1001 сайт в одном портале: я и мои друзья, журналисты, отвечаем за каждое своё слово.

Русский ад продается:

Москва

«Молодая гвардия»
«Библиоглобус»
«Москва» (на Тверской)

Санкт-Петербург:

СПБ ДК на Невском

Магазины России:

«Читай - город»
«Лабиринт»
«Буквоед»
Сеть «МДК»

 

Электронная книга

Global Look Press/ Юрий Пилипенко
Global Look Press/ Юрий Пилипенко

"Один день из жизни Иннокентия Смоктуновского"

30/08/2019

Озвучку он ненавидел. А кто из актеров любит озвучку?

Год прошел, если не два, ты уже плохо помнишь (или совсем не помнишь), что год назад или два года назад было там, на съемках, ведь русское актерство – всегда с душой, а там, где душа, там самозабвение.

Его нельзя повторить! Великая Елена Полевицкая, играя Катерину в «Грозе», однажды так вошла в роль, что бросилась на берег Волги – топиться. Насилу остановили: Елена Александровна очнулась только на крутоярье, на берегу Ангары, потому что это был Иркутск, а не Калинов Островского, март-месяц и на Ангаре – лед…

Очевидцы говорили (и даже писали в местной газете), что потом Елена Александровна весь вечер пила водку в компании актеров и – смеялась над собой: надо же, доработалась! Так «вжилась в роль», что потеряла ощущение сцены.

Иннокентий Михайлович тоже болен этой болезнью: все время перерабатывает. Первоначальный замысел разрастается от репетиции к репетиции. Обвал в горах! Ему бы остановиться, отдышаться, а он копает, копает, копает…

Леночка, звукорежиссер «Мосфильма», от нечего делать рисовала чертей на монтажном листе. Режиссер Наумов бросился на проходную: встречать Джигарханяна, он опаздывал, а Иннокентий Михайлович чуть-чуть задремал: дорога на «Мосфильм» его утомила.

Болит, болит; кажется, кто-то схватил Иннокентия Михайловича за сердце рукой и сжимает его как резиновую грушу.

Сожмет – отпустит, сожмет – отпустит… Смоктуновский только что перенес инфаркт. Врачи говорили, инфаркт у него не первый, похоже, значит все другие инфаркты он перенес на ногах.

За что муки такие? – Нет, история Полевицкой его не удивила; в «Царе Федоре» с ним происходило - иногда - тоже самое. Разумеется, он не выскакивал, как сумасшедший, из театра и не искал берег Волги, но он мог часами после спектакля лежать у себя в гримерке – совершенно разбитый. А если б выпил сейчас хоть рюмку водки, как это делал через стенку от него Женька Самойлов, ему было бы еще хуже и еще тревожнее…

Как говорил Перец Маркиш, «вы сами берете себя за руку и ведете себя на казнь…»

Армен – гад, опять опаздывает, хотя вчера клялся, что будет «как петух по солнцу». Он, Смоктуновский, глазам своим не поверил, когда там, в санатории под Домодедово, где он долечивал свой инфаркт, вдруг появился Армен.

Санаторий знаменит: здесь в 66-ом умерла Ахматова. Накануне она долго гуляла по парку, потом вдруг присела на заснеженную скамейку, и попросила о помощи…

– Отходились мои ноженьки, – прошептала Ахматова…

Скамейка цела. Она похожа на гроб. С тех пор к ней никто не подходит. Ее ни разу не чинили и ни разу не красили.

А он подошел. Сел…

Зачем?

Из любопытства, наверное…

Там, в санатории, Армен сразу сел за его столик. Заказал ужин и принялся говорить, говорить… Заболтает кого угодно! В этом странном фильме Наумова, именно Армен – его главный и, по сути, единственный, партнер. Иннокентий Михайлович (он во всем видит подвох) даже решил, что Наумов специально подослал к нему Армена! Знал, что Иннокентий Михайлович сделает все, чтобы отказаться от озвучки, – какая озвучка, если у него только что был инфаркт? Озвучить может и кто-то друго это же - кино!

Картина и в самом деле странная. Сейчас все фильмы странные. И все сделаны на скорую руку, сняты одной камерой... кино, не похожее на кино!

Приходится сниматься. Деньги нужны как никогда. В семье у Иннокентия Михайловича сейчас никто не работает, сын, пристрастился к выпивке да и у Маши не все ладно. Иннокентий Михайлович устроил дочь в Большой театр, но Маша так быстро толстеет, что ее почти не выпускают на сцену …

Он дремал где-то с полчаса, не меньше... – может быть и хорошо, что Армен опаздывает?

Сладкая дрожь приятной волной пробежала по телу.

– Доброе утро, Иннокентий Михайлович, – улыбнулась Леночка.

– Доброе... – он притворно растворился в улыбке. Иннокентий Михайлович привычно улыбался всем, кто к нему обращался, но смотрел всегда как бы поверх головы.

Иннокентий Михайлович так сроднился со своей масочкой, что никогда с ней не расставался. И она, эта маска, к нему приросла. На самом деле, Иннокентий Михайлович улыбался Леночке вполне искренно, как если бы в спальню сейчас вошла бы Соломка, его обожаемая жена. В последнее время Иннокентий Михайлович серьезно увлекся Любой Полищук (и не стеснялся встречать ее после спектаклей в «Эрмитаже»), но это, на самом деле, ничего не значит: актеры - как поэты, нельзя им без увлечений…

– Простите, Леночка, я храпел?

Он с интересом смотрел на девушку.

Рыжая, худая, с косой, и коса завита на голове как пшеничный колосок…

– Нет. Вы не храпели, а сопели, – сообщила Леночка. И усмехнулась:

– Сладко-сладко!

– Сладко?

– Прям... по-детски.

Он растекся в истоме:

– Знаете, Леночка, улитка... она спит три года! Как здорово, да? – Иннокентий Михайлович вытянул ноги и удобно устроился в кресле. – Три года спать! Улитка – мой кумир.

– Вы поспите еще,– предложила Леночка. – Армен Борисович будет минут через сорок, не раньше. Он звонил.

– Нахал, – зевнул Смоктуновский. – Удивительно, Леночка, вы подумайте, сэр Уинстон Черчилль напивался два раза в день. Постоянно! Ел все, что хотел, даже когда врачи сажали его на диету, и дышал только дымом, потому что не выпускал изо рта сигару. А прожил девяносто лет! И знаете... – Иннокентий Михайлович вдруг сделался как заговорщик и перешел на шепот, – ...знаете почему? Сэр Уинстон всегда спал после обеда. Каждый день! Как... улитка. Черчилль очень похож на улитку, – правда? Вы не находите?

Даже засыпая, Иннокентий Михайлович засыпал не сразу: думал о чем-то о своем, ворочался, ворочался… и думал, думал, думал…

У него – сверхчувствительность птицы. Ему всегда интересно с самим собой и всегда хорошо. Нескучно! Ему всегда есть о чем с собой поговорить…

...А вот, если бы та «Гроза», антреприза Полевицкой, если бы это был бы не спектакль, а фильм? Съемки фильма? Разве здесь, на озвучке, в этой тупой, изнуряющей студии, где вокруг тебя - только змеиные головы микрофонов… разве здесь – здесь и сейчас – можно повторить тот актерский взлет?

Полная гибель, между прочим! Всерьез!

Нет... – что угодно можно сыграть, кто спорит, любой «взлет», любое «падение», ибо «искусство представления» и «искусство переживания» не отделены – наглухо – друг от друга; в какие-то минуты любой актер «представляет», в какие-то – «переживает», но когда роль вдруг так закручивает тебя, что сцена действительно улетает из-под ног... – послушайте, господа режиссеры, эти минуты не повторяются!

Смоктуновский знал, что он раздражает очень многих своих коллег. У него – слабый голос. На сцене его почти не слышно. На репетиции «Царя Федора» народный артист СССР Евгений Весник, известный хохмач, тоже перешел однажды на шепот. В наглую!

Режиссер Борис Иванович Равенских остановил репетицию:

– Прекратите бормотать, Евгений Яковлевич!

– Почему? - удивился Вестник. - Ему можно… – он небрежно кивнул на Смоктуновского, – а мне нельзя?!

Малый театр не принял Иннокентия Михайловича.

Герой-любовник, которого вот-вот выставят за дверь!..

Так же было и в «Идиоте» у Товстоногова. Актеры как могли издевались над ним, особенно – Полицемайко, известный мастер, «народный СССР»:

– Вам, голубчик, ничего не надо играть! «Идиот»… – это же для вас написано… просто для вас! Покажите свою физиономию, и - все, спектакль готов, не мучайте ни нас, ни себя…

Леночка была сейчас сама любезность:

– Кофе, Иннокентий Михайлович? Сварить?

– О да, конечно... – он опять разулыбался. – Хотя, погодите, что вы! Мне же нельзя!

И он - в этот момент - так опечалился, будто услышал свой смертный приговор. Леночка как-то с опаской поглядывала на Иннокентия Михайловича: коллеги предупредили ее, что он – чуть-чуть тюкнутый.

– Скажите, а вы поете? – вдруг спросила Леночка.

– Я?.. – удивился он. – Как ворона.

– Надо же... – смутилась девушка. – А как тогда жить?.. Русскому актеру?Боярский, говорит, выживают только те, кто поет. На корпоративах.

Иннокентий Михайлович вздохнул:

– Значит, я не выживу... – согласился он и опять закрыл глаза.

Там, где Смоктуновский, всегда есть интеллектуальная изощренность. Смоктуновский не играет, а как бы просачивается в роль. Все его герои, даже обычные люди, такие как Колонцев в «Запретной зоне», несводимы к единству обличий. И дело здесь не во «вхождении в роль», как пишут критики, а во вхождении – каждый раз – в мысль, то есть - в такое эмоциональное состояние, когда ты совсем-совсем не ты… «другой стал человек», как говорит в «Царе Федоре» князь Василий Иванович Шуйский.

И кто знает, кто объяснит, что происходит с актером, с его психофизикой, с его «подкоркой», наконец, когда актер стоит, как Полевицкая, как бы на пороге «двойного бытия»: между жизнью и смертью?

Андрей Александрович Миронов, commediante in fortuna, в Риге, на гастролях, не доиграл «Женитьбу Фигаро». Упал прямо в руки графа Альмавивы – Саши Ширвиндта.

Бедный, бедный Андрей! Уйти в 46 лет от аневризмы мозга… Замечательный нейрохирург Эдуард Канцель, случайно оказавшийся - в тот вечер - там же, на Рижском взморье, скажет потом: череп Андрея был полностью залит кровью. И в этом адском бульоне плавали кусочки его мозга…

Смоктуновский и Миронов вместе работали в «Берегись автомобиля», прелестной картине Рязанова. Он играл Деточкина после «Гамлета» и вдруг подумал, что Миронов, наверное, был бы хороший Гамлет! Просто он не в том театре работал... – ему бы в Питер, к Товстоногову, но у Товстоногова уже были Юрский, Олег Борисов, так что вряд ли бы срослось…

На словах: «Да! Мне известно, что некий вельможа был к ней одно время неравнодушен…», Фигаро–Миронов стал - вдруг - пятиться назад, прислонился спиной к витому узору беседки, и еще раз, уже не совсем членораздельно, попытался сказать те же самые слова:

– Мне известно… некий… вельможа…

К нему бросился Ширвиндт.

– Голова, Саша... голова… – шептал Миронов… Вместе с директором театра Ушаковым в «Скорую» юркнула дочь Андрея Александровича – Маша. И когда «Скорая» подлетела к больнице, Миронов попытался, не приходя в сознание, опять договорить те слова из монолога Фигаро, которые он не успел сказать на сцене:

– Ее… разлюбил… она оказывает… предпочтение мне… Мозг разорван, мозг! Но актер Андрей Миронов отстраняет собственную смерть:

…она оказывает… предпочтение мне…

Смерть, отойди! Еще четыре слова, недоговоренные там, на сцене... только тогда я умру…

Что происходит с актером, когда он - на сцене - забывает, что он актер? Кто ответит на этот вопрос?

…Армен – блестящий партнер, легкий! Может сыграть все, что угодно, хоть бы и всех людей на улице! Но - это совершенно неорганизованный человек. В нем есть небрежность и отсутствует главный мотив: линия жизни. Ему не интересно (да и некогда) прикладывать к душам людей барометр. Его заводят только те страсти, которые соответствуют его характеру, и этот… небрежный взгляд на людей… когда-нибудь его подведет, вопрос времени…

Там, в санатории, Армен действительно говорил с ним только об озвучке. Нет темы важнее! Фильм Наумова – странный, – говорил Армен, – никто не спорит! Но эпизод, где молоко фонтаном бьет из товарного вагона – это гениально, значит… как же без Смоктуновского?

Здесь важна интонация, а Смоктуновский – это и есть интонация! Да и продюсеры платят только «по результату». Не возвращать же деньги из-за какого-то там инфаркта..?

Уболтал, короче. А теперь – исчез. Это нормально?

 

***

 

Болит сердце, болит... – такое ощущение, кто-то схватил его сердце и держит как мышь - за хвост. Захочет – подкинет, захочет – отпустит... вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз…

Герой социалистического труда, народный артист Советского Союза, лауреат Ленинской премии Иннокентий Михайлович Смоктуновский был единственным актером в Советском Союзе, кто сам, добровольно, в 1946-ом попросился в концлагерь. За колючую проволоку.

В товарном вагоне, среди крыс, на соломе, он неделю катился из Красноярска в Норильск. Другие поезда, пассажирские, шли из Красноярская в другую сторону. Куда угодно, только не в Норильск, потому что Норильск – единственный город в СССР, где не было Советской власти.

Только управление Норильлага во главе с генералом Зверевым.

 

«Даю настоящую подписку Управлению Норильского комбината и Норильлага МВД в том, что нигде и ни при каких обстоятельствах не буду сообщать какие бы ни было сведения, касающиеся жизни, работ, порядков и размещения лагерей МВД, а также и в том, что не буду вступать с заключенными ни в какие частные или личные отношения... Смоктуновский И.М.».

 

Он знал: там, в Норильлаге, никто не будет копаться в его биографии. Зачем, если он и так – сам! – приговорил себя к тюремному сроку?

В Норильске этот парень поменяет все: анкету, семью, фамилию, национальность, биографию…

Жизнь!

Он даже играет – с тех пор – так, будто заплетает следы.

У каждого актера есть свой любимый образ. Обычно – с молодых лет. У Ахеджаковой – это коза. В московском ТЮЗе, в какой-то детской сказке, она неплохо играла козу. С тех пор она везде немножко... коза. Толя Равикович, знаменитый Хоботов в «Покровских воротах», прославился в роли Карлсона. В сказке! С тех пор - он всегда немножко Карлсон. А Смоктуновский – это мышка-норушка! И он действительно сейчас играет так, будто заплетает следы…

Это перелом руки сразу заметен. Перелом души – не всегда…

Год назад Смоктуновский вдруг признается журналистам: тогда, в 46-м, он вцепился в Норильск «как собака в мерзлую кость». Здесь, на Заводской улице, в деревянном доме-общежитии на восемь актерских семей, живут «ссыльные морды»: актеры Георгий Жженов, Эда Урусова с мужем, Константин Никаноров, Всеволод Лукьянов, Николай Рытьков…

И он, Смоктуновский. «Вольняшка».

«Ссыльные морды» – 80 тысяч человек. «Полноправное» местное население.

Заключенных – 250 тысяч. «Вольняшка» среди актеров один: Смоктуновский.

– Когда-нибудь, Римма, приедет «воронок»… и меня – увезут... – шепчет он Римме Быковой, своей жене.

Увезут? Куда? За что? Какая тайна преследует – всю жизнь – этого человека?

...На «Мосфильме» сейчас как на кладбище. В коридорах почти нет людей, индустрия стоит, студии полууничтожены, павильоны, когда повезет, сдаются под «Утреннюю почту», «Фабрику грез» и разную шнягу…

Сад, заложенный Довженко, будет вырублен, это уже решено. Здесь, на берегу Москвы-реки, вылезет, по слухам, огромный жилой комплекс - какие-то элитные «Ключи»…

Для хапуг.

Почему-то Иннокентий Михайлович вдруг вспомнил 70-й год, Андрона Кончаловского и «Дядю Ваню»: озвучка фильма была адовой. Все, что Смоктуновский видел на мониторах его раздражало: «не так, не то и не туда, вообще!» Как-будто «суховей опять обдал сердце тоской»... – жаловался он Ирине Мирошниченко; из всех актрис он любил ее больше всех. Раздражал даже Бондарчук, хотя Смоктуновский тайно его боготворил.

Именно тайно, никто об этом не знал: Иннокентий Михайлович был серьезно, «до неприятной истомы» обижен на Бондарчука. Когда холодный и надменный Олег Стриженов, советский «Жерар Филиппов», как называли его французы, публично выхамил Бондарчука и отказался от

роли князя Андрея (их даже Фурцева не смогла расцепить), Бондарчук тут же пригласил Смоктуновского1.

Пробы Смоктуновского шли несколько дней и были, по общему мнению, «прекрасными», но вот беда: по росту, Смоктуновский на голову выше, чем Бондарчук. И как бы смотрелись тогда на экране ночные прогулки Андрея и Пьера по каменным набережным?!

Василий Лановой тоже мог стать князем Андреем. И тоже не стал. «Фурцева приказала взять Тихонова…», – развел руками Бондарчук.

Но здесь, в «Дяде Ване», в этом настоящем русском доме, с верандой и самоваром, где летом - так жарко, так душно, что гаснут свечи и трещат, задыхаясь, книжные шкафы, где за печкой скребутся мыши, как же без них, без мышей, а из открытых дверей с просмоленными косяками снопом врывается солнце... – в «Дяде Ване» Бондарчук был удивительным Астровым. То есть все, кроме Смоктуновского, понимали, что до такого Чехова еще сто лет в мире никто не дотянется – ни Питер Штайн, ни Питер Брук!..

А «Царь Федор»? Что он устроил, этот Смоктуновский, режиссеру Равенских на генеральной репетиции?

«Я призывал немедленно закрыть все это безобразие, списать за счет творческой требовательности к пьесе…»

Три года ежедневных мук! И Равенских, между прочим, работал только с ним, со Смоктуновским, хотя на царя Федора был заявлен другой великий артист – Виталий Доронин.

В нем, в Смоктуновском, всегда, в любое время суток, присутствуют как бы два человека. И - такие разные! Одного нельзя не любить, он блаженный. Другого хочется как можно скорее убить, он ябедник и идиот.

Перелом души! Еще раз: это перелом руки заметен сразу... А перелом души? Не всегда…

Они были, были в русском театре, актеры с переломанной душой: Орленев, Ходотов, Добронравов, Романов, Олег Борисов, Извицкая, Вилькина, Даль, Валентин Никулин, собравший в это кулаке, в своем Смердякове всю Россию сразу, даже «допетровскую»… - на Западе таких актеров зовут «неврастениками». Плохо и не точно. Можно просто сказать: русские!

… Деревня, где родился Смоктуновский, была черте где: 120 километров от Томска, к северу, там, где заканчиваются новосибирские земли. Он родился 28 марта 1925-го, а летом 1929-го, в разгар коллективизации Миха Смоктунович, его отец, перевез жену Анну и детей в Красноярск.

У Смоктуновичей были: лошадь, две коровы, десять овец и две свиньи.

Все это – забрали и поздравили: теперь вы колхозники! – Нет уж, к черту! На Руси никогда не было колхозов, – семья Смоктуновичей уехала в Томск, но в Томске было слишком много крестьян, бежавших, как и они, от «подлюки-коллективизации»: людей хватали прямо на улицах и тут же, на глазах и распихивали по тюрьмам.

Говоря о каком-то чудике, который был чем-то похож на Мышкина, Смоктуновский скажет Алле Демидовой: «Он был в лагерях 17 лет. А князь Мышкин 24 года жил в горах…»

Князь Христос…

Почему там, в вагоне товарного поезда, Мышкин-Смоктуновский не просто сжался, нет, а как бы сам – вдруг – сложил себя в комочек? Холодно? Не только! Просто он весь сейчас – как ворованный воздух. И в Питер Мышкин-Смоктуновский тащится как на собственное кладбище. Чтобы умереть! Или – сойти с ума. Почему до Мышкина, до БДТ, то есть до тридцати с лишним лет, у Смоктуновского нет ни одной значительной работы? Ведь он – внимание! – сыграл уже более 150 ролей! И ни в одной - не раскрылся? Или... как актер, Смоктуновский растет (внутри себя) только из страха?

Из своего собственного страха? Из своей тайны?

– Слышали новость, Иннокентий Михайлович? – спросит Смоктуновского режиссер Саша Прошкин, садясь в мосфильмовскую «Волгу». – Сегодня убили Зою Федорову…

Вся Москва говорила об этом с самого утра.

Смоктуновский осторожно прикрутил в машине стекло.

Потом обернулся:

– Запомните, Александр. Я – следующий!

В 1932-м, когда в Красноярске начнется голод, родители Смоктуновского, Миха и Анна, выгонят Кешутку и Володю, старшего брата, на улицу. С родителями будет только маленький Аркаша, а эти двое... ну что ж, пусть живут как хотят, воровством прокормятся или еще каким… не хорошим делом. А помрут – так помрут, вон сколько детишков сейчас погибает…

Голод в Красноярском крае был сравним с голодомором на Украине.

Надежда Петровна, сестра отца, сжалилась над Володькой и Кешей, от души покрыла «жидовню», Миху да Анну, русским отборным матом и забрала мальчишек к себе.

Баба Надя жила в районе старого базара. Кешутка днями бродил здесь, за этим серым, вонючим забором, среди лошадей, повозок и людей, надеясь хоть что-нибудь выпросить или стащить…

В голод кто подает? Он все время хотел есть. Высокий, невероятно худой, ноги – как два колоска, а физиономия – толстая-толстая, просто монстр на глиняных ногах с рисунков Дали.

Кешутка воровал. Однажды его поймали и здорово по-колотили. Он запомнил только, что от мужика, догнавшего его «одним прыжком», воняло самогоном, а рожа у него была как «неразорвавшийся снаряд».

Эх, наслать бы ему мстителя..!

Потирая поясницу, домой Кеша доплелся сам. Тихо сел, обхватив свои журавлиные ноги, на старый сундучок у печки, здесь он спал, на сундуке, а ночью ему стало совсем худо.

Особенно - с глазами.

Надежда Петровна боялась вызывать врача: мальчишки у нее были на птичьих правах. И хотя их участковый, Семен Кириллович, оказался нормальным, в общем-то человеком, он же свой, местный, а местные всегда друг другу сочувствуют, это Сибирь, все-таки, но кто же знает, что за доктор придет и как потом все обернется.

Болезнь глаз будет мучить Иннокентия Михайлович Смоктуновского всю его жизнь.

 

Приказ № 18

15 февраля 1947 по Второму Заполярному драматическому театру

В связи с тем, что по смете на 1947 г. хлебная надбавка включается в основной оклад, установить с 1 го января 1947 г. Следующие ставки:

...№23. Смоктуновский, актер – 450 руб.

 

Через три месяца, 26 мая, новая бумага:

 

Приказ № 80

Тарифицировать т. Смоктуновского И.М. как актера второй категории второй группы, установив ему с 1.05.47 ставку 600 руб. в м-ц.

Основание: приказ Крайискусство, №71 от 10.05.47 г.

 

Смоктуновский – актер «второго плана» и играет не большие роли: Рекало в «За тех, кто в море», Костя в «Чужом ребенке», Виктор в «Машеньке»: 15–17 премьер в год.

Чертово море – штормовой котел,

Бурь и туманов бездонная бочка,

Штурман, зри в оба, куда б ты ни шел, –

Чуть зазеваешься... точка!

 

Это Рекало, его дебют. Никакого успеха! Смоктуновский не актер, а какая-то невнятица. Все мысли у него - наизнанку! Театр пустует. Хорошо если в зале 30-35 человек. Зимой актеры работают исключительно по «зонам». У женщин представляют «Евгению Гранде» с Воронцовой–Евгенией и Жженовым–Шарлем. В мужских лагерях пользуются успехом «Дядя Ваня» (отрывки) и комедия «Золотое дно» некоего Слободкина, тоже ссыльного, кстати говоря, где Смоктуновский

играет фашиста фон Биттена, кретина и засранца (у «фона» были проблемы с желудком), «Последние» Горького…

«Начальник зоны на Владимирке слыхал, наверное, что актерам полагается дарить цветы, – вспоминал Георгий Жженов. – Вышли мы на поклоны, а на сцену выскакивает девушка с большими розами, скрученными из газет. Я растрогался, привез их в нашу «общагу», кинул на стол, а из газет вывалился миллион клопов…»

Нет, – а где Армен-то? Где он, зараза? Вчера, за ужином, Армен очень смешно рассказывал, как Театр Маяковского был на гастролях в Бухаресте. Привезли «Разгром» Фадеева. На премьеру явился Чаушеску, спектакль ему очень понравился. Потом он поднялся на сцену, пожал актерами руки и обнял Джигарханяна, игравшего комотряда Левинсона:

– Да, товарищ артист! Трудно нам, командирам…

С утра пораньше Армен бросился в город: какие-то люди из Еревана собираются открыть в Москве армянский Торговый дом и ищут любые подступы к мэру. Кобзон их отшил, вот они, видно, «закрутили» Армена... – Или он в пробку попал? Хотя нынче суббота, какие в субботу пробки?..

Журналист, в интервью: «Что было главное в трактовке Гамлета, Иннокентий Михайлович?»

Смоктуновский: «В «Гамлете»? Даже когда невозможно оставаться человеком, невозможно не остаться им…»

Иннокентий Михайлович приподнялся:

– Вы читали «Гамлета», Леночка?

И, не дожидаясь ответа, зевнул:

– Я вот только что подумал... Гамлет, он ведь… единственный герой Шекспира, кто мог бы написать все его сонеты... Как вы думаете? Вы читали сонеты Шекспира?

– Я фильм смотрела... – вспомнила Леночка.

– Фильм? – оживился он. – И как?

Только сейчас, кажется, он окончательно проснулся.

– Скучно, Иннокентий Михайлович. Скучный фильм.

Смоктуновский замер. Он не нашелся, что сразу сказать:

– А мне казалось, там жизнь взахлеб…

– Да какая ж… это жизнь, Иннокентий Михайлович? - удивилась Леночка. - Это ж… не жизнь, а сказка!

– Сказка?

– Конечно. Гамлет – он же принц!

Смоктуновский окончательно растерялся:

– А принцы… только в сказках бывают?

– А где еще?.. – удивилась Леночка. – На лебедях женятся!

– На ком… простите? – не понял он.

– На лебедях!

– Ах, на лебедях…

– Хотя лебеди, это просто, я считаю, большие гуси, – оживилась Леночка. – Там, в «Гамлете», великан какой-то шастал по подземелью.

– Да?

Смоктуновский был как слепец, растеряно переходящий улицу.

– По катакомбам. Это ж, блин, хэллоуин! - продолжала Леночка. - Я вот недавно «Вий» смотрела. Тоже гадский фильм, из этой же серии. Но там хоть гробы летают. Это прикольно, не «звездные войны», конечно, но хотя бы смешно. А тут даже хайпа нет.

– Кого нет?.. - не расслышал Смоктуновский.

– Хайпа.

– Ах, хайпа…

– Конечно!

– Простите, Леночка… а это что такое «хайп»?

Это слово «хайп» он выговорил так, будто во рту у него сидит болотная жаба.

– Сейчас другое время, Иннокентий Михайлович, – объяснила Леночка. – У нас все конкретно, понимаете меня? И в ваши сказки никто не верит. Сейчас любая девушка актуально знает: если

Золушка все-таки выйдет замуж за принца, то лепестки роз, которыми он, лошок, осыпет ее комнату, в полночь окажутся его вонючими носками.

Если Золушка не заколотила на балу до полуночи, значит Золушка – дура, это - уже не лечится. И на балу ей делать нечего, не ее локация! – Вот о чем надо фильмы снимать! Тогда их будут смотреть!

– Золушка не проститутка, – деликатно напомнил Смоктуновский, но Леночка сразу его перебила:

– Заколотить, Иннокентий Михайлович, это не проституция. Это шанс, а шансы не повторяются!..

Смоктуновский почему-то вспомнил сейчас, как Константин Сергеевич Станиславский дал актерам задание:

– Горит ваш банк. Действуйте!

Кто-то рвал на себе волосы, кто-то бросился за водой, кто-то тащил воображаемую лестницу. И лишь один Василий Иванович Качалов спокойно, как ни в чем не бывало, сидел у окна, любуясь своими ногтями.

– Василий Иванович! – не выдержал Станиславский. – Почему вы не участвуете?

– Я участвую, – спокойно ответил Качалов. – Просто мои деньги – в другом банке!..

…Почему на сцене и на экране Смоктуновский всегда какой-то несуразный? У него ведь даже Ленин – несуразный (хотя он «душой и сердцем», по его словам, «погрузился в Ленина, в его неподъемные глубины»). Это коллега Смоктуновского, актер Олег Иванович Борисов блистательно хулиганил в четвертой, заключительной, серии «Краха инженера Гарина», когда в Гарине, уже маньяке, замелькали вдруг родные ленинские черты.

Пропала жизнь! – кричал дядя Ваня-Смоктуновский в смертной тоске.

Это не Ленин кричал, это кричал Иван Петрович Войницкий, но если бы так – вдруг – крикнул Ленин – Смоктуновский, никто бы не удивился: облезлый барин!

Говорят, снимать Смоктуновского в роли Ленина запретил тогда лично Филипп Ермаш, руководитель советского кинематографа. – Или все дело в такой особенности актерской игры Смоктуновского, как текучесть сознания? Его сознание не имеет устойчивых свойств. Какие-то мысли, идеи, догадки появляются у Смоктуновского не сразу, разве что от спектакля к спектаклю. Создать образ для Смоктуновского - все равно, что создать книгу. Большую книгу, сложную! Большая книга - это не рассказ, а он - не Масканьи, «гений одной ночи». За ночь Смоктуновский ничего не создаст. Только за год, за два… И еще: его игра на сцене целиком и полностью зависит от того, как он чувствует себя сегодня, как он спал минувшей ночью… – да от всего!

– Пропала жизнь…

Состояние, близкое к клинической смерти. У Ивана Петровича Войницкого? Нет, Смоктуновского!

Тогда, на озвучке «Дяди Вани» было 12 дублей. Лето, жара, дышать в студии нечем, а у Смоктуновского – никак! Не идет текст, просто не идет... и все тут…

– Пропала жизнь…

Фальшиво!

Фальшивая монета.

Сказать, что актеры устали, значит вообще ничего не сказать. Пот катился градом, а Бондарчуку вызвали «Скорую»: он всегда выглядел старше своих лет, а здесь, в этой студии, был просто стариком.

На двенадцатом дубле Кончаловский остановил работу.

– Снято! – пробормотал он. – Все, товарищи, спасибо…

Ира Мирошниченко вздохнула:

– На дачу! Теперь на дачу! Какое счастье, Господи…

И вдруг Смоктуновский взмолился:

– А можно еще раз? – он растерянно оглядывал каждого. – Пожалуйста!.. Авторский вариант!

Андрон вздохнул:

– Друзья! Иннокентий Михайлович – богоравный человек. Гений! Я

не в силах ему отказать.

Тринадцатый дубль был шедевром: язвительный, с ядом, с острым укором самому себе. И при этом какой-то отчаянно-тихий:

– Пропала жизнь…

 

***

 

Нет, как же хорошо эта девушка сказала, вы подумайте: у нас все конкретно! – «А Гамлет, - размышлял Смоктуновский. – «Быть или не быть?». Куда ж ему, правда, к «новым русским», – у них все конкретно!»

Недавно Соломка рассказывала: ее подруга, учительница прочитала деткам «Кот в сапогах». Одна девочка очень удивилась: почему если братья делили кота, мельницу и все остальное имущество, у них не было нотариуса?

А еще Смоктуновский умеет мстить…

«В издательстве «Известий» я таскал матрицы за рабочих. Просто работал за них. А рабочие давали мне рубль двадцать на кашу и суп. В Москве я показывался в семи театрах. Мне посоветовали пойти в Театр Красной Армии, где главным режиссером был Андрей Попов, но он даже не пришел на мой просмотр, а поручил его двум режиссерам – Тункелю и Канцелю. Я поиграл со своими друзьями Риммой и Леней Марковыми. Один из режиссеров скучно курил трубку, другой, засыпал, потом кто-то из них сказал: «Неинтересно, вяло, мы с этим боремся в нашем театре».

Меня прокатили»…

Ровно через год я сыграл князя Мышкина в БДТ и вся Москва, театральная и нетеатральная, после спектакля ко мне захаживала. Пришел и этот – не то Тункель, не то Канцель, и позволил себе… меня не узнать: «Откуда вы такой?»

Я отвечаю: «А помните, мы играли у вас: Леня Марков, Римма Маркова, я».

И – удар. Его положили на диван в моей гримуборной (на нем умер когда-то Александр Блок, он был в БДТ завлитом). Вызвали врача, сделали укол. И когда этот человек пришел в себя, я не удержался:

– Ну что? Вспомнили?»2

Смоктуновский никогда не признается, что нет у него желания навестить Татьяновку, съездить в Красноярск, тем более – в Норильск, он никогда не скажет, что ему претит играть мужиков, среди которых он вырос... все это – тоже: его тайна!

«У каждого человека есть поляна детства... Человек маленький, а на поляне он сам по себе, он ощущает себя. У нас под Красноярском была такая поляна загадочная, с голосами неведомых птиц, с извилистой рекой... С одной стороны поляны – огромная гора, на которой было кладбище, с другой стороны – такая же гора, на которой стоял белоснежный прекрасный храм…»3

Пройдут годы, Смоктуновский напишет книгу воспоминаний о своей жизни, прежде всего – о своем детстве, что-то выщипнет из тех лет... и вдруг вырвется, прорвется (от отчаяния, да?) этот вопрос: а было оно, это самое детство?!

Книгу мемуаров Смоктуновский перепишет несколько раз.

Зачем? Здесь, на бумаге, он создает новое детство, свое детство. Да, хоть бы час пожить бы ему в этом мире! Пусть бы и задним числом!

Косноязычие его рождения – это болезнь. Рана, которая еще сто лет не затянется: в Татьяновке, шепчутся, что Анна Акимовна – его приемная мать, а это значит, что Кешутку…бросали дважды!

Смотрите, это – непостижимо! У Смоктуновского вырывается, наконец, правда о войне, о его войне:

«После того как нас, молодых, неопытных сержантов... отправили на пополнение гвардейской дивизии, нас... только что подошедших к фронту, жестоко и нагло расстреляли в упор с каких-то «фоккевульфов».

После этой первой встречи с фашистами, видя некоторых своих товарищей уже мертвыми, я стал мучительно тосковать, потерял сон, при виде пищи меня рвало, единственно, что я мог, – это пить, пить только. И это продолжалось долго, дней 8–9... У двух других началась эпилепсия, их колотило так, что я по сравнению с ними был просто спокойный, мудрый мальчик…»

И тут же, через строчку, опять: образ «чистой красоты», изъян «излишнего одухотворения»: «С дороги мы разбежались в сухую желтую пшеницу: пересидеть воздушную тревогу. Уложив свое отделение, я мог позволить себе «погулять»... по пшенице, как на лугу… О, это было счастье! Это была жизнь. Причем жизнь столь полная, что ее не могли остановить никакие фашисты, что бы они там себе ни думали со своими «Дойч юбер аллес»…

– Сержант, хорошо?..

– О – очень.

– А фриц-то вон он – летит.

– Плевать мне на него, что летит! Полетает, да и свалится…

Я встал из этой пшеницы прозревшим и воскресшим человеком…»

Вот кто его заставляет, – да? То он, черт возьми, блюет от страха… а то вдруг (пока кто-то из бойцов бьется в эпилепсии) припадает к родной земле, чтобы напиться ее соками.

И бесстрашно встает среди пшеничного поля…

Подождите, господа: а это не Серго ли Закариадзе? В фильме «Отец солдата»? Когда старик Георгий Махарашвили - Серго Закариадзе, вдруг берет автомат и встает – в полный рост – перед фашистскими танками?..

Смоктуновский сочиняет мемуары… мемуары… так, будто пишет волшебную книгу. Сочиняя мемуары, Смоктуновский занимается волшебством!..

А прошлое? Родственники? Разве детям Иннокентия Михайловича, Филиппу и Маше, понравится, что их прапрадед, егерь в Беловежской пуще, убил – для каких-то шляхтичей – зубра? Был сослан за это преступление в Сибирь?

И вот уже его прадеда ссылают в Татьяновку за участие – внимание! – в польском восстании 1863 года. А сам Кеша Смоктунович уже не правнук польского еврея, а поляк, не Смоктунович, а Смоктуновский (потом, при Брежневе – белорус), хотя в 1863-м его прадед встречает в Татьяновке свой третий – в Сибири – Новый год и женится здесь, небывалый случай, на дочери урядника, который присматривал за ним по долгу службы…

«Кеша очень много врал, – вспоминала княгиня Эда Юрьевна Урусова, актриса Норильской драмы, сидевшая по тюрьмам, потом – в ссылке аж с конца 30 х годов. – А мы, актеры, не понимали: зачем он так часто врет?»

Там же, на «днепровском плацдарме», младший сержант Иннокентий Смоктунович попал, по его словам, в плен. И был ранен.

Нет. Ранен он не был.

По одной версии, он бежал, когда колонна пленных солдат и офицеров Красной Армии шла по дорогам Хмельницкой области: «Я спрятался под мост, пережидая день, вдруг увидел, как прямо на меня идет немецкий офицер, дежуривший на мосту. Но перед тем как глазами наткнуться на беглого пленника, он неожиданно поскользнулся и упал. А когда встал, то, отряхиваясь, прошел мимо и лишь потом снова стал смотреть по сторонам…»

Ночью боец Смок?

Читайте также

"Сашка"

05/09/2019

Фото: соцсети

Курган – город мрачный. Это не соседний Челябинск и не соседний Омск. И в Челябинске, и в Омске повеселее, конечно; там, где много людей, дышится по-другому, там всегда легче, хотя здесь, на этих землях, живут не только русские, но и казахи, мрачные казахи – люди, не созданные для веселья.

Борис Раушенбах

05/09/2019

"Политические негодяи надеются, что книгу Караулова никто не прочитает. Если люди ее прочитают, политическим негодяям - конец."

Даниил Гранин

05/09/2019

"Из «Русского ада» родится новая Россия. Ради этого он и написан."

Чингиз Айтматов

05/09/2019

"Сразу надо приготовиться к тому, что эту книгу придётся прочесть несколько раз."

"Восстание Черноморского флота. Подвиг генерала Касатонова"

30/08/2019

– Послушай, Пенкин! Этот Тенюх, он кто? В последние недели, Пенкин сблизился с Игорем Владимировичем, хотя Касатонов не любил политруков, а Пенкин – главный политрук Черноморского флота. – Адмирал Тенюх, товарищ командующий, главком украинских военно-морских сил.

Сергей Филатов

15/08/2019

Перед вами, уважаемый читатель, книга о драматических (в чем-то и трагических) событиях жизни нашей страны в конце XX столетия – самого кровавого столетия истории России.

Юрий Кублановский


Вернувшись с Запада, А.И. Солженицын написал мне в середине 90-х (мы чаще переписывались, чем встречались) о том, что вместо Красного колеса по России теперь покатилось Колесо желтое и оно в конце концов может принести стране и народу урон не меньший.

Лев Аннинский


Передавалась эта оторопь и мне, когда я читал «Русский ад» – первое издание исторической эпопеи Караулова, сделавшее его самым скандально-ярким публицистом ранних перестроечных лет. И все же я не мог и теперь не могу принять такое название.

Сергей Филатов


Перед вами, уважаемый читатель, книга о драматических (в чем-то и трагических) событиях жизни нашей страны в конце XX столетия – самого кровавого столетия истории России.

Подписаться на эксклюзив

Подпишитесь на нашу рассылку и вы всегда будете в курсе событий еще до того, как это станет известно в СМИ

Подписаться