверяю Вас честью главы государства, что это не так.

Со своей стороны, я с пониманием отношусь к тому, что Вы, господин Сталин, не можете полностью игнорировать эти слухи и также сосредоточили на границе достаточное количество своих войск…

Я хочу быть с Вами откровенным.

Я опасаюсь, что кто-нибудь из моих генералов сознательно пойдет на подобный конфликт, чтобы спасти Англию от ее судьбы и сорвать мои планы.

Речь идет всего об одном месяце.

Примерно 15-20 июня я планирую начать массированную переброску войск на запад с вашей границы.

При этом убедительнейшем образом прошу вас не поддаваться ни на какие провокации, которые могут иметь место со стороны моих генералов, забывших долг. И, само собой разумеется, постараться не давать им никого повода.

Если же если же провокации какого-нибудь из моих генералов не удастся избежать, прошу Вас: проявите выдержку! Не предпринимайте ответных действий и немедленно сообщите о случившемся мне по известному Вам каналу связи. Только таким образом мы сможем достичь общих целей, которые, как мне кажется, мы с Вами четко согласовали.

Я благодарю Вас за то, что Вы пошли мне на встречу в известном Вам вопросе, и прошу извинить меня за тот способ, который я выбрал для скорейшей доставки этого письма.

Я продолжаю надеется на нашу встречу в июле.

                                                                       Искренне Ваш, Адольф Гитлер.

                                                                                                14 мая 1941 года»

 

О том, что на июль, в Варшаве, запланирована встреча Гитлера и Сталина, об этом с Гитлером договорился Молотов, Александр Исаевич — знал.

Дезинформация? Гесс — дезинформация?

13 июня 41-го года — сообщение ТАСС:

 

«По данным СССР, Германия… неуклонно соблюдает условия советско-германского пакта о ненападении, как и Советский Союз, ввиду чего, по мнению советских кругов, слухи о намерении Германии порвать пакт и предпринять нападение на СССР лишены всякой почвы, а происходящая в последнее время переброска германский войск, освободившихся от операций на Балканах, в восточные и северо-восточные районы Германии связана, надо полагать, с другими мотивами, не имеющими касательства к советско-германским отношениям. СССР, как это вытекает из его мирной политики, соблюдал и намерен соблюдать условия советского-германского пакта о ненападении, ввиду чего слухи о том, что СССР готовится к войне с Германией, являются лживыми и провокационными…»

 

Сталин (через ТАСС) повторяет, почти слово в слово, все «аргументы» Гитлера.

Это нормально?

 

 

*********************************************************************************

 

Если бы Черчилль не арестовал бы Гесса, если бы альянс «Гитлер — Черчилль» состоялся, то альянс «Рузвельт — Сталин» не состоялся бы никогда. Все было бы так, как хотел Гитлер: Германия — СССР — Англия — Япония — Италия и другие союзники Гитлера…

Вот он, пакт! Точнее — его продолжение.

Гесс арестован, Сталин грозит Германии войной (надо только убрать урожай, то есть — правильно распределить горючее) и всенародно заявляет — при этом — о миролюбии Гитлера…

Солженицын ненавидел Сталина, Солженицын ненавидел — и воевал — с Гитлером, но Солженицын преклонялся перед Гитлером: в эти дни он играл мастерски!

Такой вот факт. Из жизни Иосифа Виссарионовича. В июне 41-го. Видя рост немецких дивизий вдоль всей границы Советского Союза, Тимошенко и Жуков, Генштаб, детально разработали «превентивный удар». А Сталин, «лицемерный заморский черт», как называл его Мао Цзэдун, вдруг раскричался:

– Вы что, Жуков?! Пришли пугать нас войной? Или хотите войны? Вам мало наград и званий?!..

Жуков разрыдался, его тут же проводили в другую комнату. Сталин вернулся к столу и вдруг бросил:

– Это все Тимошенко! Он настраивает всех к войне, надо бы его расстрелять… но он — хороший вояка…

Так и сказал: расстрелять. Чего стесняться, мы же в своем кругу…

Изучая Соединенные Штаты, «менталитет денег» (Америка — это деньги, деньги и еще раз деньги), Александр Исаевич, как ему показалось, разгадал причины огромного интереса Гитлера к Сталину и Сталина к Гитлеру.

Оба хотели власти над миром. Оба мечтали отрезать друг другу голову. Оба улыбались друг другу: ворон ворону глаз не выколет!

Самое главное, конечно, предостережение Рузвельта. У разных народов — разное отношение к смерти. При Сталине, в годы великих строек и военных, начиная с Халхин-Гола, конфликтов, смерть стала чем-то вроде «почетной обязанности»: «За родину, за Сталина!»

Лет пять назад немецкие коллеги предложили Александру Исаевичу побывать в Бухенвальде.

Зачем? И на расстоянии ясно: Бухенвальд – тот же ГУЛАГ, в чем-то и пострашнее. Злоумие Гитлера было еще и в том, что в его ГУЛАГе рядом со взрослыми людьми находились дети. Здесь из детей высасывали кровь.

– Кулачком, киндер, кулачком! – командовали белокурые немки, называвшие себя врачами.

На детских ручонках разрезались вены, в вены вбивались трубки. Дети знали: плакать и сопротивляться нельзя, иначе «злые дяди» тут же тебя куда-нибудь уведут…

Нельзя, что б уводили. А как не плакать-то, корчась от боли… – как? Они же дети!

Другой конец трубки вставлялся, но уже через тонкую иголку, в другую руку, взрослую, раненого офицера (немцы прежде всего спасали офицеров).

Иголок не хватало. На детях экономили. В условиях войны кровь негде хранить и Геббельса осенило: госпитали стояли рядом с концлагерями, а кровь брали всегда посвежу, от руки к руке…

Андрей Платонов, в 43-ем — спецкор «Красной звезды», — побывал в Рославле, в гитлеровском «лагере смертников». Тоже Бухенвальд. Только на нашей земле, на русской.

Записал в дневнике:

«Рославл. лагерь.

200 гр. эрз. хлеба с отрубями,

300-400 гр. баланды.

Людоедство: 50-60 трупов ежедневно съедались (нежные части).

400-500 чел. в день умирало. Из-за пайка хлеба удушали друг друга.

Евреи — все расстреляны.

Голод, эпид. заболевания. Тиф!

6000 кв.м. — пл. могил. 40 792 м3 — объем могил близ Вознесенского кладбища. 120 тыс чел. И еще не считаны могильники евреев.

Отдельно — тюрьма в Рославле. Сожжена. Обгорев. кости и мясо. На хоздворе — поджегшие. Расстреливали. Трупы обливали бензином и сжигали. Допрашивали с собаками. Показ. все  Ник. Гутман, доктор.

В каске — варка человека…»

Александр Исаевич ненавидит Рузвельта и ненавидит Черчилля. За их помощь – в войне – Советскому Союзу.

Именно так: Солженицын ненавидит союзников Сталина.

За «второй фронт» и ленд-лиз. За тушенку и шерстяные носки для солдат…

За все!

Как же так? Как! Он, Александр Солженицын, боевой офицер, без страха (два ордена!) сражавшийся против Гитлера, ненавидит тех, кто был с ним в окопах бок о бок?

Или пусть бы больше потеряла Россия? Своих людей? В этой войне?

Его слова, не приписано: «мировая демократия укрепляла советский тоталитаризм…».

Что сильнее: «развалинами Берлина удовлетворен» или «мировая демократия укрепляла советский тоталитаризм…»

Злость роднит самых разных людей. Ничто не роднит так, как злость. Главное оружие Сталина — злость. И гнев. Главное оружие Красной армии — злость. И гнев.

Злость на всех, сразу на всех; нельзя злиться выборочно. Злость на тех, кто угрожает из Берлина и злость на тех, кто после приказа № 227 (да и до приказа — тоже) ставит за спинами не только бойцов, их офицеров, но и генералов, эти тяжелые, хорошо вооруженные  загранотряды.

Как будто в них, в этих отрядах, стоят не русские парни, не советские бойцы, а немцы — фашисты.

На угрозы какая еще может быть реакция? Страх, что ли? У русских — только одна: дать по зубам! Сжать кулаки и кинуться в драку. Немедля! Кто-нибудь, — где они, эти книги и эти фильмы? — изучал приказ № 227? Реакцию бойцов? Всей Красной армии? Не дай бог, откроются — когда-нибудь — эти архивы. Сойдут с их полок к людям пыльные тома «личных дел». Солдат и офицеров. Офицеров и генералов. Генералов и маршалов, — не дай Бог!

Ельцин сказал Солженицыну, что в архивах ЦК КПСС и КГБ сейчас работает Полторанин. Все, что можно рассекретить, он рассекретит. Те материалы, где нет государственных тайн. Но и у них, у Ельцина и у Полторанина, духа не хватит, — Солженицын в этом уверен, — рассекретить труды советских дивизионных прокуроров.

А самое главное: донесения политработников. Что на самом деле происходит среди бойцов, какое настроение?..

…Александр Исаевич обернулся. На заднем сидении их с Наташей «Шевроле», в изрядно потрепанной папке, была небольшая тетрадка, завтра поутру у Александра Исаевича интервью с кинорежиссером Говорухиным — первое интервью Солженицына со дня победы в России демократии.

Александр Исаевич выделил для съемок утро, самое хорошее время: многое, многое надо ему сказать.

Самое главное: все способности власти необходимо направлять на рассвет своего народа. В России — испокон веков — перевес внешних усилий над внутренними. Хватит уже… — сколько можно, а?

Они ехали с Алей к природе — перевести дух…

Солженицын категорически отказался принять американское гражданство. Почему? Ответ прост: американское гражданство обязывает каждого гражданина США воевать против всех стран, всех народов, где — как считают американцы — существует «опасный режим».

В том числе, — внимание! — и против России.

Солженицын постоянно говорит и пишет о многообразии цивилизации. Россия занимает здесь самое видное место. Сколько раз он предостерегал Рейгана от конфронтации с русским народом! Он устал повторять, что демократия строится только «снизу», с местного уровня, — никак «не сверху», как сейчас у Ельцина. Его министры говорят о «шоковой терапии».

– Кто же свою мать лечит шоком? — удивляется Солженицын.

Но кто… кто?.. кто!.. слышит его сегодня в России?

Не забитым серными пробками ухом, а так, как должно слышать честные вопросы и правду? Ведь если сейчас, сегодня, опубликовать в печати всю правду о подлинных взаимоотношениях Гитлера и Сталина (в какой-то момент Гитлер так «распластался» перед Сталиным… а тому — что? много надо, что ли?..  — и правда поверил, что сейчас на земле он сильнее всех, что он — человекобог и предложил человечеству себя, Иосифа Сталина, как главную истину), — да, если все говорить, как есть, такая вонь начнется, такие крики пойдут… крики, обвинения, клевета… не каждое сердце выдержит!

Человечество ненавидит истины. Никогда они не откроют архивы так, как их должно открыть. Настежь!

Вот когда выяснится, — а страна к этому действительно не готова, — что в Красной армии было две Красные армии. Одна шла в бой, другая — под расстрел…

Когда половина страны ненавидит Сталина именно за эту войну, за бегство, за фальшивые лозунги, за коммунистов… — но как же так случилось, что потом, чуть позже, в 45-ом, Сталин и его маршалы, настоящие герои, такие… как Жуков или Рокоссовский… или выскочки, как Кулик, который в 41-ом, на Западном фронте, сам полез палить из орудий, в окопы, потом оказался в окружении, переоделся крестьянином и две недели бродил, обросший, по лесу, пока его не выловил специальный отряд НКВД, который Сталин отправил на поиски маршала Советского Союза, так вот: как же так случилось, что Великая Отечественная объединила вокруг Кремля, вокруг Сталина, абсолютно всех?

Всю планету?..

 

… И Вождь орлиными очами

                                                      Увидел с высоты Кремля,

                                                      Как пышно залита лучами

                                                      Преображенная земля.

 

                                                     

                                                      И с самой середины века,

                                                      Которому он имя дал,

                                                      Он видит сердце человека,

                                                     Что стало светлым как кристалл…

 

Свой дух вдохнул он в этот город,

                                                     Он отвратил от нас беду, —

                                                     Вот отчего так тверд и молод

                                                     Москвы необоримый дух.

 

И благодарного народа

                                                     Вождь слышит голос:

                                                    «Мы пришли

                                                    Сказать, — где Сталин, там свобода,

                                                    Мир и величие земли».

 

Стихи — так себе. Кто автор?

Анна Андреевна Ахматова.

Другой поэт, — хороший поэт, — Виктор Боков. В 28 лет был арестован за антисоветчину. Намыкался… Жил на земле с единственной целью, как он говорил: убить Сталина.

Сейчас —

 

Я Сталина ругать перестаю!

                                              В Сибирь из-за него я не поеду.

                                              Я на другой позиции стою:

                                              Зачем ругать? Он одержал Победу!

 

В приказе № 227, Сталин сказал: «Мы потеряли более 70 млн. населения…»

Интересно: товарищу Сталину можно верить?..[1]

Написать бы, — да?

Гитлер — Сталин — Хирохито — Черчилль — Гесс — Рузвельт.

Не по просьбе ли американцев, в Англии засекречены — аж на сто лет — все документы по Гессу?

Дальше: Ахматова — Платонов («Страна темна, а человек в ней светится») — Боков — Константин Симонов… — как все, почти все, вдруг совпали, почти… совпали, — а?

Написать бы, написать бы, написать бы!

Когда? «Красное колесо» забирает у Александра Исаевича всю его жизнь.

Он чувствует: больше он уже ничего не создаст.

Никогда…

А как хочется… Александр Исаевич даже набросал сейчас некий рассказ. Под условным названием: «Сон маршала Жукова».

Сон — с его слов. Рассказала Русланова, Лидия Андреевна, подруга. Та самая! Александр Исаевич — не поленился, тут же записал.

Старая привычка; он все конспектирует (для будущего), все записывает. Чтоб память не подвела!

Четырежды Герой Советского Союза, министр обороны, кандидат в члены Президиума ЦК…  — от прежней опалы нет и следа.

Спасибо, Никита Сергеевич: так высоко Жуков поднялся лишь однажды, в 45-ом, в Берлине, когда многие (американцы, прежде всего) считали его вторым человеком в государстве.

Мания величия, возведенная в культ.

Через несколько лет Сталин назовет Мао Цзэдуна «китайским Жуковым».

Это когда товарищи по партии назовут Мао «солнце Китая».

Обезьяна потянулась за солнцем, потому что хотела его сожрать. Обезьяны все жрут!

Пережив опалу, Жуков встречал Новый, 1953-й год, вместе со Сталиным. Никто не знает (и никогда не узнает), о чем они говорили в ту новогоднюю ночь. Для чего Сталин выдернул Жукова из Свердловска, из-за праздничного стола у ёлки, и приказал срочно явиться в Кремль.

Все это в прошлом: вместо Сталина — Хрущев, вместо опалы — кресло министра. Когда Жуков  (1957-ой), на крейсере «Куйбышев», подошел к Босфору, сигнальщик эскадренного миноносца «Бывалый», сопровождавшего «Куйбышев», принял от турецкого поста семафор: «Великому маршалу Советского Союза, высокочтимому полководцу Второй мировой войны! Приветствуем и поздравляем вас с заходом в турецкие воды…»

Жуков остолбенел. Рядом с ним, на капитанском мостике, стоял капитан первого ранга Владимир Михайлин, командир «Куйбышева».

– Они всех так встречают? — поинтересовался Жуков.

– Так встречают только маршала Победы Жукова, товарищ министр, — рапортовал командир.

И вдруг — сон.

Сон, после которого… стало страшно спать.

Именно так: стало страшно ложиться в постель. И кому? Маршалу Победы!

 

Сон маршала Жукова [2]

 

…Я стоял и любовался закатом, всматривался в побережье Гагры. Солнце закатилось и я заметил плавающих рыбок. Ух ты! Двух я тут же поймал. А их подружка, веселая рыбка, резвилась прямо у моих ног. 

Дразнилась: поймай меня, поймай!

Поймал. Бросил ее в лодку к другим рыбкам, но… что я вижу?

Хвост у нее рыбий, а голова змеи. Это ж не рыбка — змея!

А казалась рыбкой, веселой и нежной. Что с ней делать? Выпустить? Но разве змей выпускают? Я растерялся, а время идет, идет… И тут — вдруг — она как прыгнет мне на грудь. 

Вцепилась в сердце. И держит его в зубах!

Надо же, думаю — мое сердце, я его раньше никогда не видел. Сердце маленькое, ручная бомба в Первую мировую, аж дымится, оно ведь — живое еще. А змея жрет его, жрет!

Проглотить не может. Мое сердце у нее поперек горла стоит. Только тут я и разглядел: это не какая-нибудь экзотическая тварь, как в зоопарке, это самая обычная болотная гадюка — быстрая и решительная; я неуклюжий, даже прогнать ее не могу, а жало вьется вокруг моей шеи как живая веревка. Ах, думаю, сука, — сожрать меня хочешь? я схватился за парадный кортик, хорошо, он с собой, но гадюка — р-раз и — ускользнула! Спрыгнула. Прямо на землю. А у нее в зубах — мое сердце. Вон, как вгрызлась в меня эта тварь, а я — даже не заметил. Сердце свое проморгал. Стою и думаю: как же я… без сердца теперь? Где другое возьму? Так вот моя жизнь и окончилась. Я даже не понял, что за гадюка была, откуда она, кто ее ко мне подпустил? Но ведь кто-то же подпустил! Вот и унесла гадюка сердце маршала Жукова. Сожрать не смогла. Точно бы подавилась. Я еще постоял, постоял… думал, может вернется, может сердце отдаст. Так и упал, не дождавшись. Упал и умер; надо же, думаю, сколько раз я в атаки ходил, сколько раз я под пулями ползал, а помер от гадюки какой-то, из болота, размером-то всего — в две руки, но гадюка оказалась сильнее, чем я…

Я умер и тут — понимаю: вся ж моя жизнь была как смерть. А где радость? Не тревога, а радость? Я когда последний раз улыбался? Вон, на параде… последний раз, взял и валился с лошади, хорошо хоть живой остался, из «Победы» все бриллианты посыпались, это ж какой удар был! Послали солдат, они их потом под камнями искали…[3]

Знак был? Знак! Ждет тебя, маршал, падение.

Сам виноват? Людей мучал? Меня мучали и я — мучал. Меня мордовали и я — мордовал. Если б я Сталиным был, я б что? не расстреливал? А как по-другому, если не расстреливать? Это у нас строй такой. Строй, когда все — перед строем. Военная страна! Тут хочешь — не хочешь, а совесть и боль пропадают. Разве совесть войну вынесет? Вот и ходим мы… все… как живые мертвецы. Мертвецы в орденах. В бриллиантах и со звездами. Я ж когда выпью, когда мне все нипочем, когда любой страх отпускает… я ж все равно не улыбаюсь.

Хочется рассмеяться. Да так, чтоб колики были, чтоб грудь ходуном ходила и все медали тряслись… — хочется, а не могу. Если побольше выпью, еще хуже станет, я пробовал. В такой стране, как у нас, всем не до смеха. Слишком много трудных пространств. С ними нельзя справиться. С Антарктидой можно справиться? А со Сталиным? Как говорил Мао в Москве? Косыгину? А?.. «Я сам напишу книгу об ошибках и преступлениях Сталина. Но она будет настолько ужасна, что я не разрешу ее публиковать в течении десяти тысяч лет.»

Сказано! Косыгин? Молча кивал головой… 

Берия был бы хороший руководитель, только он еще страшнее, чем Сталин. Или Троцкий. Хотя нет, — этот еврейчик был самый страшный, а в целом — хрен редьки не слаще!

И где он, наш великий русский народ? Как же так получилось, что он — великий народ — отдал им себя? Даже еще и радовался: Ленин, Ленин, Ленин! Сталин, Сталин, Сталин!

Так и жди, что змея выползет. Болотная гадюка.

Выползет — и сожрет твое сердце…

 

Мысль о «трудных пространствах» не оставляет Александра Исаевича. Человек — он ведь уже повсюду, он и космос хочет взять в свои руки. Но это же не правильно, что человек — уже повсюду. Надо бы и природе хоть что-то оставить. Американцы — молодцы, слетали на Луну. И тридцать лет уже не летают. Значит можно… не летать?

Было бы нужно, был бы в этом смысл, так летали бы, не остановишь!

Подвиг? Конечно подвиг, еще какой! Так и у Сталина — одни подвиги. Гонка подвигов: быстрее, выше, сильнее! Получилось, получилось у Иосифа Виссарионовича, действительно получилось —  раздуть народ. Он красиво преподнес – всей планете – подвиг Чкалова, папанинцев, Гризодубовой и ее подруг, Стаханова…

Граждане Советского Союза научились, наконец, ценить труд.

Свой собственный труд.

Хрущев, вслед за Сталиным, тоже, мастерски, вел эту линию. Но один раз дал промашку. Недооценил значение полета Юрия Гагарина, не стал слушать Королева, назвавшего (по телефону) кандидатов — Гагарин, Титов, Нелюбов, — какая разница?

Даже, совсем уже глупость, на старт не приехал. Как он об этом жалел! А очнулся — лишь в тот момент, когда весь Советский Союз высыпал на улицы: «Мы — первые!» И распорядился о торжественной встрече героя, сам поехал на аэродром…

…На самом деле Александр Исаевич был еще очень крепок. Он как-то задержался в одном возрасте. Ему трудно, невозможно дать его семьдесят, хотя он, надо признаться, всегда, даже молодым, выглядел старше своих лет: он и бороду-то отрастил только лишь затем, чтобы не тратиться на лишнее бритье.

Лицо человека, затерявшегося в веках.

В их с Наташей доме, в Пяти Ручьях, есть часовенка. Всегда, даже в дни больших церковных праздников, Солженицын приходил сюда, к Нему, один. Потому что только здесь, перед образами, он был не так одинок.

Да, вера, великая и испепеляющая вера – от божественного слова «величие».

Горит свеча перед образами. Какой огонь! Какая благодать!

Огонь не всегда благороден и красив. Настоящий огонь ужасен. Особенно лесные пожары. Но огонь, свечи перед образами – особенный огонь, торжественный. Ветры, комнатные сквозняки терзают его из стороны в сторону, только он, этот огонь, все равно поднимется, взметнется, он сильнее, чем ветры… это и есть служение

Александр Исаевич внимательно смотрел на Наташу:

– Я ведь сейчас… таран раскола?..

Выражение его лица никогда не менялось, но какая-то тайная мысль вдруг так его ударила,  так цапанула, он даже нахмурился. Люди, переносящие любую боль на ногах, в душе – самые беззащитные.

Наташа тут же остановила машину. Они сидели рядом, как провинившиеся школьники.

– Раскололи мы зэков, Наташа. Сосморкано наземь.

– Каких зэков? – не поняла Наталья Дмитриевна.

Машина неловко приткнулась прямо на дороге, у небольшого сугроба. Наташа думала, что Александр Исаевич выйдет на воздух, расправит плечи, но он сидел как мертвец.

Наталья Дмитриевна испугалось.

– Саша… Ты сказал неправду.

Она положила ему на колени руку, словно хотела его согреть.

– Если бы неправду… – усмехнулся он.

Наташа никогда не говорила с Александром Исаевичем о ГУЛАГе, но однажды все-таки не удержалась, спросила: что там, в лагере, было самым страшным. Солженицын ответил: как-то раз он проснулся от шороха. Лагерники знали каждый шорох, но это был особенный шорох, ни на что не похожий. Александр Исаевич насторожился и приподнялся: вши стадом сбегали с тела его мертвого соседа. Помер он час назад, не раньше, труп медленно остывал, и вши покидали труп с  тихим скрежетом…

– Мы считали, Наташа, «Архипелаг» – главный экспонат в будущем музее советской коммунистической инквизиции. Равенства в бесправии. И когда Михаил Сергеевич великодушно объявил «гласность»… вот же, господа коммунисты, вот они, все ваши преступления,  вся кровь, все трупы, живые и замученные, по всей стране, в каждом городе и в каждой деревне, все пронумеровано и подшито.

«Архипелаг» начинает, а все, кому есть что сказать, продолжают: кто крохоткой в тетрадке, кто большой развернутой строкой, кто рисунком… – разве наш «Архипелаг» недостоин сейчас надежд и внимания читающей России?

Наталья Дмитриевна всегда слушала Александра Исаевича очень внимательно. И — никогда не перебивала, да он и не умел говорить долго. Давно замечено: если Александр Исаевич волновался, он вдруг начинал жестикулировать, говорил все быстрее и быстрее, почти скороговоркой. Его степенность, благообразность сразу куда-то пропадали. И в такие минуты становилось видно, как он одинок, на самом деле, как беззащитен: мрамор таял, как снег.

– Но ведь посмотри: лагерники после «Архипелага» наоборот раскололись. И мы видим сейчас взаимную отчужденность зэковских сердец…

– Ты не прав, Саша, — пожала плечами Наталья Дмитриевна. — Что ты хочешь от поглупевшей, уже мало что читающей страны?

Наталья Дмитриевна всегда была очень спокойна. У этой женщины — поразительное чувство собственного достоинства; между Натальей Дмитриевной и людьми (любыми людьми) сразу, как только она входила в какую-то аудиторию или начинала что-то говорить, возникало благородное чувство дистанции; Наталья Дмитриевна совершено не хотела держать себя с своими собеседниками на расстоянии вытянутой руки, но это происходило как-то само собой… почему? потому что по-другому и быть не могло!

– Копелев, Лакшин, Войнович, Эткинд… — быстро загибал пальцы Александр Исаевич, — ясно же выбрана линия: опорочить имя. В Древнем Риме был когда-то такой обряд – изъятие имени…

– Нобелевские имена не умирают, — возразила Наталья Дмитриевна.

Он сидел, погруженный в себя, и говорил с трудом, спокойно, но твердо:

– Поехали, наверное… Когда едешь, веселее как-то… – предложил он.

«Шевроле» завелся только с третьего раза. Совсем, совсем хилый, продать бы его поскорее…

Александр Исаевич не заметил, как они с Наташей повернули назад, к машине. И не заметил, что ветер стих, что стемнело, что на небе вот-вот появятся первые звездочки.

Так же молча они с Наташей сели в машину и вернулись домой. Александр Исаевич так и не обозначил точную дату (хотя бы год) возвращения в Россию, но с «Евреями» все-таки решил повременить: очень интересно, как Москва примет его передачу с Говорухиным, что в «Останкино» вырежут, а что оставят. И самое главное, останутся ли в эфире слова, которые он будет – открыто и прямо – говорить о Ельцине, ведь по сути это первое, глаза в глаза, его обращение к нации…



[1] Обращаясь перед решающей атакой на Москву к солдатам Восточного фронта, Гитлер говорил:

                                                                                         «Солдаты!

Глубоко озабоченный вопросами будущего и благополучия нашего народа, я еще 22 июня решился обратиться к вам с требованием предотвратить в последнюю минуту опаснейшую угрозу, нависшую тогда над нами. То было намерение, как нам стало известно, властителей Кремля уничтожить не только Германию, но и всю Европу.

   Вы, мои боевые товарищи, уяснили за это время два следующих момента:

   1. Наш противник вооружился к готовившемуся им нападению буквально до зубов, перекрыв многократно даже самые серьезные опасения.

   2. Лишь Господь Бог уберег наш народ да и народы европейского мира от того, что эти варвары не успели двинуть против нас десятки тысяч танков.

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии