Домой Мартиросян Арсен Беникович Книга 31

31

20
0

31

 

Егорка собрался в Москву. С единственной целью: убить Горбачева.

Если повезет, то и Ельцина, конечно, надо убить, но сначала — Горбачев.

В Ачинске его презирали больше всех.

«Что б он кос-с-тью подавился! – кричала Наташка, жена Егорки. – Что б ему получки на Первомай не было!»

На билет в Москву складывались шестью дворами. Кто пятерку внес, кто червонец. Народ не жмотился, только бабка Настасья, вдова, но она на одну пенсию живет, сын пьяница да и пропал где-то, какой год уже никто его не видел, так что к ней, к бабке, никакой обиды, грех обижаться, хотя полтинник она, 50 копеек, тоже внесла.

Во как достал всех этот черт пятнистый! Дело — великое, с этим все согласились, Горбачева давно макануть пора, что б сам бы, гад, перенес бы те страдания, какие сейчас у народа.

Ачинск — город сонный, как бы не существующий. Таких городов-деревень очень много в России; они — есть, но их как бы нет, на улицах — никого, даже пьяных, но пьяные здесь не шатаются, а лежат, в основном — у заборов. Работа, слава богу, пока есть, но зарплаты хватает разве что на полмесяца, потому как цены в лабазах прут беспощадно, сами продавцы удивляются: цифры сейчас — как живые, смеются над людьми, хохочут, друг друга — пинком вышибают, каждый ценник — как приговор, купишь селедку — так на хлеб не останется, а что за селедка без хлеба? И хотя во всех дворах огороды, а вокруг — лес и Енисей (лес всегда человека прокормит), все равно нищета! Народ обессилил. И опять покатился вниз, в допетровские времена, когда жизнь в России была настолько ужасной, что за нее, за эту жизнь, никто не держался.

Нищета ведет людей к дикости. Сначала народ на улицах перестал петь песни. Прежде — всегда развлекались, особенно — в 60-ых: взявшись за руки, парни с гармошкой и девчонки, нарядно одетые, спокойно гуляли по Ачинску и песни неслись отовсюду. Сейчас — могильная тишина. Если молния ударит вдруг в стадо коров, что с ними будет, с коровами? Главное сейчас — побыстрее добраться до дома: мелкое хулиганство сразу переходит в крупное. Не украдешь — не прокормишься, кто первый схватит — тот и сыт!..

Горбачев, Горбачев, — горе ты наше, горе горькое, всенародное! Они ж с Ельциным — из одного помета. При такой дебошне, как нынче, нет рабочих рук, которые занеслись бы работать. Опустились руки! У всех опустились. Но ежели Горбачева с Ельциным придавить, у власти встанет нормальный человек, потому как не захочет он быть ни Горбачевым, ни Ельциным: рассует по тюрьмам кооператоров, чтоб над заводами не измывались и вернет людям дешевую водку.

Ельцин — он же не только лицом медный, но и душой, смотришь на него, и — тяжело становится, как перед смертью. Да и ума он среднего, сам верит незнамо во што, а это — верный признак идиота. Если б Егорка мог бы, он бы сам стал — для всех — судьей и давал бы таким, как демократы, по году тюрьмы — за оскорбление чувств верующих в рубль. Как же Егорка любит правду, Господи! Над ним ведь весь город потешается, а он, если кто врет, особенно — начальники, становился как ненормальный. За правду, Егорка мог бы и нож из-за пазухи вынуть, вот только нет у него ножа, не из этих он, а из нормальных, а был бы — так вытащил!

Олеша, долборез, тоже насмешничал над Егоркой: с его-то рожей – и в Москву! — Ну и смейся, раз начал: что б спасти комбинат от назаровских, душить надо двоих, Горбачева и Ельцина, потому что если жизнь не переосуществится сейчас в нормальную колею, когда водка была 3 руля 62 копейки, а назаровских не было, народ не выживет, народ от такой жизни быстро идиотом сделается.

Пустынным будет этот край, как после войны, когда здесь, в Ачинске, одним «универсалом» и коровьими упряжками (в Критово и Тарутино на людях пахали) засеяли всего-ничего — 2 процента довоенной площади. Ни одного дома, ни одной избы не поставили, не кому было, не кому и не с кем, да и сейчас не слышно — где? — стукотни топоров…

Егорка доходчиво объяснял Олеше, почему им, народу, полагается как можно скорее убить Горбачева. Все ж от него идет. А от кого же еще, ведь не было Горбачева — и жизнь нормальной была.

– Водка бу как при Брежневе, – говорил Егорка. – Понимаешь ты… аль нет?..

Олеша ничего не понимал, смеялся только. Конченый он человек, от него всегда чем-то воняет, то самогонкой, то керосином, но три рубля Олеша дал. Скрежетал, скрежетал, но дал, не то Егорка бы не отстал: дело-то всенародное!

…Красноярье – самый центр России. Земли отсюда — вокруг поровну, что до Бреста, что до Магадана. По три тысячи верст. — Да, если он, Егор Иванов, не спасет комбинат от назаровских, его уже никто не спасет, даже Иван Михайлович. Первый рухнет с дробью из-под куста, ведь человек из Москвы, дружок его, академик, не ради же словца про трупы сказал?

У Егорки тогда чуть слеза не пробилась. Если в Чуприянова пули насадят, Ачинску — сразу конец. Когда назаровские во власть пролезут и начальством станут, они тут же весь комбинат в деньгу превратят, на металл разрежут, все цеха пойдут на металл, не то он взорвется, поди, и всю округу отравит — в чужих-то руках!

А Олеша упрямый — убиться веником! Зато смешной, особенно если танцует. Он когда особенно пьян (а пьян он всегда), в пляс идет. На полном галопе бутылку на голове удерживает. И — образованный, «Комсомольскую правду» любит, хотя башка у Олеши — вечно не мытая и матом он надрывается через каждое слово.

– Все пропало, – доказывал Олеша, — Горбачев — уже не в раскладе и дело — не в нем, сучье вымя, а в Ленине. Это, Егорий, все Ленин изгадил! Правители всегда против людев. Они ж тока в пользу себя правят. Если б Ленин этот по-честному жил и на царя не умышлялся, так содрал бы, значит, с башки своей кепку и залез бы на танк какой иль на броневик: так, мол, и так, господа народ, сам я  — не здешний, из-за границы приехал, обычаев ваших — не знаю, живу у моря, в шалаше…

Егорка взял бы Олешу с собой, ему в Москве напарник нужен. Но Олешу — нельзя, он, горючевоз, сразу там в запой уйдет. Да так уйдет, что и не сыщешь потом, ясное дело, Москва ведь больше чем Ачинск, раз в десять больше, а может — в пятнадцать.

Егорка, конечно, тоже пьет, но он пьет не так, как Олеша. Тот пьет по-свински, а Егорка — для души, как каждый русский.

Если б жизнь у нас получше была и если б горя в этой жизни было б поменьше, многие в народе без водки бы обошлись. Просто водка — это тепло для души, а в Сибири, где лютый холод, где в иной год даже пшеница не поднимается, и где без бутылки ты вообще никуда не доедешь, потому как гостиницев нету и ночевать-то в поле приходится, на телеге… — как же в Сибири без водки? — Все кричат: русские пьют, русские пьют! Что ж тогда никто про дороги не объясняет? Правду не скажет — есть такие земли, где без водки — никак? А земли — это ж разве не от Бога идет? Разве это не Его воля? Такие земли? И такие просторы?..

Соседи над Егоркой установили контроль: купил он билет аль не купил? Торопыги какие! Егорка — не торопился. Такой у него характер: все обдумать и взвесить, тысячу раз посоветоваться. Только с кем? Наташка — какой день пьяная, запой у нее, ноябрь для Наташки — всегда плохой месяц, в небе ведь тучи свинцовые, как синяки на лице, а Наташка когда тучи, когда дело к зиме, всегда пьет. Врач говорит, это цикл такой и помочь не возможно, значит переждать надо, просто переждать, у баб ведь эти циклы не лечатся. — На душе у Егорки было как-то понуро. Спасала, конечно, Великая Цель, Горбачев. И другая цель, но поменьше — Ельцин. Да только тревожно как-то: вдруг он не справится? А если справится, то в тюрьму загремит?

За Горбачева, между прочим, и отсидеть не стыдно, много за него не всыпят, наверное, он же всем, всей стране жизнь обосрал, вибрирует, сука, перед людьми, как змея под дудочкой, но ведь Ельцин — еще глупее. Откуда он на нашу голову? Народ, похоже, этого Ельцина из себя выплюнул. Кто ж знал, что слюна до Москвы долетит? До самого Кремля? Сказал бы сразу, как цены поднимутся в его владычество… — так нет же, нет, Ельцин рычал, что жизнь у нас лучше станет, а она все хуже и хуже становится, с каждым днем.

Короче нужен нож или автомат. Так ведь вопрос-то — все тот же: на атасе кто встанет? Олеша не надежен. А кто тогда? Ямщик вон, в степи замерзал, бедолага, а рядом с ним все равно товарищ был, потому что по России нельзя в одиночку, не докричишься, если что, если беда придет, поэтому люди и жмутся, наверное, по городам, друг от друга хоронятся, ведь самое страшное на земле — это человек!

Да уж… — понуро и грустно. Цель-то великая, Егорка почему-то думал, не сделает он — так ведь никто больше не сделает, все сейчас трусы, если б могли и хотели — уже бы сделали, а раз не сделал никто, значит сделает он, только… как? Егорка решил снова, еще раз посоветоваться с Олешей и пригласил в их компанию Борис-Борисыча – самого умного в Ачинске мужика.

Третьим. В России любят, когда на троих!

Егорка считал, что в его домике встречаться не безопасно. Он ужасно боялся прослушки: не так давно по телевизору показывали какие-то «жучки». Какой-то мужик говорил с экрана, что у Сталина вся страна была в этих «жучках», поэтому сам Сталин спокоен был как удав. — Но и пить  (под разговор) тоже надо с умом! Если — в «Огнях Сибири», никаких денег не хватит, там одна бутылка — как две. Егорка выбрал фабрику-кухню при комбинате, хотя он здесь обычно не пил: контингент вокруг очень плохой, — съездюки. (То есть — заезжие.) Зато горячее на фабрике-кухне подавали аж до девяти вечера. Водку народ всегда приносил с собой, а если не хватало, то тетя Нина, буфетчица, отпускала в долг, всегда — по-божески, разве что — с учетом ежедневной инфляции.

У входа на фабрику-кухню красовался плакат: «Алкоголизм — это медленное умирание».

«А мы не торопимся!» — начертил внизу кто-то из пьяниц.

Перед тем, как подойти к фабрике-кухне, Егорка долго кружил по улицам. Он боялся «хвоста».

– На отелю мы тебе скинемси, – заверил его Борис-Борисыч. – Ты через Питер поедешь?

– На хрена… Питер? — не понял Егорка.

– А я мечтаю в Питер сгонять. Там в музее, говорят, сушенный крокодил есть. Он же с сарай, поди, крокодил-то!

– Это как Ленин, наверное, — догадался Олеша. — Он ведь тоже как мумия.

Не давал ему Ленин покоя!

Егорка вздохнул.

– На хрена мумия? — не понимал он. — Все в Москве не по-людски!

– А еще Москва деньгу любит, — усмехнулся Борис-Борисыч. — На отелю мы тебе опять скинемси, так что — не сумлевайся. Есть условие. Горбачев сначала мне мое должон отдать. Всю деньгу мою, — понял? И делай с ним, шо хошь!

– А у него при себе-то денег не бу… – засомневался Олеша. — За начальство всегда кто-то исшо платит…

– Бу, не бу – шо за чмор?.. – перебил его Борис-Борисыч. – Стукнешь его, а я с кого долг получу? С какого-такого исшо?! Этот пыжик… Горбатый… знашь, скока мне должон?

– Скоко? – заинтересовался Егорка.

– До хрена, во скоко!

Первый стакан проходил — всегда — радостно и легко, с жадностью. Но что б в горле пожар не случился, надо тут же, следом, закинуть второй.

Пожар тогда идет уже по всему телу, а это — красота! Водка хороша лишь в первые десять минут, потом начинаются трудности.

Но какие это минуты!

Опьянев, Борис-Борисыч клонился Егорке в ухо:

– Горбатый, сука, должен мне… 36 ведер. П-понял м-меня, Ег-горий?

У него сейчас были глаза марсианина.

– Чего? – вздрогнул Егорка. – А?..

– 36! Я нормально считаю… – обиделся Борис-Борисыч. — Мне на свое хватит! По двадцать пять… считаю,  а не какие-нибудь там… ты-ры-пыры…

Он медленно, степенно допил свой стакан до самого дна.

– А в ведрах-то шо? – не понимал Олеша.

– Э-а! – Борис-Борисыч попытался подняться, но подняться у него не получилось. – Я как считаю?! — набычился он. — Я по-честному считаю! М‑-мне ж чужого… — н-нет… не в-возьму!

Борис-Борисыч заикался. Полностью оторванный (этим стаканом) от реальности, он, однако, вытащил из ватника (казалось, прямо из сердца) полурваный листочек школьной тетрадки.

Вокруг гудела и лениво переругивалась между собой фабрика-кухня. Дым стоял коромыслом, пьяные фразы и словечки повисали в воздухе: трезвых здесь уже не было.

– Глянь, Егор! — Борис-Борисыч победно оглядел все столики сразу. — От-где у меня справедливость!

Руки его затряслись, а в глазах было еще больше обиды.

– При Л-леониде Ильиче… – икал он, – я с з-зарплаты покупал аж 57 водок. Помнишь, Егорий, «Р-р-усская» была? С красной, бл, по белому? На эт… на эт… на-а-а ити-и-кетке?

Теперя, смотрим. Д-должность мне не прибавили, — так?

– Так, — уныло согласился Егорка.

– Д… д… д-денег тоже, — заикался Борис-Борисыч. — А я каж-жный б-божий день пыхчу на работе, хотя работа – не гондон, с оргазму не порвется. Тогда па-ачему, бл, с получки… я могу сичас взять токмо 14 бутылев?

Во, шо этот Горбатый, бл-л, — задрожал Борис-Борисыч, — этот вертибутылкин сделал! 57 м… м-минус 14… чистый убыток, бл, 40 б-бутылев с гаком!..

Егорка уже так растележился, что не соображал. Он понимал,  конечно, что у Борис-Борисыча есть какая-то шугань  своя к Горбачеву, но в чем там дело — не понимал.

– Не с-сука, а? – орал Борис-Борисыч. – Сам застрелю! – вдруг заревел он. – 40 с гаком! Кажный м-месяц! Это ж… диверсия! Он, бл, заклятый враг. Всего народа!

Смор-ри, Егорий, — он лез к нему с листочком тетрадки. — Горбатый этот в марте возник, 85-й, я  — проверял. А нн-ноне шо? Ноябр, — да? Знача, кажный год у меня недостача — 517 пузырев!

Я шо ж, бл, з-з-заслужил-л? – взвизгнул вдруг Борис-Борисыч. – Бывают, сука, злые шутки, к-кричал петух, слезая с утки! Скока он при власти сидит?.. Ш-ш… ш-шесть лет!.. Выходит, 36 в… в… в-в… введер, — икал Борис-Борисыч, — по 25 литров в кажном..?

М-м-море ушло, Егор! это, бл, не преступление?! Скажи, Олеша!  — тормошил он полуспящего Олешу. — Скажи, бл! А то убью! П-преступление?!

Борис-Борисыч зарыдал. А что еще может русский человек, если у него недостача: 517 бутылок водки?

Егорка дышал как бык, пытаясь въехать в эту оскорбительную математику. Нашмыгав слезы и размазав сопли, он вдруг окончательно пришел к выводу, что с Горбачевым надо кончать.

Тарелка с картошкой и котлетами, взятыми на закуску, стояла нетронутой.

– Во как этот хохол, Егорий, над русским нашим братом из… из-з-з изз-мывается, — выплюнул он и плечи его — задрожали.

Олеша, пытавшийся, вдруг, что-то сказать, внезапно вскочил, отбросил ногой стул и пошел неизвестно куда, задевая ногами соседние столики…

– И долго он б… б… о-ой… будет л-людей жечь? – плакал Борис-Борисыч.

А Егорка повеселел. В его глазах появилось, вдруг, какое-то неистовое, чисто русское озорство: он знал теперь, что ему делать!

Народ, выпивавший за соседними столиками, не обращал на него никакого внимания.

– Налей… – попросил он Егорку, — г-горит же все… На халяву, Ег-горий… — на халяву, понимашь? — и уксус сладкий!

Егорка пододвинул Борис-Борисычу стакан с водкой, но сам пить не стал.

– Зачем… Горбатый нас так..? А? Объясни…

– Жизни нашей не знают, – ревел Борис-Борисыч. – Потому и надежду отняли.

Он поднял стакан и закинул в рот сразу всю водку. Не пролилось ни капли. А еще говорят, русские не умеют пить!

Такой злобы, как у Борис-Борисыча, Егорка никогда прежде не видел. От гнева, у Борис-Борисыча тоже потекло из носа, — водка, видать, была говенная, не водка, а черте что, от такой   дури всегда прет грозная отрыжка. Он набычился, провел по носу рванным рукавом и, вдруг бессмысленно уставился на свои кулаки, лежавшие на столе рядом с тарелкой.

Егорка тоже думал о чем-то. И сам не понимал — о чем…

– Горбачев-то… прячется, поди, – изрыгнул из себя Борис-Борисыч.

– Прячется, конечно, – согласился Егорка. – В-выпьем?

Борис-Борисыч не ответил. Не смог. В водке, все-таки, есть огромный недостаток: от вина люди пьянеют красиво и медленно, а водка, сволочь, сразу подрубает под дых.

Егорка пододвинул к себе котлеты с пюре. Картошку съел, к котлетам даже не притронулся: они были синего цвета.

– Прячется, прячется, — повторил он. – С-суки всегда прячутся…

– Ты, Егорий… м-ме-ня… да?.. – вдруг крикнул Борис Борисыч.

– Ув-важаю, – успокоил его Егорка. Его язык тоже заплетался

– Знача бросай тогда это дело! Никто нас не зас-щитит. Пропас-шие мы.

– Па-чему?

Голова Борис-Борисыча все время падала на стол, но пока — держалась.

– Мужика нет…

– А кто нужон? – не понял Егорка.

– Сталин, брат. Такой, как он… п-пон-нял меня? Он забижал, потому что грузинец, а грузинцев тоже все обижали, но забижал он тока тех, кто с ним рядом был, а таки, как мы — жили как люди!

А сча мы – не люди… Все, кончились мы как люди. В Рассии люди кончают-ся… — п-поним-маешь м-меня? Говно мы все! — Борис Борисыч старательно выговаривал сейчас каждую букву. —   Выиграт в Роси-рос-сии… тока тот, кто сразу со… со… обр-р-азит, что Россия… это ша-башка уже; любая блудяга к нам с лихом заскочит и тут же, с-сука, з… з… з, бл… з-заколотит на на-ших горбах…

Борис-Борис не справился, все-таки, со своей головой и она рухнула прямо на стол.

– Они б-боятся нас… – промычал он. – А нас б-больше нет! Кончили нас! Кончали, кончали… вот и кончили, с-сука…

Через секунду он уже спал. Это был совершенно мертвый сон.

Водка вдарила и по Егорке. Столовая свалилась вдруг в его глазах куда-то набок и поплыла, растворившись в  тумане. Буфетчица тетя Нина достала старый, при катушках, магнитофон, и в пьяный, отвратительный воздух столовой ворвался — вдруг — задушенный голос Вадима Козина:

                                                 Магадан, Магадан,

                                                 Чудный город на севере дальнем,

                                                 Магадан, Магадан,

                                                 Ты счастье мое – Магадан…

Как Магадан может быть счастьем?..

Кто-нибудь объяснит?..

Егорка схватил стакан, быстро, без удовольствия допил его и все-таки принялся за холодную котлету.

– Ты че, Нинок… котлеты на моче стряпаешь? – кричал кто-то из зала.

Тетя Нина широко, по-доброму улыбнулась:

– Не хошь – не жри!..

– Тогда деньги вертай! – не унимался кто-то.

– Во, нахрап… – добродушно усмехнулась она. — Накось-выкуси!

Сквозь полудрему Егорке почудилось, что возле него кто-то стоит.

Оказалось, вернулся Олеша. Егорка любил Олешу: он был два раза женат, каждый раз женился, по-пьяни, на дурах. А все, кто женится на дурах, не счастливые люди. В этом тумане, все ж и курят еще, он не сразу узнал Олешу: рожа у него была совершенно убитая, а шапка (он даже в столовой ее никогда не снимал) съехала на бок.

Говорить Олеша не мог — он что-то мычал и тыкал в Егорку листом бумаги.

– Че? – вздрогнул Егорка. – Че тебе?..

– Че? – взвизгнул Олеша. – А ниче! 32 ведра, п-понял? М‑моих!.. 32! Горбатый украл, — застонал он. — В-водки!

– Посчитал, што ль? — догадался Егорка.

Борис-Борисыч, удачно сложившийся пополам, вдруг смачно рыгнул и свалился на пол. Олеша рухнул рядом с Борис-Борисычем и вцепился в него обеими руками:

– 32! Слышь..? 32-а-а!..

Борис-Борисыч ничего не слышал. Его грязная голова послушно крутилась в Олешиных руках и падала, полумертвая, обратно на пол.

– Суки, с-суки, с-с-суки! – вопил Олеша.

Егорка встал и медленно, держась рукой за стенку, пошел к выходу. Дойдя до двери, он оглянулся: Олеша очень хотел встать, но не мог. И вдруг завыл — по-звериному…

И была в этом крике такая адская боль, словно взорвалось что-то сейчас в этом человеке! Егорка постоял в дверях и в этот момент — чуть не упал: он передумал  ехать в Москву, но от плана своего — не отказался.

Подписаться
Уведомить о
guest
0 Комментарий
Межтекстовые Отзывы
Посмотреть все комментарии