Домой Мартиросян Арсен Беникович Книга 99

99

45
0

99

Алешка ходил как побитая собака. Все, даже друзья, над ним тихо посмеивались. Если бы Алешка понимал, что любая отставка – это как маленькая смерть, что сегодня (время такое), важен не человек, важна только его должность, главное в рынке – прибыль, а там, где хорошая, серьезная должность, там и прибыль, деньги: это закон! Так вот: если бы Алешка не витал бы в облаках, а — как говорит Голембиовский, — спустился бы на землю и внимательно «читал бы книги жизни ея», он ни за что на свете не согласился бы на работу в администрации Президента.

Даже из-за квартиры. У таких людей, как Бурбулис, Кремль, правительство – это колода карт. А Коржаков не любит картежников. В какой-то момент, в руках у Бурбулиса оказалось слишком много власти. Значит, что? Правильно: по рукам! Иначе они, эти руки, опять потянутся к картам…

– Ну здравствуй, пидорок!

Коржаков наткнулся на Алешку абсолютно случайно, в управлении кадров, когда Алешка выходил — с «бегунком» в руках — из очередных дверей.

– Так вот ты какой… – прищурился Коржаков. – А ну-ка, спинкой, спинкой повернись…

Алешка смялся, – Коржаков смотрел на него так, будто хотел выколоть ему глаза.

– Здравствуйте, уважаемый Александр Васильевич!

– А че ты в стенку влип?.. — Коржаков был сильно «под шафе». — Жопой, жопой вертанись! Посмотреть хочу!

Алешку чуть не стошнило: Коржаков – самый неприятный из всех людей, кого можно встретить в этом коридоре.

– Штаны снять, Александр Васильевич? Я без трусов хожу!

– Почему? – удивился Коржаков.

– Да так… на всякий случай!

Права Елка: Алешка – уже не журналист. Он умудрился превратиться в чиновника.

Разве журналист может кого-то бояться?

На нем были роскошные вельветовые джинсы (подарок Бурбулиса). С тех пор как Геннадий Эдуардович вылетел из Кремля, они ни разу не встречались: Бурбулис по-прежнему пребывал в глубоком запое.

– Прикажете… снять, Александр Васильевич? – повторил Алешка.

Он повернулся к нему задом и выставил попку:

– Ну как, товарищ генерал? Нравится?

Только сейчас Алеша почувствовал, что от Коржакова попахивает коньяком. И еще — одеколоном.

Коржаков был уверен, одеколон отгоняет коньяк.

– А ты пассивный или активный? – заинтересовался начальник охраны Президента.

– Ой, мужчина! — кокетничал Алешка, закрывая ладонью глаза. — Не углубляйтесь в мою психику!

– Ты меня подбешиваешь, малый!

– Отвечаю на вопрос «актив» или «пассив», Александр Васильевич. Я – как у Тютчева. Помните, наверное:

                                       Обманул ты меня, мой противненький… 

                                       Не пассивненький ты, а активненький!

Внутреннее состояние Коржакова – быть настороже.

– Это Тютчев… что ли? Ты мне знаешь, что… не втирай! — разозлился Коржаков. — Думаешь, если генерал, он не разбирается?

Военного человека всегда можно узнать по запаху одеколона…

– Так ты… пассивный или нет? – икнул Коржаков. – Запомни: я правду люблю.

Алешка закатил глаза и сразу стал чем-то похож на девочку:

– Не смущайте, мужчина:

                                                         Какие старые слова,

                                                        А как кружится голова… –

напевал он.

В коридоре никого не было.

– Чтобы хорошо соврать, Александр Васильевич, надо приложить, массу усилий, – начал было Алешка, но Коржаков тут же его остановил:

– Ладно, Арзамасцев! Я рад, что ты не дурак. Значит, не будем пугать друг друга. Превратить грех в право — это надо уметь, я согласен!

– Так точно! — подыграл Алешка.

– Знаешь… – Коржаков глубокомысленно поднял указательный палец, – откуда все наши болезни? Почему нормальные люди так быстро умирают? А на венках — все написано. От жены. От детей. От товарищей по работе…

– Класс!

– Можешь понадобиться, – предупредил Коржаков. – Если шеф по Бурбулису загрустит, значит предъявлю тебя как вещественное доказательство!

Алешка удивился, даже улыбнулся:

– А Борис Николаевич может по мне… загрустить?.. — но Коржаков его уже не слушал; он развернулся и ушел; Алешка только сейчас заметил, что спина у Коржакова — совершенно сутулая. Да и сам он не молод. То есть молод, конечно, но выглядит ужасно, на много старше своих лет.

Мир без старосты, что сноп без перевязи…

После ухода из администрации, друзей у Алешки поубавилось. Смех в спину – он же любого повалит, любого! Люди сейчас нужны друг другу лишь в зависимости от обстоятельств. Есть один феномен. Странный, как все феномены. Он называется — Звезда Героя.

Звезда Героя или орден Ленина.

Как самый короткий путь на тюремные нары.

Сталинские репрессии? Зависть? Оговор? Ложный донос с последующей реабилитацией?

Нет, нет, нет и еще раз: нет!

Воровство. Обычное воровство. Без последующей реабилитации, естественно. Став Героем (я  — Герой, теперь мне все можно), люди тут же пускались во все тяжкие. Тут же! Через месяц или два! — Герой социалистического труда Маман Кулбаев украл корову. Герой социалистического труда Сидор Шамрай – два прицепа с навозом. Герой социалистического труда Николай Штанько польстился аж на 12 мешков с яблоками, украдкой перепродав их на колхозном рынке. Герой социалистического труда Михаил Лавренюк приписал себе шесть соток земли (ему негде было выгуливать своих коз). Герой социалистического труда, легендарный Станислав Лейтанс «погорел» на перепродаже строительных материалов. А Герой социалистического труда Петр Кошкин украл (в родном селе) комбайн…

Идиотские, необъяснимые с точки зрения здравого смысла кражи совершили Герои социалистического труда Михаил Мышко, Сергей Бойко, Сатар Сабиров, Абубакир Алиев, Григорий Кремнев, Моисей Гулевич, Павел Зайцев, Георгий Карабаки, Яков Кравчик, Иван Сенчук, Валентин Николаев, Даниил Скоромный. Кто-то, как Герой социалистического труда Иван Стригуль или дважды Герой социалистического труда Бояр Овезов, укравший – вместе с бухгалтером – почти 200 тысяч рублей в собственном колхозе, расстрела избежали только чудом!

Герой социалистического труда Яков Дятлов спер полвагона дров. Герой социалистического труда Анатолий Ермолов – 11 мешков картошки и 7 центнеров фуражного зерна. Герой социалистического труда Авраам Инашвили незаконно выписал себе 174 рубля премии, Герой социалистического труда Петр Коноплев подделал документы и получил автомобиль «Победа», Герой социалистического труда Алексей Коротеев изнасиловал подростка, девочку 14 лет, Герой социалистического труда Петр Кошкин похитил (в местном приходе) икону и подарил ее на день рождения кому-то из своих друзей…

Если говорить не только о Героях, но и о кавалерах ордена Ленина, ордена Октябрьской Революции и других высших государственных наград, то таких примеров – уже десятки тысяч…

Не стоит, наверное, напоминать, как, с каким пристрастием — перед Указом Генерального секретаря — изучалась вся жизнь этих людей. Их биографии. Их подвиг. И ведь не было (действительно: не было) за ними ничего такого… – иначе, какая же Звезда? Тюрьма!

Алешка – ходил как оплеванный. Он сразу сказал Елке об отставке. Елка оторопела. И (беда не приходит в одиночку) решила «порадовать» Алешку еще одной новостью:

– А ты, малыш, можешь стать папой…

Елка танцевала в Большом театре всего второй сезон, поэтому ребенок сейчас – это аборт.

– Ты беременна?.. – обомлел Алешка.

– Нет, олень педальный! Из Ватикана передали!

– А, из Ватикана…

Когда Алешка тупил, его все оставляли в покое…

Елка окончила Московское хореографическое училище по классу Софьи Головкиной. В Большой ее взяли с трудом. Танцевать не давали. Главное достижение Елки – Мирта в «Жизели» Адана, «хозяйка кладбища».

. Но уже появилась Маша Александрова, были и другие девочки… — на первый план быстро выходили другие…

Елку звал «Стасик». Но за Большой она держалась обеими руками.

Алешка не понимал:

– Чего вцепилась?.. Танцевать надо там, где дают танцевать!

Алешка не сомневался, что таких ребят, как Полунин, заметят где угодно.

– Заметят, ага! – огрызалась Елка. – Графиня, дышите чаще! Может, фортанет и вы не подохнете!

Елка всегда была очень грубой.

– Слушай… муж гражданский! Ты ко мне с этой «линией партии» даже не суйся. Уразумел? Где лучше танцевать: при дворе, где зритель – дурак, но есть деньги, или в подворотне, где полно зрителей, но филок — ни фига?!

– Филок?

– Денег! И мне не пофиг, кто зритель. Я, как Диана, хочу лизаться только с богатыми. Лучше – на яхте! А с бедными пусть лижется профсоюз. Великие всегда там, где деньги, ибо бесплатно поют только птички!

…Алешка не отвечал. Беременность оказалась мнимой и Елка, на радостях, поддавала.

– Че хохотало кривишь? – пьяно ругалась Елка. – В вату уткнулся? Ты хавальник-то прикрой! Кто словил куш, рванув из Большого? Годунов? Отвечаю: спился в Америке. Римма Бабак? Задохлась в Израиле, хотя Кармен была нелажовая, это сейчас все вспоминают!

– Пожалуйста: Наташка Осипова.

– Наташка?!

– Наташка.

– Сироп сорокалетней выдержки, твоя Наташка! — ругалась Елка. – Гвоздики помнишь?

На премьере «Жизели» кто-то из «доброжелателей» подсыпал Елке в пуанты гвоздей – мелких, как кедровые орешки.

Светлана Адырхаева, балетмейстер-репетитор, утешала как могла:

– В «Раймонде» у Майи Михайловны тоже был гвоздь! С ладонь! А у меня – в «Лебедином»!..

Напившись, Елка сразу становилась очень агрессивной: слова строчили, как пули.

«Разведусь к черту…» – понял Алешка.

– Значит, Басков прав? Сбежать из Большого, где он лайтово пел Ленского, на корпоративы? По 100 тысяч каждый?

– Слышь, отец! – резала Елка. – Еще слово — и ты возглавишь колонну идущих на х…р!

Муслим был прав, променяв Мефистофеля на стадионы? По всей стране? И послал Фурцеву, хотя Фурцева лично просила его за Большой!

Алешка не мог без сильной женщины рядом. Такой была его мама. И маму, после ее смерти, должен был кто-то заменить. Бесконечные споры с Елкой о сути времени, о том, что страшнее – смерть или мертвая смерть, когда о человеке быстро все забывают, ибо человек не оставил после себя хоть какой-нибудь след на земле… – эти разговоры порядком ему надоели.

Елка не любила телевизор. И вечерами в их квартирке работал не телевизор, а магнитофон. Играли Ойстрах, Маргарита Юдина, пели Барсова, Нежданова, иногда – Галина Карева…

– Как ты думаешь: когда Цурюпа от голода в Кремле в обморок упал, он… почему упал?

– Нарком?

– Нарком продовольствия. По-нынешнему – министр.

– Продовольствия?

– От голода.

– Упал?

– Упал.

Елка хмыкнула:

– Потому что дурак.

– А… дурак, значит?

– Конечно, дурак. А кто же?!

Марк Дейч, приятель Алешки, журналист с именем, всячески доказывал, что знаменитое «Завещание Даллеса» — это фальшивка. Возглавив в 1953-ем ЦРУ США, Аллен Даллес был весьма активен. Чего стоит, например, принятый Конгрессом в 1959-ом «Закон об освобождении порабощенных наций». Так американцы раз и на всегда (закон!) оправдали — в глазах соотечественников — участие своих вооруженных сил в любых международных конфликтах. По всему свету! Иными словами, «план Даллеса» — это совокупность различных спецопераций, военных и идеологических, по ведению «холодной войны» против «империи зла»: Советского Союза. А не какой-то конкретный текст, «переписанный» (якобы с оригинала) советским писателем Анатолием Ивановым.

«Окончится война, все как-то утрясется, устроится, мы бросим все, что имеем <… >, на оболванивание и одурачивание русского народа. Человеческий мозг, сознание людей способны к изменению. Посеяв хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности поверить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих союзников в самой России…»

Раньше всех о «плане Даллеса» сказал Борис Олейник в книге «Князь тьмы». И он, как раз, ссылается на Иванова, писателя-деревенщика, его роман «Вечный зов».

Герой «Вечного зова», офицер СС Лахновский, бывший жандармский ротмистр, говорит:

«Мы будем бороться за людей с детских, юношеских лет, будем всегда главную ставку делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать ее, сделаем из нее циников, пошляков, космополитов…»

Иванов наврал. Советская цензура, по его словам, якобы выкинула (с чего вдруг?) из «Вечного зова» текст самого Даллеса. И тогда Иванов… что оставалось делать?..  вложил «завещание» в уста Лахновского.

К слову: Иванов был главным редактором издательства «Молодая гвардия», где и вышел Олейник — с «Князем тьмы».

А Лахновский, – доказывал Дейч, – всего лишь повторял господина Верховенского в «Бесах» Достоевского:

«Мы пустим пьянство, сплетни, донос, мы пустим неслыханный разврат, мы всякого гения потушим в младенчестве…» – и т.д.

Алешка не понимал: какая разница, кто сочинил «Завещание»: Даллес или писатели-деревенщики, если все, о чем говорится в этом тексте, получилось:

«Окончится война, все как-то утрясется, устроится, мы бросим все, что имеем, все золото, всю материальную мощь на оболванивание и одурачивание людей!

Человеческий мозг, сознание людей способны к изменению. Посеяв хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти фальшивые ценности верить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих союзников в самой России.

Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного, необратимого угасания его самосознания. Из литературы и искусства мы постепенно вытравим их социальную сущность, отучим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино – все они будут изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства – словом, любой безнравственности.

В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху. Мы будем незаметно, но активно и постоянно способствовать самодурству чиновников, взяточников, беспринципности. Бюрократизм и волокита будут возводиться в добродетель. Честность и порядочность будут осмеиваться и окажутся никому не нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, животный страх друг перед другом, беззастенчивость, предательство, национализм и вражда народов, прежде всего ненависть к русскому народу – все это мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветет махровым цветом.

И лишь немногие будут догадываться, что происходит. Таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдем способ объявить их отбросами общества. Мы будем вырывать духовные корни, опошлять и уничтожать основы народной нравственности и расшатывать поколение за поколением. Будем браться за людей с детских лет, главную ставку всегда будем делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать ее. Мы сделаем из молодежи циников, пошляков, космополитов…»

Дейч был прав: «Завещания» не существует. А «план», точнее — планы, были. У Даллеса, например, в одном из его публичных, хотя и закрытых, выступлений был еще один «пункт», очень важный. Если бы Иванов был бы связан с КГБ СССР, с Филиппом Бобковым, он бы знал:

«Сперва будет делаться все, чтобы люди массово возвращались бы к вере в Бога. Затем станет инициироваться, начиная со школьного возраста, разделение людей по их вере. Разобщение даже внутри одной и той же веры, чтобы вызвать среди советских граждан настроение недоверия и вражды.

Появятся разные секты. В том числе — и откровенно провокационные. Будет разрушена вера в Христа, в его единое нравственное начало над всем православным миром.  

Дальше: на основе обсуждения в средствах массовой информации расхождений между верующими и неверующими, намечено организовать в СССР конфликтное изменение законов.

На бумаге Церковь будет все так же отделена от государства, а на деле произойдет глубокое внедрение в государственную деятельность религиозных обрядов и порядков, категорически неприемлемых для тех людей, кто по-прежнему стоит на позициях атеизма.

Это приведет к беспощадным распрям и кровавым погромам среди русских.

Как только в этой войне появятся первые убитые, Советский Союз неминуемо расколется на разные лагеря и — рухнет. Нет ничего страшнее религиозных войн!»

«Плана Даллеса» — нет. Не существует. Придуман русскими писателями (Иванову помогал молодой драматург Михаил Варфоломеев.

А планы — есть.

И какие!

– Глянь на Ростроповича. – Елка нервно сжимала бокал с вином.

– Зачем?

– Как зачем?! Помнишь Доминго: «Куда, куда вы удалились?» Их с Ростроповичем «левак». В Италии. Для отдыхающих. На «терме».

Соло – Доминго, за роялем – Ростропович.

…Да, Елка права. Партия Ленского – это не для Пласидо! Как Лемешев пел? Тихо-тихо. Со слезами на глазах. Предсмертная ария, до смерти — минута… — а Доминго пел так, будто хотел покорить стадион.

– Ты вспомни! Как Ростропович лизался с Доминго! Взасос! Он! С его — грандиозным — чувством музыкальной правды!

Пласидо отпел, Ростропович — хренак! чуть рояль не повалил! Рыдает… Пласидо — гений! Как он Ленского прокричал! И – целует, целует его, помнишь? Эндорфин попер. А с чего? С чего великого… так пырит-то? Он Лемешева забыл? Козловского? Это как?! Кто за пультом стоял в Большом, когда Гремина дубасил Нестеренко? А Атлантов был Ленским?

Елка жадно глотала вино.

– Просто с Доминго, блин, опасно ссориться. Вот и все! Ты ж сам говорил — индустрия!

Это правда. В январе 93-го, в Нью-Йорке, на следующий день после грандиозного «Самсона и Далилы» в «Метрополитен» (Самсон – одна из самых любимых партий Доминго), Паата Бурчуладзе, давний знакомец Алешки, настоящий друг, познакомил его с Доминго.

Алешка тут же договорился с «королем оперы» об интервью («два-три вопроса» – разрешил Доминго).

Паата тут же пригласил всех в итальянский ресторанчик — как раз, напротив «Метрополитена». В том доме, где у Доминго была собственная квартира.

Анжела, жена Пааты, стала переводчицей (Алешка говорил только по-русски). Перед тем как официанты принесли спагетти с разной морской тварью, Алешка задал первый вопрос.

Первый вопрос — всегда глупый.

Алешка спросил:

– Господин Доминго! Вы мафия?..

Был бы переводчиком Паата, он бы — великий дипломат! — скрасил бы ситуацию. Так бы перевел с русского на английский, чтоб Доминго а) не обиделся и б) Алешка не сходил бы больше с ума.

Но Анжела перевела все как есть, слово в слово.

Паата побледнел. Вот это удар! Догадал же черт подвести Алешку к Доминго. «Теневому» директору «Метрополитен-опера». Где у Пааты только-только наладились долгосрочные («стратегические», как он говорил) отношения с Левайном, главным дирижером!

Доминго, уставший и грустный, кивнул Алешке на диктофон:

– Выключи.

«Ну все, — подумал Алешка. — Сейчас Доминго встанет и уйдет!»

Вопрос о мафии был «по приколу». Алешка – фанат Доминго. Но Голембиевский — хорошо платил. Если в газете появлялось что-нибудь «вкусное».

Разве не вкусно:

– Господин Доминго! Вы мафия?

Если Доминго скажет: «Нет!», газета сверкнет заголовком: «Пласидо Доминго опровергает обвинения в мафии!» А если — ни ровен час! — согласится, еще круче: «Пласидо Доминго признает  связь с мафией».

Так делаются деньги!

Однажды журналист Сванидзе спросил – перед телекамерой – Горбачева:

– Михаил Сергеевич, который час?

Так он показывал зрителям, что интервью с Президентом действительно идет в прямом эфире.

Горбачев подумал и ответил:

– Спасибо, я уже пообедал…

Доминго поднял бокал и предложил:

– Пусть мой рассказ остается за этим столом, друзья мои! «Тайна сия велика есть»! Не моя тайна. Лучано!

«Какой он обаятельный, – подумал Алешка. – Правда: король!»

– У нас с Лучано, – продолжал Доминго, – всю жизнь не просто. Я вырос в Мексике.

Окраина мира. А Лучано – это север Италии, центр музыкальной Европы. Подруга детства – Мирелла Френи. От Модены до Ла Скала — 100 километров. От Модены до «Арена ди Вероны» —  тоже 100 километров.

А я? Кто я для Европы? – улыбался Пласидо. – Ковбой из старой сарсуэлы! Для Европы, для Италии, я – человек райка, хотя в Далласе, между прочим, я уже пел с Лили Попс. Она — в тот день —  прощалась со сценой. Потом – Израиль. Три года. Ад! Настоящий ад!

 Я, Анжела… – Доминго нежно, по-дружески дотронулся до руки Анжелы, – пел по десять спектаклей в месяц. Догадайся, Анжела, сколько мне и Марте платили евреи?

– Сколько? – заинтересовался Паата.

– 115 долларов. В месяц. В ме-ся-ц, — понимаешь? Одиннадцать долларов спектакль.

Одиннадцать – мне и одиннадцать – Марте.

– Даже советским платили больше… — изумился Паата.

– Три года, – воскликнул Доминго. – Три года, ребята!

Паата знал, что Доминго в Израиле жил впроголодь. Но чтобы Отелло Доминго стоил бы 11 долларов, это… это дикость, конечно!

Когда Бурчуладзе приехал в Европу, дебютировал в Ковент-Гардене, пел Рамфиса в «Аиде», не самая сложная партия, к слову, он получал – на руки – по 111 фунтов за спектакль.

220 долларов, как никак!

– Если я покину мир раньше Лучано, – продолжал Доминго, – он не приедет проститься со мной. Вот увидите! Если раньше уйдет Лучано, не приеду я.

Накопилось! Я не хочу, чтобы копилась ерунда. Но я понимаю Лучано. И я понимаю себя. Были ситуации, о которых невозможно забыть!

…Здесь, в этом итальянском ресторанчике, все знали Доминго. Редкий случай: он никуда не спешит (Левайн внезапно отменил репетицию). Сомелье подал бутылку почерневшего от времени «Приората». Доминго любил коньяк, но если пить вино, не коньяк, а вино, то только «Приорат» — великий «Приорат»!

Алешке страсть как хотел узнать, сколько стоит такая бутылка. За билет в Нью-Йорк и гостиницу 3*** платили «Известия». У него с собой были только 300 долларов командировочных. Но главная валюта – не доллары. Главная валюта — 80 баночек икры минтая, «рашен кавьяр», — Алешка прихватил их с собой.

Икра минтая — это настоящая валюта. Рабочая! С мгновенной «конвертацией»! Алешка гнал «рашен кавьяр» с рук. Заходил в бары (здесь, на Манхэттене, бары на каждом шагу), и предлагал: «рашен кавьяр». 10 долларов баночка.

Он же не уточнял, какой это «кавьяр»! Американцы доверчивы, американцы не сомневались, что «кавьяр» у Алешки – либо красный, либо черный, из Астрахани. И все (если задуматься) без обмана! Алешка честно говорил: «кавьяр». А то, что не уточнял — какой, это понятно. У него плохо с языками!

– Лучано прославился в Штатах, — говорил Доминго, попивая «Приорат». — А имя давали Караян, Клайбер и Шолти; все, что Паваротти имел до Майами, даже Ковент-Гарден, все было без лоска.

В Майами ставят «Лучию ди Ламмермур». Театр устраивает конкурс.

– Зачем? – удивился Алешка.

– Рынок, – объяснил Паата. – Поет тот, кто побеждает. Но за копейки. Иначе за те же копейки будет петь кто-то другой!

Доминго опять пригубил вино. Пил он медленно, со смаком, по глотку. Он и вино пил так, как пьют только коньяк — очень дорогой. Русские не понимают, коньяк — напиток не для тостов, водка — для тостов, даже текила — для тостов, а коньяк — нет, напиток гурманов, коньяк любит тишину!

– Провалился Лучано, – тихо продолжал Доминго. Он никогда не говорил громко. Даже, если сердился.

Берег голос? Конечно!

 – Самолет – поздно вечером. Отель – две звезды. Лучано сидит на улице, в кафе. И денег у него — только на чашечку капучино, а сам он был тонкий-тонкий, как зубочистка!

Паата слушал маэстро, затаив дыхание. Доминго все — и всегда — очень любили. Итальянская школа! В Италии нельзя быть «звездой». Италия — это не Америка. В Италии стыдно, недопустимо быть «звездой».

И Доминго не был «звездой». Никогда!

Потому что он действительно был звездой…

Ну а дальше, — говорил Пласидо, — все, как в кино. Вы не поверите! Итальянский «неореализм». И где? В Майами! Агенты, секретная служба. В черных котелках и со свистками в щеках. Несутся по улице, сбивая прохожих, за каким-то мальчишкой. А мальчишка удирает как сумасшедший, опрокидывая корзинки с фруктами.

– Правда, неореализм, – подобострастно улыбнулся Паата. – Италия Росселлини. 50-ые!

Доминго увлекся:

– Парень влетает за угол. Лучано уверен, парень — итальянец. Он сует ему ключ и кивает на отель. Быстро! Второй этаж, шестой номер!

Мальчишка взметнулся по лестнице.

Тут же подскочили полицейские:

– Где?!

Лучано показывает на ближайшую подворотню:

– Туда!

Двор проходной, полицейские запутались, а Лучано – хитрый: он еще с час, наверное, сидел за столиком с пустой чашечкой в руках.

А когда все успокоилось, спокойно поднялся в свой номер.

– Сэр! – мальчик дрожал от страха. – Вы спасли мне жизнь!

– Итальянец?

– Си!

– Бонжорно.

Мальчик заплакал.

– Вы позволите позвонить отцу?

– Валяй!

И через полчаса к этой сараюхе подлетают три затемненных джипа.

– Та-ак… — улыбался Паата, — та-ак…

Кажется, он все уже понял.

А вот Алешка ничего не понимал: совершенно!

– Кроме «Козы ностра», — объяснил Паата, — ни у кого в Майами не было джипов. Понимаешь? — он весело смотрел на Алешку, понимая, что сейчас будет самое интересное.

На самом деле там, где появлялся Алешка, всегда — и всем — становилось как-то неудобно. Было в нем что-то гадкое. Алешка часто повторял, в России — такое время, когда честные и бесчестные поменялись местами. Но ведь и Алешка занял чье-то место! С Паатой он был знаком давным-давно. С премьеры «Ричарда III» Робика Стуруа в Тбилиси. Паата был на премьере почетным гостем. А потом, на банкете, продолжавшемся — с коротким перерывом — почти двое суток, тамадой. С тех пор Бурчуладзе часто выступал в «Известиях». Давал интервью или надиктовывал  (как колумнист) колонку.

Глоток за глотком, Доминго выпил почти всю бутылку. И нисколько не опьянел!

Кто-нибудь видел — хоть раз в жизни — пьяного испанца?

А пьяного грузина?

– Открывается дверь, — улыбался Доминго, — и входит синьор Манчано. Преемник Аль Капоне! За его спиной охранники, «консильери», «капо»… – все были тут.

Первое, что сделал Манчано – двинул мальчику в зубы. Это был его сын!

– Украл?

– Мотоцикл.

Манчано бросил взгляд на Паваротти.

– Кто такой?

Паваротти испугался:

– Певец…

– Ты его спас. Зачем? Почему ты это сделал?

– Потому что он – итальянец…

– А где поешь?

– Уже нигде, синьор Мончано!.. Меня не взяли.

– В театр?

– «Лучия ди Ламмермур».

Мончано удивился:

– А голос есть? Спой что-нибудь!

И Лучано (куда деваться?) зафинтил:

– О солее мия!..

Крестный отец изумился:

– Ничего себе… И эти уроды тебя не взяли?.. Лео, – подозвал он своего «консильери». – Позвони уродам и спроси: они что? больные? может, их подлечить?

Паата засмеялся:

– Италия..! Италия..!

– И через десять минут, — продолжал Доминго, — сюда, то есть — черте куда, в отель две звезды, прилетает председатель конкурсной комиссии. Между прочим, итальянец. В годах!

Мончано небрежно кивнул на Паваротти:

– Ты его не взял?

– Я?

– Ты!

– Как не взял?! Господин Паваротти чего-то недопонял! В понедельник он поет Эдгара. Синьор Мончано, — может оставить ложу? Вы получите истинное наслаждение, сеньор Мончано, — старик беспомощно оглядывался на «консильери» и «капо», — обещаю! Завтра у господина Паваротти первая репетиция…

Алешка был ни жив ни мертв.

– С тех пор, журналист, – усмехнулся Доминго, глядя на Алешку, –  «Коза ностра» ни на шаг не отходила от Лучано Паваротти.

Скажи… — я сейчас понятно все объяснил?

И Доминго с усмешкой смотрел на Алешку.

Паата молчал, а Алешка глупо кивал головой: «Я все понял, маэстро… Я все давно понял!»

Так устроен весь мир, – скажет позже Паата. – Мы говорим: «деньги», подразумеваем «мафия». Мы говорим «мафия», подразумеваем «деньги»!

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии