Домой Мартиросян Арсен Беникович Книга 105

105

52
0

105

Где она пряталась, эта вонючая сволочь? В чужой берлоге под огромным, бурей вывернутом корнем? Его ждала? Сашка всегда останавливался именно здесь: единственная поляна, где можно размять ноги. Каково, — да? — всю дорогу сидеть скрюченным? Двенадцать часов?

А то — и больше, если снег пойдет или когда ветер на встречу. Здесь, перед Каменск-Уральским, где Сибирь переходит в Урал, а Урал — в Сибирь, самое тяжелое место на свете. Даже хуже, чем белорусские болота (там, под Друть-Березинском, в междуречье, он служил перед дембелем). Нет ничего страшнее, когда уральский бурелом бьется с сибирскими, с хиусом. Где-то там, под облаками, эти ветры летят друг на друга лоб в лоб. От них даже снег леденеет. Такие сугробы, что и лось завязнет. Только росомаха ничего не боится. Медведи здесь тоже есть, но росомаха страшнее. Это стерва, каких не найти. Росомаху даже медведь боится, хотя еще больше, чем мясо, росомаха любит снулую рыбу.

Создал же Господь такое чудовище: сама как медведь, тявкает как лиса, зубы как у крокодила, а морда тупая, чем-то похожа на барсука. Единственный зверь, между прочим, который всегда издевается над своей жертвой, — всегда! Может напасть даже на волка; там, где росомахи, волки всегда держатся стаей, иначе не отбиться, обязательно подловит. Очень любит трупы. Любые! Еще больше, чем свежее мясо. Крокодил тоже любит, если мясо с душком, это у него лакомство. А у росомахи лакомство, когда труп — разложился. Или трупы. Все сожрет, все до косточки, а кишки раскидает, довольная, по всем деревьям окрест. Жрать может целые сутки, потом поспит два-три часа и снова примется жрать: без остановки. Никого не пустит на «свой километр». Тем более — человека. Здесь ее территория, — баста!

Убьет.

И Сашка, похоже, ее достал. Три рейса. За восемь дней. Каждые восемь дней — три рейса.

Сашка приноровился, ездит теперь с прицепом. Скорость — кошачья, 30 километров в час. А что делать? Если идет снег, все намного хуже, не езда, а ползанье, зато у Сашки теперь — реальные деньги.

Если выехать в шесть утра, к ночи он в Нижнем. И ни разу не застрял, везет… ох, как же ему везет, это ж просто чудо какое-то; дорога, кстати, всегда расчищена, народ ведь здесь добросовестный, не утратил — пока — привычку к труду. Сашку ценят, у него самые легкие цены в округе. Тем и берет, — это купцы не дают Сашку в обиду, хотя для «уралмашевских», если они все-таки нападут (их тут целый район, этих бандитов), Сашка держит при себе откупные, 120 долларов. Что интереснее? Мерзлые туши или живые деньги? Бандит с тушей — это не серьезно. На горбе. Тогда это не бандиты, а «Кавказская пленница». Сашка сейчас весь Нижний кормит. Здесь же «зоны» вокруг, сейчас чаще всего бизнесменов хватают, не шпану (с нее что возьмешь?), а бизнесменов. И рестораны в Нижнем полны. Плевать, что рестораны здесь — только на вокзале или в гостинице «Тагил»: жуткий клоповник, между прочим, лучше уж в машине спать, чем в «Тагиле», у Сашки на клопов аллергия, зато мясо уходит влет, сколько не притащишь — все возьмут!..

…Тявкает, гада. А где? Сашка боялся пошевелиться. В Кургане мало говорили про росомах, город охотничий, все собаки в Кургане охотники, но росомах здесь нет, только волк, лисица и лось, росомахи — это к северу, они холод любят, морозы, шкура-то толще, чем медвежья, потому они и неуклюжие такие, косолапые. В зверях всегда есть какая-то прелесть и обаяние, даже в волках, молодых особенно. А росомахи — это чудовище. Дикая смесь медведя и собаки, мохнатого алабая. Даже носится как алабай. Мерзлое мясо чует за километр. А воняет росомаха хуже свиньи, у нее ж все лапы обгажены. Такая вонь, что снег вокруг тает. Живая помойка, — как не испугаться? Сашка стоял, как вкопанный: все бы ничего, но его двустволка, его бокфлинт, старый надежный бокфлинт остался дома, в Кургане. Сашка проспал. И так заторопился, что напрочь забыл про двустволку. Суета всегда убивает здравый смысл. В его деле (да и в любом деле) нет ничего страшнее суеты. Он опомнился уже в лесу, далеко за Курганом, в рейсе. И что? Не возвращаться же, верно? Отец говорил Сашке, что росомахи почти не нападают на людей. Но кто знает, голодна эта тварь или нет? А если голодна? Нападет? Не нападет? Как поведет себя росомаха, если Сашка не отдаст ей свинину?

Его мозг разрывался. Никогда еще не был он таким жалким, как сейчас. Даже там, в Белоруссии, на учениях, когда их намеренно раскидывали с неба по болотам («а куда? на пляж, что ли?» — говорил Владимир Шаманов, их боевой генерал), а у Сашки вдруг долго-долго не раскрывался парашют, скрутившийся в ком.

 Самое верное, конечно, броситься к «Запорожцу», вдарить по газам и включить фары. Хорошо бы и музыку на полную силу; у него с собой «Король и Шут», эти ребята так орут, здесь любой отшатнется, даже росомаха! А Сашка стоял, как ледяной столб. Он не мог пошевелить сейчас ни рукой, ни ногой. Страшно! Они тут же отказали, его руки и ноги, они теперь, что есть, что нет, да и он сам, что есть, что нет, — живой труп. Окаменевший. Еще живой, но уже окаменевший!

Никогда, никогда Сашка не думал, что он может так испугаться. Человек может преодолеть все, что угодно, только не страх, потому что страх вылезает из глубины, из подсознания.

Страх, это электрический стул внутри человека. Сашку сейчас так колотило, что Сашка правда стоял как под током, — где она, эта скотина? Сашка понимал, что скотина — здесь, рядом,  может быть — у него за спиной. Прячется? Или дразнит его? Издевается?

Росомаха обдавала Сашку зловещей вонью и тявкала у него над головой; Сашка был уверен, она вот-вот прыгнет и собьет его с ног. Просто деревья вокруг стояли такие плотные, снег был такой высокий, а росомаха — такая умная, что Сашка — растерялся; ему казалось, что она сейчас — везде и повсюду, за каждым деревом, хотя скорее всего — притаилась за «Запорожцем». Просто эта дрянь не решила еще, с кого ей начать: с Сашки? или со свинины на крыше?

И от того, что Сашка воевал сейчас не с росомахой, а с ее тенью, ему становилось еще страшнее. Хоть бы рогатина какая подвернулась! Ружье — дома, так хоть бы рогатина была, двоерогий костыль, как у их Дмитрия Никитича, сторожа на товарной станции.

Времечко такое, что стрелять опасно даже в воров. Они ж и упекут тебя потом за стрельбу. Хрен кому  докажешь в этой стране,  что ты стрелял по делу и за дело, ибо в кого же стрелять сторожу, как не в воров?..

…Ну и когти! Еще страшнее, чем зубы. А ступни на снегу как печать на приговоре. Сейчас росомаха прыгнет. Еще минута — и она точно прыгнет; Сашка вдруг понял, что росомаха охотится именно за ним. А за кем еще? За ним.

Охотники всегда прячутся. Они же охотники!

Сашка представил, как росомаха вгрызается ему в живот и — замер…

В этот момент — он уже умер.

Нет костыля! Вон, — хорошо! — палка лежит. Вроде твердая, не гнилая. Только как ты до нее дотянешься, до этой палки, если руки — онемели, а ноги примерзли к земле? К той проклятой тропинке, по которой Сашка, сдуру, решил погулять?

Купцы боятся дороги, трусы. А еще больше, чем бандитов, боятся милицию.

Погрустнел Урал, озлобился, — в Омской области, у соседей, ни одного камня не найдешь, чтоб собаку отогнать, нет здесь камней, а на Урале — наоборот, одни камни и люди здесь — как камни, мхом покрываются, каждый выживает, как может, но все, в основном, в Москву едут, там быстрее прокормишься, здесь же все заводы стоят, даже от «Уралмаша» ничего не осталось, его главные заводы сейчас — самостоятельные организации. И все по подлому сокращают людей. У фашистов, наверное, такие же рожи были, как у этих… у эффективных менеджеров… когда они  бросали людей в газовые печи. Безработица сейчас — та же печь. Смерть, только медленная, самая мучительная…

Если б Сашка мог, он бы и дешевле мясо отдал, отец говорит, что на людях грех наживаться, но если кто от этого выиграет, так только купцы. Сашка их ненавидит: убивать таких надо, от них людям — только убыток. Главное сейчас — заработать на новый «Запорожец». Еще лучше — на грузовичок. Серега нервный и над мясом чахнет как Кощей над златом, так нельзя. Деньги есть деньги, кто спорит, но так нельзя, человек должен быть человеком. Теперь Сашка ездит один. Там, где сидел Серега, тушенка. Нормальных ребят вокруг Сашки — не мало и все просятся к нему «на вахту». Лучше всего, конечно, таскать тушенку поездом. С тушами в вагон никто не пустит, потекут, зато с чемоданами, с рюкзаком — милое дело. Только поезда сейчас посокращали, остался один, старенький и холодный. Его в любую минуту могут отменить. Что тогда? Приехал ты в Нижний, сдал чемоданы. А обратный, в Курган,  через неделю. Где спать? На вокзале? А патрули? И каждому — дай! На вокзале, пожалуй, скорее ограбят, чем в дороге. С бандитами, правда: можно договориться, это все говорят. А со шпаной? — Да, грузовичок нужен, очень нужен грузовичок. А лучше — два. Караван! Как на Ладоге в войну: дорога жизни. Войны нет, а все повторяется. Или вся жизнь в России, это (на самом деле) скрытая война? Каждого — друг с другом? И — всех? Между собой?..

А Сашка зарвался, конечно. Утратил бдительность.

Удача, — а Сашка удачлив в своем бизнесе, явно удачлив, — сбивает с толку. Особенно — деревенские умы.

Смерть: он стоит на обрыве. Там, за деревьями, его смерть. Это конец; Манька пришла за ним, он залез на ее территорию и Манька (почему-то он называл ее Манькой) не стерпела обиду.

Имеет право! Она, похоже, и раньше его отгоняла. В драку не лезла, просто тявкала где-то там, за деревьями, но откуда же Сашке знать, чей это голос? может лиса, может глухарь, здесь, в лесу,  жизнь на каждом шагу. Просто она такая скрытная, деревья — такие высокие, а он, Сашка, такой уставший, что поди-разберись, кто кукует где-то там, в глубине…

«Все как у людей, — подумал Сашка. — У олигархов. Залез? На чужую территорию? Слышишь лай? Не уходишь? Тогда держись, коли сильный… — если бы человек мог победить в себе зверя, всем было бы легче, людям — прежде всего. Но победить в себе зверя человек может только с Божьей помощью. Как иначе? Сашка — молод, силен… — зачем Сашке чья-то помощь?

И в жизни, между прочим, все наоборот. Монаха может каждый обидеть. Божьего человека.

Только дураки берут с них пример…

Ну, Бог, помогай! Если Ты — есть, прогони Маньку. Защищай!

Или тебе нужна еще одна смерть? Если ты, Господь, посылаешь смерть в наказание, значит Ты не Отец родной, а палач…

Все видишь? С неба? И молчишь?

Поче-е-му…у..?

Сашке хотелось кричать. Он бы и крикнул, конечно, но его рот был перекошен от страха.

 – За-а-че… — ем..? — вдруг закричал Сашка.

Надо же, получилось!

Он сразу стал как-то смелее. К нему вдруг резко, толчком, вернулись руки и ноги; Сашка дотянулся до палки, схватил ее и от того, что он сумел нагнуться, сумел дотянуться до палки, он окреп еще больше.

Где-то там, за деревьями, раздался вдруг такой хруст, что Сашка чуть не присел.

Она? Манька?

Если бы она…

Медленно, вперевалку, на дорогу вышел огромный, почерневший от старости медведь.

Сашка онемел. Ну и Манька!

Медведь оглянулся и вдруг громко, безжалостно рявкнул. Сашке показалось, он — полуслепой.  Такой старый, что полуслепой. А может быть, просто сонный. Он был как гора, раза в два больше, чем «Запорожец», он еле ходил, хотя черт его знает, что с ним случится, если его разозлить? Да он и так — злой, это же видно; медведь сразу кого-то почувствовал, то ли Сашку, то ли свинину. А может быть, и Сашку, и свинину; один запах наложился на другой запах и медведь, похоже, ничего не понимал: где он, кто и зачем его разбудил, он же спал, что еще остается старику, если не спать?

Он стоял, стоял, и вдруг повалился на снег.

Правда: лег. Будто помер.

Только он не помер, конечно. Он просто кого-то ждал.

Медведь видел Сашку, видел его «Запорожец», — глядел, глядел и вдруг отвернулся в другую сторону. Сашка не сводил с него глаз. И тоже повернулся вместе с ним.

Матерь Божия! Она…

Вот она!

Манька спокойно вылезла из-под коряги и встала прямо перед медведем. Метрах в двадцати.

Сашке показалось, что она улыбается.

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии