Домой Мартиросян Арсен Беникович Книга 101

101

42
0

101

– Граждане судьи… – волновался Егорка, – я ведь все как есть говорю; Господь неправду не прощает, а я в Бога верю и потому никогда больше не вру.

А правда, значит, такая. Не убивал я тех людей, кого вам на фотках представили. Заблуждение это и ошибка страшнейшая, потому как тех людей, кого я убивал, я убить не мог. Исключительно потому, как вижу их в первый раз и сроду с ними не ручкался!

Просто товарищ следователь бил меня в живот смертным боем и чуть было не заломал, как медведь-шатун в тайге, когда у него ветушного корма нет! Я ж, граждане судьи, не человек был для этого следователя. А всего лишь довесочек. Вот и признался я, что поубивал, а я не убивал, да и как же не признаться, раз смертью стращают? Но я точно знаю, что я — не убивал, их кто-то другой убил, просто я — беззащитный, вот на меня и повесили.

А кто убил – я не ведаю. Неудозорил, прошу меня извинить. Лихоимец какой-то! Из дальних, видать, краев, потому как в Ачинске таких товарищей нету и я с ними никаких дел не имел.

Это, граждане судьи, я вам честно-пречестно сейчас говорю, так что вы уж поверьте мне, на мое честное слово, я и перед Богом поклянусь, потому как не убивал, — понимаете?

У Егорки ныла голова и подгибались ноги; чтобы не свалиться, он крепко держался сейчас за железные кружева тюремной сетки и висел на них, будто распятый.

Сама клетка была грубой, из плохо сваренного железа. А пол в зале суда был давным-давно не метен, с прошлого года, пожалуй; Егорка тут же обратил внимание на этот пол, как только вошел.

А еще он сразу увидел Наташку. Она сидела в углу, сжавшись в комочек, у батареи. Взглянула на Егорку один раз и опустила глаза, словно обожглась.

Как постарела, — а? Совсем же старушка! Егорка пытался вспомнить, сколько Наташке лет. Но он забыл, сколько ей лет. День рождения помнил – 9 ноября, – а сколько ей лет – нет, не мог сосчитать… видимо, от волнения…

Все мысли скомкались! Да и не было у Егорки сейчас никаких мыслей. Кроме одной: никого он не убивал, это ж надо поклеп такой возвести, нет креста на людях, нет, потому и делают, что хотят!

Егорка решил поздороваться с Наташкой, хоть бы кивком, издали, но кто знает, а вдруг это законом не велено?

Накануне вечером адвокат Егорки, наглый молодой парень, выделенный Егорке, как он объяснил, «по огромной заботе государства», долго, битый час, наверное, учил Егорку, как ему надо обращаться к судьям.

Не «товарищи», избави Бог, — какие они ему товарищи? А строго и официально: «граждане»!

Егорка боялся этих слов: «официально», «граждане», но зато он всей душой понимал, что главное сейчас – не опозориться в суде. И молодого парня-адвоката Егорка слушал очень внимательно. Если к судьям, учил парень, обращаться не по уставу, они обидятся, утратят сочувствие, а это — себе дороже, потому что судят в России не по закону, а по настроению.

Странно, однако! Как это: по настроению? А если природа вдруг сойдет с ума и начнет — вольно  — трактовать законы природы, что будет с планетой? С природой? С людьми?

Накануне, вечером, адвокат с золотыми часами рассказал Егорке, что в Красноярске не так давно судили офицера. Старшего лейтенанта, фамилия — Старущенко.

В день развода с женой, старший лейтенант напился до чертиков, напялил, как сумел, парадный мундир с медалью и задушил свою жену (теперь уже бывшую) с невероятной жестокостью.

Не испугавшись, что убийство видит их сын, четырехлетний Андрейка.

От ужаса, ребенок потерял речь. С тех пор Андрейка так заикается, что бабка с дедом, самые родные для него люди, не могут понять, что он говорит.

А еще Андрюша руками все время показывал врачам, как папа убивал маму…

Командир гарнизона, где служил старший лейтенант, метил в генералы. И вдруг такое..!

Командир (закрытая часть!) кинулся в ноги председателю гарнизонного суда, подполковнику Акимову. Не губи, родной! Не выноси сор из нашей военной избы!

Гарнизонный суд командиру не подчиняется, конечно. Но здесь, в городке, все решает только  командир. И все от него зависят. Именем Российской Федерации, подполковник Акимов вынес приговор. Признать Старущенко убийцей. Присудить ему – за убийство человека с особой жестокостью на глазах маленького ребенка – год исправительных работ.

Каких? Гарнизонный суд разрешил старшему лейтенанту-убийце остаться на действительной воинской службе. И «исправляться» в той же части, где он служил до убийства. Служит? Служит. Ну и пусть служит как служил. А заодно — исправляется!

Иными словами, Акимов все оставил как есть. Но коль скоро Старущенко действительно убил человека, судья определил ему — за убийство — денежный штраф.

10% жалования — в пользу государства. Каждый месяц. В течении года!

Государства, — даже не в пользу малыша, ставшего в эту ночь инвалидом!

Егорка не верил своим ушам: за убийство – денежный штраф? А если б этот малый, старший лейтенант, генерала убил? Или Ельцина? Или судью? Акимова?

«Не надо, не надо злить судей, — советовал парень-адвокат. — Не то влупят «пожизненное»…»

«За что?» — не понимал Егорка. – Живет себе человек и живет. Никому — не мешает. Но если  вдруг прицепится к нему эта «сука власть» (и один хрен, как она называется: коммунистическая – не коммунистическая), тогда все, кранты, не отобьешься. Власть говном изойдет, но от жертвы своей ни за что не отцепится, ей по кайфу, видать, издеваться!

Насчет власти Егорка рассуждал просто: жизнь сама, естественным ходом, выносит кого-то в цари. И не важно, как он, этот царь, называется: президент, султан, король или как-то еще.

Не все люди по жизни ровня. Кто-то глуп, кто-то умен. Кто-то бездарен, кто-то талантлив. То есть власть, настоящая власть, хоть как ее назови, хоть по-русски, хоть по-иностранному, мало чем отличается друг от друга. Рычаги управления, если разобраться, одни и те же. Вопрос лишь в том, на чем власть стоит, на чем держится: на законе или беззаконии?

– В камере, граждане судьи, – жаловался Егорка, – граждане заключенные били меня круглые сутки – по очереди и в основном ногами, чтоб об меня не испачкаться.

Им пригульнуться хотелось, все как есть сейчас говорю, хотя я не в их вкусе, как они бурагозили, потому как я плоскозадый и полный калоотстойник. От неожиданности, значит, могу, к сожалению, гадкую вонь из себя выпустить…

В ответ, граждане судьи, я орал как сумасшедший. Только на выручку мне никто не пришел. Так ведь тюрьма – это вам не роддом, конечно, кто ж спорит? Вот и коротал я там свою горюшку горькую; меня, граждане судьи, пока я ехал, никто так не бил, как били там, в камере, хотя по дороге люди попадались разные, особенно – на задах, опосля Урала.

Глаз, вон, мне почти вышибли. От этого головная трясучка сразу сделалась, так что я не вижу теперь ничего, только тени какие-то, – а подмогу, значит, я просил настойчиво и громко, пока не сообразил: чего орать-то, если сам гражданин начальник тюрьмы, товарищ Лопатюк, меня тоже бил? Пригласил к себе за стол для изучения моей временно опустившейся и несчастный личности и с размаха, я извиняюсь, засадил мне в харю медвежьим ударом!

И он, граждане судьи, так предметно меня отходил, что… — не сомневайтесь! Я, может, и рад бы об этом забыть, а забыть не получается. Закрою глаза и вижу над собой лицо гражданина начальника тюрьмы Лопатюка. Вы бы знали какое это лицо! Величиной с унитаз!..

Егорка видел, что Наташка его почти не слушает. Сидит, отрешенная, уставилась куда-то в окно. И от этого чувства Егорке делалось ужасно обидно. Он же серьезнейшие вещи сейчас излагает, а Наташка — как в оцепенении, как мертвец. И от того, что Наташка сейчас — как мертвец, Егорке становилось еще больнее!

Может, она просто устала? Ведь Наташка каждый божий день несется сюда, в Красноярск, из Ачинска. Первым автобусом. А это в пять утра, между прочим, надо вставать… – кто ж такую муку выдержит?

– В тот день, граждане судьи, – жаловался Егорка, – гражданин начальник тюрьмы разосрался, значит, с супругой и это на мне выместил. Стаканом кидался. С водой. Но не попал. Зато потом, когда он, малек, в себя пришел, даже чай мне предложил. С кусочком сахара. Только я этот чай сразу отверг, потому как гордый я очень и чаем меня уже не возьмешь, баста!

И даже не гордый я, вообщем-то, но я за справедливость стою. И не хочу, значит, чтоб валяли меня в грязи разные-всякие незнакомые лица.

Ведь правду, граждане судьи, сейчас не каждый скажет. Нет к правде у обчества интереса, это я сразу заметил. Все боятся, что жизнь от правды еще хуже сделается. И мы — просто исчахнем.  Вот и выходит, граждане судьи, што я заступника себе до сих не нашел. Хотя заступник мне сейчас срочно нужен. Так нужен, что прям… больше матери!

Но я в этом пробеле только себя виню, граждане судьи, потому как пил я в последний год совсем беспробудно. Даже утром пил, по солнышку, когда все нормальные люди на работу идут, — вот какая беда со мной сделалась!..

Стоп, стоп… – Егорка аж похолодел. Вдруг Наташка и впрямь подумала, что он — убивец?

Допился, мол, и всех перерезал?

Не, Наташка не дура. Она точно знает, гнили в Егорке нет! Чтобы выжить, Егорке было нужно, чтобы кто-нибудь обнимал бы его по несколько раз в день, – а кто и когда обнимал Егорку в последний раз? Катюха, что ли..?

– Может, я и не прав, граждане судьи, — рассуждал Егорка, — но в тюрьме меня так этот народ ухандокал, что вся моя надежда теперь только на Бога и на вас, хотя я уже говорил и снова скажу: даже при ейнутой жизни я, граждане судьи, все равно человеком осталси!

Ломали меня, но не оскотинили. Я и бумажки какие-то подписал, как велел товарищ следователь. Про убийства наизусть заучивал. Как урок. С чужого голоса. Товарища следователя. Не то б он убил меня, точно вам говорю… — тюрьма ведь для того, что б убить человека, я это сразу понял, как только вошел и в зубы получил. Свекрушко мамки моей в бывалошные времена всегда говорил: не лезь ты, Егорий, не в свое дело, крутится земля вокруг солнца, ну и ты, значит, крутись вместе с землей-то, не надо тебе других крутежей!

Только мне, граждане судьи, как-то мало такого смысла, — понимаете? Я всегда чего-то другого хотел. А чего – и сам не знаю. Затрудняюсь сказать. Но на одном только уме, граждане судьи, на наших-то просторах ведь во век не подняться! Одни леса да болота кругом. При такой-то географии кто твой ум разглядит? Ежели в бинокль только!

Егорка все время смотрел на российский триколор и подумал вдруг, что советский флаг был  построже. Флаг страны должен быть таким, наверное, чтоб юбку бабе из него было бы грех делать: засмеют! Ведь бабе что надо? Чтоб все на нее глядели. На нее, а не на юбку!

И почему в России народ так орлов полюбил? Их же раз-два и — обчелся. Вид у орлов не приятный. Вся Россия — лес да тундра. Где здесь орлы? Птицы в лесу подобрее будут, если кто со злостью, так в лесу не прожить, дудки, в лес со злостью в глазах лучше не соваться!..

– И Советска-власть, граждане судьи, правильно, я считаю, людей приближала, чтоб поближе их рассмотреть… — Егорка облизал пересохшие губы; он не на шутку сейчас разволновался, но тут за окном вдруг по-весеннему заголосили кочета, видать окраина не далеко, деревни начинаются, и кочета, их крикливая разноголосица, вдруг придали Егорке новые силы. – Не то б вся наша Сибирь деревней осталась, только ноне человеку, граждане судьи, уже никто не поможет. Перестала страна считаться с людьми, верно вам говорю, на себе испытал.

Но о жене моей, Наташеньке, — облизывал губы Егорка, — в миг непроизвольно брошенной, которая, граждане судьи, тоже здесь, в этом зале присутствует, я нисколечко не забыл и никогда не забывал. Да и как же забыть о Наташке-то, граждане судьи, если любит она меня безоглядно?

И на билет сюда, в суд, Наташке, поди, вся округа сейчас собирает. От двора к двору, только я как вернусь – мигом все отработаю, до копеечки!

И с такой же ответственностью отработаю, как это было, говорят, перед войной: дом-то у меня, граждане судьи, уютный, радость одна! По вечерам ветерок так хорошо по стропилкам чешет и ходики чумкают… как сверчки…

Судья Мария Илларионовна очень устала. Марии Илларионовне хотелось оборвать подсудимого, но ей вдруг почудилось, она слышит, как бьется сейчас его сердце.

От бессилия, сердце звучит, как колокол.

– Я ведь, граждане судьи, в минувшее лето большой ремонт произвел, – доложил Егорка. – Всю каменку разом переклал. И валуны нашел половчее, хотя Олеше спасибо, конечно: помог мне железки выпрямить, хотя докука одна, эта каменка!

А самое главное, граждане судьи, — улыбался Егорка, — я сделал вышку. С резным балкончиком. Давно хотел… ну и решился! Хотя на балкончик у нас особое разрешение нужно. Нельзя, что б дом выше ближайшей церквы был, — понимаете? Но товарищ Чуприянов, Иван Михайлович, мне навстречу пошел. Слыхали о таком: Чуприянов?

Егорке никто не ответил. Только Наташка вдруг как-то странно на него посмотрела и снова отвернулась к окну; она смотрела на Егорку так, будто его здесь нет, смотрела и не видела!

Все дни, пока шел суд, Егорка испуганно молчал. Судья Мария Илларионовна, строгая худая женщина с орденской колодкой над сердцем, обрывала всех, кто говорил не по делу или не так, как хотелось бы судье. Нынче в судах все решают не судьи, а прокуроры, но Егорку сейчас никто не перебивал, слушали его вроде бы с уважением: последнее слово всегда как прощание…

Странное чувство, однако: пустой зал, тишина… и вдруг слышно — всем-всем слышно, даже судебным приставам, хотя они — ко всему привыкли и уже мало что слышат, — как стучит человеческое сердце.

Еле слышно стучит. А — на весь зал! Что происходит, Господи? – Встает чудик с лицом обиженного ребенка. Что-то там бормочет себе под нос, вот-вот разревется, а сердце барабанит, как воробей в клетке. Да и сам он, этот Иванов, Егор Семенович, стоит сейчас как Робеспьер перед казнью, и от этой его решительности — всем не по себе, всем абсолютно, даже прокурору,  хотя прокурор — он же не человек уже, он — машина, а вот… поди ж ты: страшно! страшно становится, хотя сейчас по сути – тоже казнь…

– Еще я, – быстро перечислял Егорка, – два венца заменил и воротницу поправил. А то гнить начала, подлая, без моей-то заботы!

Он остановился, потому что все его заслуги были уже перечислены, и он не знал, что еще сказать гражданам судьям…

…Нет, – а чего же бояться Марии Илларионовне? Пожилой и умной женщине? Уважаемому человеку? А в прошлом — члену партии. С 59-го! – Но рука Марии Илларионовны сама вдруг совершила — почти незаметно — крестное знамение.

Те, кто пытался отнять у России Бога, пытались отнять не Бога, а надежду. Кто ж в народе с надеждой расстанется? – Откроются двери, – вдруг представила Мария Илларионовна, – и в зал торжественно, в лучах, войдет Он. И разверзнутся — внезапно — Уста Его Золотые: «Люди, а что здесь у вас происходит?»

Приговор Егорке был известен заранее. Иначе зачем же было огород городить?

Сегодня все красноярские газеты, даже коммунистическая многотиражка покойного Цимика, – все газеты, все, как одна, пишут о выдающихся заслугах генерала Кирилова в сложнейшей борьбе с организованной преступностью.

Он, похоже, орден получит. Может быть, в Москву переведут: все убийства раскрыты, генерал Кирилов сдержал слово, данное министру.

В крае жестко наводится порядок…

Из совещательной комнаты выскочила смущенная Анечка, секретарь суда. Анечка была худющая-худющая, как весенняя сосулька; она пыталась передать Марии Илларионовне какую-то газету, кажется – «МК», но Мария Илларионовна тут же, кивком, указала Анечке на дверь.

Строгая! Порядок любит. Анечка прямо на газете начертила — для Марии Илларионовны —  несколько слов, но Мария Илларионовну, не читая, отодвинула «МК» под локоть.

Сколько лет дружит она с Кириловым? Не счесть! Кириллов еще майором был, а Новый год они всегда встречали вместе. За одним столом. Только что, в июле, Кирилов помог Ваське, внуку Марии Илларионовны, поступить в политех. Потом Кириллов взял вертолет и они — все вместе — улетели в тайгу, на заимку: жарили шашлыки и ловили рыбу.

Губернатор Зубов тоже был в прекрасных с Кириловым отношениях. Сколько же коньяка было выпито (и водки тоже), пытаясь решить, как же им бороться с «тунгусским метеоритом» – Толей Быковым, быстро набиравшем политический вес. Кириллов считал, что такие «профессора», как Зубов, это вообще «ни о чем». Каждый из них — губернатор, руководитель краевой госбезопасности, главный местный прокурор и начальник милиции — считали себя «первым». Истинным здесь, на красноярье, хозяином. Головой всему. И всем! — Из года в год,  Мария Илларионовна помогала Кирилову, как могла. Его просьбы, больше похожие на приказы, выполнялись четко и быстро. Но Егорка, его речь, похожая на молитву, вся его прелестная наивность, идущая из самых народных глубин, из тех родников, на которые так богата Сибирь-матушка… – да, тронул он Марию Илларионову, сердечно тронул, даже не тронул – обжог!

Мария Илларионовна не собиралась, конечно, отменять приговор: если откатить сейчас дело Иванова обратно в прокуратуру, то через месяц, может быть, два, Егорку будет судить другой судья. Наверное, кто-то из молодых. А у молодых на уме – одна дискотека. Ничего не боятся: ходатайства исчезают, прямо из дела исчезают, разумеется — бесследно; страницы в деле не пронумерованы, всегда можно что-то изъять, что-то подложить, на ответах по запросам нет судебных отметок о их получении… — так любого посадить можно, любого!

За что угодно.

Но почему вдруг она, эта опытная, холодная женщина вспомнила сейчас войну? 41-ый год? Эвакуацию? Их грязный вагон в ледяной корке?

Было так холодно, что она, 6-летняя девочка, могла умереть?..

Самые страшные дни в жизни Марии Илларионовны Фоминской: эвакуация в Сибирь.

Поезд тащился уже вторую неделю, пропуская вперед воинские эшелоны. И никто не знал, куда он едет, этот поезд. Вдруг выяснилось, Омск не принимает, переполнен. Все надеялись на Красноярск, но в какой-то момент (за окнами – -39°) их «плацкарт» действительно покрылся инеем.

Пусть с трудом, но Маша все-таки уснула. И во сне ей вдруг стало очень спокойно и тепло! Кто-то из попутчиков укутал Машу в свой свитер. А мужчина, военный, отправленный с передовой по ранению, накрыл Машу своей офицерской шинелью.

Да еще и песенку ей спел, колыбельную:

                                                         Лунные поляны, 

                                                         Ночь как день светла,

                                                         Спи моя Светлана,

                                                         Спи как я спала…

Утром, на станции Воронки, этот человек, Коростылев Егор Иванович, 1898 года рождения,  как следовало из документов, скончался от переохлаждения. Его раны так и не зажили, нарывали, но об этом никто не знал. Врачей в поезде не оказалось, врачи были только в воинских эшелонах, да и то не всегда…

Похоронили Егора Коростылева здесь же, в Воронках. Прямо у насыпи. Маленькая Маша стояла у могилки в шинели Егора Ивановича, спасшей ей жизнь…

С тех пор она ни разу не была в Воронках? Почему? Ни разу! Не поклонилась. Не положила цветы…

– Те товарищи, граждане судьи, что на фотках застрелены, — говорил Егорка, — я б их точно запомнил, если б увидел когда, потому как лица у них — как недоеденные котлеты, а в Ачинске каждый пропащий человек — всегда на виду…

Народ-то, граждане судьи, ноне портится, я же вижу! Так что мы как народ уже заканчиваемся, срок пришел, последний срок. Я ведь богатых в Москве лично видал. Они жизнь деньгой мерят. А там, где деньги, там проблемы. До хрена и больше, точно вам говорю… — Егорка с жаром убеждал судей. — А если проблемы, разве может быть счастье?

Значит надо, чтоб в меру всего было. Как раньше. Мы ж без меры живем, народ такой, поэтому всегда в перекосе. А там, где мера, там нет перекоса, поэтому я, граждане судьи, все как есть сейчас доложил. Для самого главного обо мне сведения: не губите меня, если можете, к жене отпустите, домой, дайте умереть в спокое, потому как не могу я и дальше один, без Наташки не могу и терпежу моего уже совсем не осталось!

Егорка гордо уселся на лавку. Он был очень доволен собой и даже светился сейчас от радости. Так складно, так ловко, он сроду не говорил, разве что в школе, четверть века назад, где его, как самого прыткого, заставляли, бывало, отвечать за весь класс, особенно когда инспекция была, а инспекция очень часто приезжала в Ачинск, из Красноярска и, даже, из Москвы…

– А пить я больше не буду, – уже с места добавил Егорка. – Я ж Богу важное слово дал. От того и сны у меня сейчас безгреховные; в тюрьме всегда водка снилась, она в тюрьме всем снится,  водка эта проклятая, но теперь, граждане судьи, ни-ни, это я точно вам говорю…

Мария Илларионовна вдруг как-то странно взглянула на Егорку и объявила: суд удаляется для вынесения приговора.

Это жуткое слово — «приговор» — напугало Егорку, но он не сомневался, что его отпустят домой, так что, самое главное сейчас – успеть на последний автобус. Забрать из тюрьмы котомку с вещами и – домой, к Наташеньке, в свою спальню с балкончиком, хотя в тюрьму, наверное, лучше не возвращаться, черт их знает, этих тюремщиков, вдруг не выпустят, да и вещей-то у Егорки – кот наплакал: пара белья, носки… вот и все его вещи…

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии